Адамово Яблоко Погодина-Кузмина Ольга

– Я понимаю, что меня, конечно, тут все посчитали занудой и синим чулком, – заявила Таня, обмахивая разгоряченное лицо салфеткой. – Но я больше не буду говорить на серьезные темы. Начну болтать разные пустяки, как положено блондинке… У меня как раз есть история про портвейн. Когда я поступала в училище, мы на собеседовании должны были читать басню и отрывок, а я вышла и так растерялась… А в приемной комиссии были почему-то одни мужчины, то есть преподаватели, как вы сейчас. И тоже все смотрят на меня и вдруг спрашивают: назовите, какие вы знаете сорта портвейна? Я что-то там пролепетала: «Три семерки», кажется… А самый старенький педагог, Владимир Самойлович, он у нас потом вел сценическую речь, говорит: «Девочка, а какой у тебя размер бюстгальтера?» А у меня уже тогда был четвертый… Я ответила, и они меня сразу отпустили. Думаю – всё, завалилась! А потом выходят и объявляют: принята. Я до сих пор не знаю, что они – поспорили между собой или хотели пошутить… И на самом деле портвейн – прелесть!

– А сейчас у тебя какой размер? – неожиданно спросил отцовский Ганимед.

Максим с интересом ждал момента, когда эта Олимпия раскроет рот.

– А у тебя? – с внезапной находчивостью парировала Таня.

– Хочешь померить?

– Игорь! – деланно изумился отец.

Тот захлопал ресницами.

– А что такого? Я тоже про смысл жизни.

– У кого в чем, – Таня передразнила юношу, похоже моргая глазами исподлобья.

Отвечая ей улыбкой, он приподнял и опустил плечи.

– Кстати, а почему бы нам не вернуться к нашей плодотворной дискуссии? – предложил Максим. – Для Тани смысл жизни – в творчестве, для твоего друга – в размере, а для тебя, папа?

– Боюсь, не закончится ли эта плодотворная дискуссия тем, что мне придется вас троих выносить отсюда на плечах?

– А мы больше не будем пить, – решила Таня. – Мы будем танцевать. Я так люблю эту мелодию! Георгий Максимович! Можно мне вас пригласить?

Отец галантно извинился.

– Простите, Танечка, я уже забыл, как это делается. Вот Максим вам составит пару.

– Ну я очень прошу! Только один раз!

– Я составлю пару, – вызвался вдруг Ганимед.

Отец воззрился на него, как пророк Валаам на ослицу. Таня тоже распахнула глаза, но парень уверенно поднялся, подошел, протянул ей руку.

– Я тоже люблю эту музыку.

Максиму с его места открывался весь уже почти пустой зал ресторана, разделенный эстрадой и круглой площадкой для танцев. Отец повернулся к столу боком, закурил. Официанты по его знаку начали убирать тарелки.

– Надеюсь, она не обиделась? Еще раз хочу отдать должное твоему вкусу – красивая девушка. И с характером.

– Спасибо, – кивнул Максим, глядя, как парень, обняв партнершу левой рукой, прижав к ее округлому свое стройное бедро, легко ведет ее в танце – раз-два, раз-два…

– Как ты, осваиваешься в новой должности? – спросил отец. – Если есть вопросы, я всегда готов помочь. Рад, что ты в команде.

Он говорил, то и дело возвращаясь взглядом к танцующей паре, рассеянно постукивая по столу портсигаром – раз-два, раз-два. Под лучом прожектора белое платье Тани и рубашка Ганимеда ослепительно сияли. Наблюдая, как они вышагивают по черно-белым вермееровским квадратам пола, Максим тоже вдруг почувствовал что-то, похожее на ревность.

– Он у тебя профессиональный танцор?

– Нет, – ответил отец рассеянно. – Я сам не ожидал.

– Ему ведь еще нет восемнадцати, мне сказали? Наверное, дорого тебе обходится?

Отец помолчал, потом спросил:

– Он тебе так неприятен?

– С чего ты взял? Напротив, даже забавно. Потом, о вкусах не спорят… Аве, Цезарь, аут бене – аут нихиль.

Отец поднял рюмку.

– Будь здоров.

Адамово яблоко двигалось под кожей, когда он глотал, – возвратно-поступательное движение, как в сексе – раз-два, раз-два…

Наконец Таня, обмахиваясь руками, упала на стул.

Ганимед, тоже раскрасневшийся, с испариной на лбу и подбородке, сел и налил ей и себе минеральной воды.

– Георгий Максимович, я хочу вам пожаловаться, – Таня наставила на юношу указующий пальчик. – Вот тут он все молчит и улыбается, а там меня нарочно сбивал с ритма глупыми шутками и дразнил… А я как корова на льду, пока привыкла, что его налево тянет… Воображаю, как это выглядело!

– Выглядело великолепно, Танечка.

Максим полюбопытствовал:

– И как же он тебя сбивал с ритма?

– А вот пускай сам повторит, что он мне там говорил! Почем два литра силикона и так далее…

– Ну что ж, больше не будем его приглашать в порядочное общество, раз не умеет себя вести, – произнес отец тем же тоном, каким отчитывал Максима в детстве: внимательно, насмешливо.

Было вдвойне неприятно – вспоминать эту его манеру и слышать тот же тон и слова в обращении к другому, постороннему, который отвечает на укор улыбкой и быстрым виноватым взглядом. В эту минуту Максим в полной мере ощутил, как отвратителен ему этот налаженный между ними беспроволочный телеграф взглядов, мимолетных касаний, приоткрытых губ. Ему вдруг захотелось стукнуть по столу ладонью, как делал дед, и крикнуть: «Прекратите этот цирк!»

Увидав, как к их столику подвозят тележку с чайной посудой и небольшим тортом, Таня забыла о своих обидах.

– Ой, мамочки, это в меня уже не влезет!

Отец поднял брови.

– Мы разве заказывали десерт?

Кому-то где-то Бог послал кусочек торта. Хотя грозился вместо дождя послать на них град, палящий огонь на землю их…

– Это комплимент от ресторана, – пояснил официант. – Наш фирменный торт «Маскарад». Для самой красивой пары вечера.

Максим посмотрел на отца:

– Ну что ж, снимем маски. Интересно, кто это самая красивая пара – мы или вы?

Таня хлопнула его по руке.

– Не примазывайся к нашей с Игорем славе!

– Нужно было мне идти в танцы вместо тенниса, – заметил Максим желчно. – Имел бы сейчас свой кусок торта.

– Ладно, с тобой я поделюсь. А вот Георгию Максимовичу не дадим. За то что он отказался танцевать…

Отец кивнул:

– Это справедливо.

– Что вы! – всерьез испугалась Таня. – Я же пошутила! Возьмите…

– Да нет уж, провинился – так останусь без десерта.

– Папа просто не любит сладкого, – пояснил Максим, отодвигая тарелку. – И я, кстати, тоже.

– Смотря какого сладкого, – пробормотал на это отцовский педик и непристойным движением языка слизнул крем с верхней губы.

Он явно дразнил Максима, и успешно – содрогнувшись от брезгливости, Максим обжегся чаем. Не замечая того что происходит, Таня вонзила ложку в торт:

– Какие вы счастливые! А я так люблю поесть. И так из-за этого страдаю! У меня есть четыре врага, с которыми я постоянно сражаюсь – четыре лишних килограмма… И безо всякого результата. Но я не сдаюсь! Интересно, если танцевать тут каждый вечер, всегда будут тортики давать бесплатно? Или дарят только разным парам?

– Мы можем меняться, – внес предложение Максим. – В общей сложности мы вчетвером можем заработать пять таких тортов…

– Шесть, – рассеянно поправил отец.

– А если еще добавить групповую пляску в различных комбинациях…

Губы и твердый подбородок отца сложились в усталую гримасу, но через секунду он вновь предстал застегнутым на все пуговицы отцовской снисходительности.

– Ты на чем приехал? С шофером?

– Сам на себе.

– Тогда я могу захватить… Или вы еще останетесь?.. Клуб же до утра?..

– Да нет, мы тоже поедем. Но я сам.

– Ну смотри. Ты выпил.

– Всего рюмку. Здесь недалеко.

Отец достал телефон.

– Как знаешь. Только будь осторожен. Леша, минут через десять мы выходим…

Таня оставила торт и подняла чашку с чаем.

– Георгий Максимович, я не успела, пока был портвейн, но все равно я хочу выпить. За вас. Спасибо вам за этот вечер… Честное слово, если бы я вас встретила раньше, я бы влюбилась в вас вместо Максима.

Он с некоторым принуждением улыбнулся.

– Благодарите себя, Танечка. Мне, в свою очередь, было очень приятно… Танцевали вы великолепно.

Максим, все сильнее раздражаясь на нее за бестактность, за бестолковый восторг, на себя – за свое раздражение, а на отца – за хладнокровие, заметил:

– Не много бы ты выиграла.

Отец пропустил и это. Не торопясь, закурил.

– На самом деле ваше, Таня, отношение к миру, такое открытое, показалось мне очень привлекательным. Может быть, вам удастся научить этой непосредственности Максима. А то он у нас философом в осьмнадцать лет, условий света свергнув бремя… Ницшеанский сверхчеловек, одним словом.

– Я постараюсь, – кивнула Таня с глупой серьезностью.

Максим ощутил новый прилив злости.

– К твоему сведению, я давно уже не увлекаюсь Ницше. И мне уже давно не «осьмнадцать».

– Ну прости, пожалуйста, – пожал плечами отец. – Хотя тут нет ничего зазорного. Ницше – это как свинка. Лучше переболеть в соответствующем возрасте.

– Я никогда этим не болел, – вскипел Максим. – Откуда тебе знать?.. Каждая философия стоит одна другой… По крайней мере у Ницше есть несколько идей, с которыми нельзя поспорить, ты сам им следуешь!

– Не исключено.

– Это очевидно! Я могу даже напомнить: без удовольствия нет жизни, борьба за удовольствие есть борьба за жизнь… Угрызения совести есть нечто, от чего можно отучиться, у многих людей их совсем нет в отношении действий, при которых другие их испытывают!

Отец поднял руки, пытаясь отшутиться.

– Не в ярости твоей обличай меня, и не во гневе твоем наказывай меня!

– Различие между добром и злом определяется мерой и устройством интеллекта… Как беден был бы человеческий дух без тщеславия!

– Там не про это, – вдруг перебил отцовский приятель.

Максим вскрикнул с досады:

– Где – там?..

– Там про то, что некоторые люди могут быть выше других и сами могут определять, где зло, а где добро, как им удобней.

Отец картинно взялся за голову.

– И ты, Брут? Только не Ницше!

– А чем тебе это не нравится? – воскликнул Максим, резко поворачиваясь к отцовскому любовнику. – Приятнее верить, что все произошли от одной обезьяны?

– Я не хочу быть выше других.

– Ты никогда и не будешь, сладкий мой, можешь не беспокоиться.

В пылу злости Максим не заметил, как раскачал стол. Теперь чашки и тарелки звенели в тишине.

– Ну-ну-ну! – запоздало пробормотал отец. – Остановись…

Лицо его как-то в минуту посерело и осунулось, как бывает в утреннем похмелье. Он взял с колен салфетку и бросил на стол.

– Остановись, пожалуйста… Третий час ночи, поздновато для философских баталий. Пора и честь знать. Пойдемте.

Они вчетвером остались последними в зале. Оркестр уже исчез с эстрады, только усталые официанты стояли в проходах.

Максим внезапно успокоился. Ему даже сделалось весело в первый раз за весь этот вечер. Он улыбнулся отцу.

– Платить не будем?

– Я уже расплатился.

– Может быть, пройдем через клуб? – неуверенно предложила Таня, которой, видимо, хотелось бросить прощальный взгляд на сливки стильной молодежи.

– Конечно, мне самому любопытно, – согласился отец. – Только там, наверное, тоже уже никого не осталось.

– Что ты, папа, там самый разгар.

Максим оказался прав – в клубе полным ходом шла вечеринка. Гремела музыка, вращался лазер; под лучом платье Тани и рубашка Ганимеда начали ослепительно вспыхивать, затемняя лица и руки, каждую секунду обращая их в негативы моментальных, один за другим сделанных снимков. Вращался пол. Невнятные лица всплывали в водовороте и тут же пропадали.

– Может быть, правда еще останемся? – закричала Таня, оборачиваясь.

– Нет! – крикнул Максим в ответ.

– Почему?!.

Одно бледное лицо с бородкой вдруг застыло прямо в воздухе, и она прянула, вздрогнула, натянула вожжи.

Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца…

Максим обнял ее сзади:

– Идем…

Она подчинилась его мягким подталкиваниям, на ходу оборачиваясь:

– Пока!! Звони!! Я во вторник буду в джаз-клубе!!

На улице сильно похолодало, но все они, даже Таня, глотнули воздуха с удовольствием и с облегчением.

– Какой-то сегодня вечер встреч! Это Гриша, я тебе про него говорила, он режиссер…

Растрепанный Гриша выскочил за ними.

– Можно тебя на два слова?

Таня испуганно оглянулась.

– Ради бога, – разрешил Максим.

Навстречу им по ступеням поднимался другой человек с бородкой, в блестящих ковбойских сапогах, в переливчатой, тончайшей лайки куртке с бахромой.

– Какие люди, – проворковал он, протягивая отцу обе руки. Они расцеловались.

– Здравствуй, Сережа…

– Просто по-человечески завидую – всегда с ним самые красивые в городе мальчики.

– Познакомься, это мой сын.

Тот конфузливо усмехнулся, но тут же нашелся:

– Язык мой – враг мой… я-то подумал – каких красавцев Георгий Максимович набрал в секьюрити. В таких и стрелять рука не поднимется. Обедали? В клуб заглядывали? Ну как?

– Сколько их, куда их гонят, что так жалобно поют… А ты – Мороз-воевода… С дозором?..

– Обхожу, обхожу владенья свои. И всегда он в блеске остроумия!

– Я сам себя выношу с трудом, Сережа.

Таня с виноватым, несчастным лицом слушала своего утопленника, тот размахивал руками. Отцовский юноша терпеливо ждал в стороне, дергая молнию на легкой курточке, поеживаясь от холода. Наглое выражение сошло с его лица, сменившись нервным беспокойством.

– Слышал, какие у нас рейтинги? – спросил его Максим. – Самые красивые мальчики в городе, говорят. А ты куда обычно ходишь? По «голубым огонькам»?

Тот покачал головой.

– Нет. Я в гей-клубе был только один раз. В Барселоне.

– Это папа тебя возил в Испанию?

– Да, возил. В сентябре.

Максим вспомнил залитую солнцем веранду, белое вино. Бабье лето.

– Я смотрю, тебе с ним крупно повезло.

– Повезло, – согласился тот.

Максим сделал еще шаг вперед.

– А знаешь, я тоже люблю эксперименты в сексе… И моей девушке ты понравился. Может, нам устроить как-нибудь приватную вечеринку? Без взрослых? Сколько ты берешь за ночь?

Игорь молчал, не глядя на Максима, снова пытаясь застегнуть заедающую молнию на куртке.

– Ну, думай быстрее… Папа возвращается.

– Так давай и его тоже пригласим?

– Куда это тебя приглашают? – спросил отец, подходя.

Парень повернулся к нему.

– На вечеринку без взрослых.

Отец дернул щекой, изображая условную усмешку.

– Вот как? Взрослый, надо понимать, – это я?

Подошла Таня.

– Извините, я знакомого встретила… Это Гриша, он режиссер…

Отец быстро привлек ее к себе, поцеловал в щеку.

– Всего хорошего, Танечка. Смотрите за Максимом, чтобы без происшествий. – И, подавая руку Максиму, заглянул в лицо стальным взглядом. – Был рад увидеться. До понедельника.

Когда они с Таней отъехали от клуба, Максим спросил:

– Ну, и что твой Федор Комиссаржевский? Люди, львы, орлы и куропатки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде?

– Перестань, – пробормотала она.

– И те, которых нельзя было видеть глазом…

– Ну я прошу тебя, Максим!

В голосе ее звучала неподдельная обида.

– Что-то случилось?

Она помолчала.

– Нет, все здорово… Все замечательно. Твой папа замечательный. Похож на Джорджа Клуни…

– Да, ему бы пошла роль Бэтмена. «Дорогая, я не создан для семьи. Во мне есть что-то такое, чего ты не знаешь».

– Мужчины, наверное, все не созданы для семьи.

– А как тебе папин бойфренд? Занятное создание. Этакий ангел-олигофрен. Отвратительно, конечно.

Максим резко рассмеялся, чтобы заглушить фальшь в собственном голосе.

– Почему отвратительно? – удивилась Таня. – Ты же и раньше знал?..

– Да, знал, но это было где-то там… Вроде шутки, понимаешь? Развлечения пресыщенного человека. Раньше он никогда не выводил их открыто, не сажал с нами за один стол! Пойми, я миролюбив, как папа римский, я ничего не имею против геев-парикмахеров, модельеров и танцоров. Но есть определенный общественный статус, репутация… А он не видит, не понимает, что смешон!

Таня пожала плечами.

– Он вовсе не смешон. Просто хочет быть свободным.

– Да к черту эту политкорректность! Насмотрелись все идиотских фильмов… Какая тут свобода, когда один платит, а другой продается? Просто он наплевал на всех нас – делаю что хочу, а вы думайте что хотите! Ему плевать, что мне стыдно за него, что мне отвратительно, что этому мальчишке семнадцать лет, а ему почти сорок пять!

– Ну и что?! – воскликнула Таня. – Им же хорошо вместе, это же видно! И никакой он не олигофрен. Нормальный парень, даже очень симпатичный. И, как мне кажется, во многом взрослее тебя!

– А, значит, я отлично угадал, что позвал его к нам третьим? Прекрасно, будем разнообразить наше сексуальное меню. Заодно и сам попробую, вдруг понравится? И берет недорого.

Таня отвернулась.

– Иногда ты бываешь такой неприятный… Со своими шутками. Такой циничный. И холодный. Как будто я тебя совсем не знаю.

– Холодно, холодно, холодно! – поддразнил он. – Пусто, пусто, пусто…

Она вдруг прижала к губам ладонь, готовая расплакаться.

– Что такое? – Максим остановил машину у обочины. – Ну-ка, прекрати. Что этот Мейерхольд тебе наговорил?

– Ладно, неважно, – она начала искать в сумочке салфетки. – Я сама виновата.

– Приревновал?

– Он просто сказал, что я… связалась с тобой ради денег… А это неправда.

– А чего ради ты со мной связалась? – полюбопытствовал Максим, чувствуя, что и в самом деле хочет услышать ее ответ.

– Не знаю. Иногда я вижу, что в тебе очень мало хорошего. Ты злой, бесчувственный, самовлюбленный, равнодушный… И я тебе нужна не ради меня, а для себя самого. Я же вижу, ты просто решил что-то доказать себе. Да, все это красиво – розы, умные разговоры, рестораны. Но я же чувствую, что тебе неважно. Что ты мог бы найти любую другую дурочку, чтобы ставить свои эксперименты…

Слезы у нее высохли, щеки горели. Максиму вдруг захотелось поцеловать ее.

– Поедем к тебе? – спросил он, прерывая сеанс доморощенного психоанализа.

Таня вскинула голову, в ее взгляде сверкнул вызов.

– Запомни раз и навсегда – я терпеть не могу самодовольных мальчиков-мажоров, которые уверены, что весь мир лежит у их ног. И что все женщины мечтают выйти за них замуж или хотя бы трахнуться!

– Разве это не так? – спросил Максим.

– Не так, – очень серьезно ответила она. – Я могу тебе это доказать.

Чувствуя новый прилив злости, но не разрушительной, а какой-то щекотной и веселой, Максим с силой притянул ее к себе и прижался ртом к ее горячим податливым губам.

Глава седьмая. Пигмалион

  • В дни молодой любви, любви,
  • Я думал – милей всего
  • Коротать часы – ох! – с огнем – ух! – в крови,
  • Я думал – нет ничего.
Шекспир

В конце октября начались первые заморозки, и Георгий Максимович снова уехал – в Москву, а оттуда в Европу, где собирался пробыть больше двух недель. В ожидании его Игорь впал в душевную летаргию, бесчувственный сон на ходу. По утрам, еще лежа в постели, разглядывая выцветшие обои и желтые занавески в своей комнате, он уже предчувствовал скуку будущего дня, тягучий ток часов бессмысленного бодрствования. Он почти физически ощущал, как в отсутствие Георгия из его жизни улетучивается магия, осыпается позолота. На звонки в далекие страны был наложен строгий запрет, а сам его взрослый любовник звонил нечасто, и наконец Игорь стал бояться, что одним ненастным утром проснется и поймет, что никакого Измайлова нет и никогда не было. Что есть только этот продавленный диван, ванная с текущим краном, растрепанный том Ницше на кровати отчима и безысходное прошлое, в которое он вернулся уже навсегда.

Страницы: «« 23456789 »»

Читать бесплатно другие книги:

Новый роман серии «Семейный альбом» переносит читателя одновременно в не столь далекое прошлое и дов...
Now the best-selling book of its kind has gotten even better.This revised and expanded second editio...
«Флоту – побеждать!» – этот приказ адмирала Макарова изменит историю Русско-японской войны. Ибо в со...
Вот уже более полувека И.В. Сталин остается главной мишенью для всех врагов России – ни один другой ...
Город населен демонами-оборотнями, успешно маскирующимся под личиной респектабельных бизнесменов. Но...
Эта книга волшебника, она приоткроет путь в мир путешествий во сне и больших возможностей нашей фант...