Тень Торквемады Гладкий Виталий
Он шел и нервно оглядывался. В прошлый приезд капитану «Ла Маделены» пришлось поупражняться в фехтовании с портовым сбродом, и теперь он с трепетом ожидал, что может встретить кого-нибудь из тех, кому он испортил шкуру. Ему вовсе не хотелось закончить жизнь на амстердамской брусчатке, тем более, что впереди его ждала хорошая прибыль и новые торговые горизонты. Проходя мимо Аудекерк, он истово перекрестился и мысленно попросил святого Николаса посодействовать в дальнейшем плавании.
За многовековую историю существования Амстердама у города сменилось много святых покровителей, но главным всегда оставался Синтерклаас — святой Николас. Этот святой прославился в IV веке. Как рассказывала легенда, он спас от страшной участи трех мальчиков, которых злой трактирщик хотел замариновать и посадил для этого в бочку с рассолом. С тех пор за святым Николаем и закрепилась репутация великого защитника маленьких детей. Кроме того, амстердамцы были привязаны к своему святому еще и за то, что он усмиряет бури, покровительствует рыбакам и торговле.
Первым делом решили посетить винный погребок. Пока два жуира добирались до района Ла Валлен, их начала мучить жажда и примитивная мужская зависть: встречные морячки, покидавшие юдоль пьянства и разврата, выписывали по брусчатке такие кренделя, что приходилось прижиматься к стенам домов, дабы случайно не оказаться на пути какой-нибудь развеселой компании. Ни Диасу, ни де Фариа не хотелось ввязываться в драку по столь ничтожному поводу.
Винный погребок оказался просторным и относительно чистым, хотя его вид снаружи совсем не предполагал присутствие гигиены даже в ничтожных количествах: обшарпанные стены, подслеповатые, давно не мытые оконца, хлипкая дверь, державшаяся на честном слове, грязные ступени, ведущие вниз (питейное заведение располагалось в полуподвале) и ржавая вывеска над входом. Она была изготовлена из металла и изображала кота, который держал в зубах толстую рыбину, весьма отдаленно похожую на сельдь. Погребок так и назывался — «Кот и селедка».
Обстановка погребка поражала пуританской скромностью — длинные дубовые столы, лавки, на стенах — кованые подсвечники и стойка, составленная из больших винных бочек. Потолок поддерживали массивные балки, почерневшие от времени, а пол был посыпан опилками, благо такого добра хватало — пилы на амстердамских верфях работали с раннего утра и до позднего вечера.
Климат в Нидерландах был мягким, а в Амстердаме — тем более. Зимы почти не было, и хозяин погребка решил не тратиться на такую роскошь, как отопление, то есть на сооружение камина. Ведь дрова, а тем более, древесный уголь, стоили немалых денег. Если на дворе становилось совсем уж холодно, то в стенных нишах устанавливались жаровни с тлеющими угольями.
Испанцы заказали себе дженевер, о котором Антонио де Фариа поведали пираты, промышлявшие в Северном море, и которых судьба неизвестно каким образом занесла на Гоа. Обильная закуска в погребке, как в тавернах и харчевнях, не полагалась — только сельдь в разных видах. Альфонсо Диас оказался прав — весь город был пропитан селедочным духом.
Погребок полнился моряками. Кого здесь только не было! Морские волки разных народов и национальностей, которые в это смутное время нередко сражались друг с другом, адепты разных религий и верований, разговаривающие на многих языках, тем не менее проявляли удивительную солидарность, когда дело касалось выпивки. В винном погребке царил дух морского братства и единения, невозможный при иных обстоятельствах.
Конечно, мир и благодать в погребке в любое время могла нарушить пьяная ссора, и тогда в ход шли не только кулаки, но и холодное оружие, однако это были всего лишь неприятные эпизоды, которые тушились всем сообществом, не давая пролиться большой крови.
— А что, вполне приличный напиток, — громко сказал Антонио де Фариа по-испански, когда ему принесли третью кружку дженевера.
До этого гуляки с «Ла Маделены» вели себя тихо и разговаривали вполголоса, притом на скверном немецком, который был в ходу среди нидерландцев. На этом настоял Альфонсо Диас.
— Тише! — зашипел на него капитан «Ла Маделены». — Говорите по-немецки!
— Послушайте, сеньор капитан, я уже язык сломал на этом собачьем лае. Мы кого-то боимся? Или мы находимся не в провинции Испании? Какого дьявола я должен склоняться перед этими пожирателями сельди?!
Антонио де Фариа явно нарывался на неприятности. Дженевер, несмотря на то, что не был сильно крепким, ударил ему в голову, и в идальго проснулся дух пирата и дебошира. Но ему не хотелось ссориться с Диасом, и он все же последовал его совету.
Тем не менее их диалог был услышан. Сидевшая за соседним столом компания притихла и обратила свои суровые взоры на испанцев. Но свою беду, Альфонсо Диас и Антонио де Фариа расположились рядом с инсургентами. Это были горожане, которые намеревались примкнуть к так называемым диким, или лесным гёзам. Голландцы были прирожденными моряками, но кораблей на всех не хватало, и многие стали уходить леса, спасаясь от преследований испанской стражи и инквизиции.
В компании находился и проповедник — костистый мужчина преклонных лет с лицом аскета и фанатичным огнем в глубокопосаженных глазах. По Нидерландам много ходило таких проповедников-краснобаев. В своих пламенных речах они бичевали распущенность и невежество католического духовенства, призывали реформировать церковь, обуздать испанскую тиранию и уничтожить ненавистную инквизицию. А заодно исполняли роль вербовщиков, подсказывая людям, куда нужно идти, чтобы примкнуть к отряду лесных гёзов.
— Испанцы, — коротко констатировал проповедник.
— Похоже, шпионы инквизиции, — добавил один из инсургентов.
— Собаки! — сказал еще кто-то.
Будущие гёзы переглянулись и поняли друг друга без слов…
Антонио де Фариа покидал винный погребок в прекрасном расположении духа. В конце концов он смирился с тем, что ему пришлось разговаривать на чужом языке. И даже начал напевать какую-то скабрезную песенку по-немецки; похоже, из репертуара морских разбойников.
Уже начало темнеть, и гуляки решили, что пора навестить «прекрасных дам». Они шли по улице Пейп, углубляясь в квартал с нехорошей репутацией. Кроме того, что в нем творилось сплошное непотребство, район Ла Валлен отличался еще и отвратительными запахами.
Впрочем, в Европе дурным запахом в те времена нельзя было удивить никого. Улицы городов — даже с виду таких чистых, как Амстердам, воняли мочой, гниющим деревом, крысиным пометом, бараньим жиром; из каминов словно из преисподней несло серой, а мимо бойни хоть не проходи, потому что ее отвратительный запах человека непривычного мог просто сбить с ног. Вонь витала над реками, площадями, в церквях, под мостами и во дворцах. Крестьянин вонял, как и священник, ученик ремесленника — как жена мастера, дурно пахло все дворянство, и даже от короля несло, как от дикого животного. Не помогали никакие ароматические средства и притирания, самые дорогие и изысканные, поэтому и от королевы несло так, будто под ее широкими юбками спряталась старая коза.
Тем не менее идальго и капитан не обращали на запахи никакого внимания. Для них они были как приправа к блюду, пахнущая мускусом. Немало походившие по морям, оба хорошо знали, что такое настоящая вонь. Когда матросы не моются неделями, в бочках начинает гнить солонина, а вода — зацветать, от запахов разложения и грязных тел хочется броситься в море и уплыть к ближайшему острову.
Отойти далеко от «Кота и селедки» им не дали. С десяток темных фигур в капюшонах преградили испанцам дорогу. Антонио де Фариа поначалу подумал, что это слуги святой инквизиции, но клич «Бей испанцев!» быстро вернул его на грешную землю. Нападавшие были вооружены в основном дубьем, и только несколько человек имели холодное оружие — ножи и короткие морские сабли.
Антонио де Фариа мигом протрезвел. Такие резкие переходы от состояния опьянения к готовности драться до последнего ему были хорошо знакомы. Пьянка была бичом пиратов. Каждую удачу они обмывали, притом напиваясь до беспамятства, и нередко охотники за морскими разбойниками брали их буквально голыми руками. Поэтому де Фариа выработал в себе инстинкт повышенной опасности, который не раз выручал его из сложных ситуаций. Несколько мгновений огромной концентрации всех внутренних сил, и пират становился трезв как стеклышко. Этому способу идальго научился у одного китайца-раба, за что потом Антонио де Фариа благородно отпустил его на свободу.
Идальго ударил, как змея, — молниеносно и неотвратимо. Он интуитивно выбрал самого опасного противника, у которого была сабля. Голландец охнул, схватился за раненый бок и упал.
Альфонсо Диас тоже обнажил шпагу, но он был менее ловок, чем Антонио де Фариа, и вскоре его начали теснить. Самое удивительно заключалось в том, что схватка проходила без особого шума; раздавался лишь звон и скрежет клинков, но никаких криков, тем более воплей слышно не было. Даже раненые только тихо стонали и старались убраться из-под ног дерущихся, отползти в сторону. И нападавшие инсургенты, и испанцы не хотели привлекать внимание стражи, потому что за драку им светил подземный каземат.
Схватка длилась недолго. Убедившись, что их противники весьма искушены во владении холодным оружием и что они им не по зубам, инсургенты разом отступили и бросились врассыпную. Только один из них, самый крепкий, — видимо, бывалый моряк — не захотел покидать поле боя. Он дрался весьма искусно, и в какой-то момент его тяжелый кутласс[46]выбил шпагу из рук Альфонсо Диаса будто она была легкой тростинкой.
Торжествующе рассмеявшись, инсургент замахнулся для последнего, смертельного удара, но неожиданно икнул и застыл словно изваяние. Диас, уже мысленно попрощавшийся с жизнью, увидел, что из груди противника торчит острие шпаги. Ничего не понимая, капитан беспомощно оглянулся на Антонио де Фариа, который в этот момент пинком под зад отправил последнего из нападавших в водосток. Пират забавлялся; он был в своей стихии и искренне радовался возможности хорошо размяться.
«Но кто же тогда мой спаситель?» — подумал Альфонсо Диас, совсем сбитый с толку. Ответ пришел незамедлительно. Человек, стоявший позади инсургента, выдернул шпагу, и тот упал. При неярком свете масляного фонаря, который освещал вход в чей-то дом, Диас увидел лицо… Педро Гонсалеса!
— Вы не ранены, сеньор капитан? — заботливо спросил боцман.
— М-м… Н-нет… — с трудом ворочая языком, ответил Альфонсо Диас.
Как Педро Гонсалес оказался на этой улице?! Ведь он должен быть на судне! Альфонсо Диас оставил его вместо себя.
— А, боцман… — Подошел Антонио де Фариа. — Вовремя. Эти портовые крысы нападают только скопом. Но мы хорошо их отделали. Жаль, что некоторые удрали. Можно было продолжать потеху. Трусливые мерзавцы! Не дали возможности повеселиться, как следует.
— Возвращаемся на судно, — сухо сказал Альфонсо Диас. — Увольнение отменяется.
Удивительно, но де Фариа спорить не стал. Мало того, поддержал Диаса.
— Верное решение, капитан, — с одобрением сказал идальго, вытирая клинок шпаги о труп поверженного инсургента. — Не стоит испытывать судьбу. Эти негодяи могут вернуться с подкреплением. А красотки подождут… до следующего раза.
Альфонсо Диас наконец полностью собрался с мыслями и резко спросил Педро Гонсалеса:
— Ты как здесь оказался? Или приказ капитана для тебя уже не закон?
— Закон. — Педро Гонсалес угодливо осклабился. — Простите меня, сеньор капитан. Мне захотелось немного прогуляться. Иду я и вижу, что на вас напали…
— Нам это уже известно, — перебил его Альфонсо Диас. — Еще раз подобное случится, спишу тебя на берег. В любом порту. Без выходного пособия. Пошел прочь!
— Слушаюсь, сеньор капитан!
Боцман исчез в темноте кривой улочки, ушел по направлению к порту. Идальго и капитан переглянулись, и Антонио де Фариа сказал, загадочно улыбнувшись:
— Однако шустрый у вас боцман, сеньор Диас. Ловко он проткнул этого увальня. — Де Фариа кивнул в сторону поверженного голландца. — Кстати, вы могли бы боцмана поблагодарить…
— Поблагодарю. Можете не сомневаться. Всему свое время, — чеканными фразами ответил Альфонсо Диас.
В его голосе прозвучало нечто такое, отчего у прожженного авантюриста холодок пробежал по спине. Он пристально посмотрел на капитана «Ла Маделены», хмыкнул, вложил шпагу в ножны, и они последовали за Педро Гонсалесом…
* * *
Однако вернемся к негоцианту Маринусу Ламберту. Почтенный отец семейства, несмотря на обильный ужин и хорошую компанию, вопреки обыкновению, спал плохо — часто просыпался, ворочался, несколько раз вставал и даже выходил в сад. Из головы у него не выходил визит инквизитора отца Игнасия и испанца, который представился купцом. Но герр Ламбер был весьма неглупым человеком и сразу понял, что сеньор Пинто не тот, за кого себя выдает.
Конечно, все купцы были в какой-то мере разбойниками. По молодости, когда он пытался сколотить первый капитал, и сам Маринус Ламберт грешил: подбирал все, что плохо лежало; в том числе не гнушался нападать и на суда иноземных купцов, которые плыли без надлежащей охраны. Но сеньор Пинто был птицей куда более высокого полета. Один его взгляд чего стоил. Когда Ламберт заглянул ему в глаза, купцу сразу захотелось достать кошелек. Похоже, шпага этому испанцу гораздо привычней, нежели гусиное перо и конторская книга.
Едва дождавшись утра, герр Ламберт отказался от завтрака, сел на коня и в сопровождении двух вооруженных слуг отправился за город, в поместье графа Эгмонта. Это к нему он вчера отправил посыльного, который вернулся с согласием графа на срочную аудиенцию.
Граф Ламораль Эгмонт был сама любезность. Он знал, что Маринус Ламберт очень богат и пользуется большим авторитетом среди нидерландского купечества. Это для графа было главным. Он и принц Вильгельм Оранский затевали смуту — хотели изгнать испанцев из Нидерландов — и помощь гильдии негоциантов была неоценимой.
Ламораль был сыном и наследником графа Яана IV Эгмонта, представителя знатнейшего рода Эгмонтов. Его мать, Франсуаза Люксембургская, будучи одной из последних в роде Люксембургов, передала сыну права на графство Гавере во Фландрии. Ламораль вырос и получил военное образование при дворе Карла V. В 1542 году он унаследовал владения покойного брата Карла, а в 1544 году женился на пфальцграфине Сабине из рода Виттельсбахов, которая родила ему двенадцать детей. В том же году граф Ламораль Эгмонт стал рыцарем ордена Золотого руна.
В рядах испанской армии Ламораль Эгмонт участвовал в победных сражениях при Сан-Квентине в 1557 году и спустя год — в Гравелине, где командовал испанскими силами. А в 1559 году графа Эгмонта назначили штатгальтером Фландрии и Артуа. Граф был молод — недавно ему исполнилось тридцать восемь лет. Мало кто знал, что предводитель морских гёзов Гийом де ля Марк был его родственником и ближайшим сподвижником.
Штатгальтер слушал Маринуса Ламберта с огромным вниманием. Ему вдруг пришла в голову мысль, что король Филипп, дабы подавить смуту в нидерландских провинциях, намеревается заполучить в союзники великого князя Московии Иоанна Васильевича. Тогда Нидерландам свободы не видать. Против двух таких сильных врагов гёзам не выстоять. Похоже, испанцы, выдающие себя за купцов, тайные послы Филиппа. А иначе как можно оценить помощь, оказанную им инквизиторами? Видимо, эта миссия должна прощупать намерения великого князя Московского, чтобы следующее посольство уже было обставлено с подобающей случаю торжественностью и пышностью.
— …Московия слишком лакомый кусок, чтобы на него зарились еще и испанцы. Нам достаточно соперничества с англичанами в торговле с русскими, — взволнованно говорил Маринус Ламберт.
Купец заботился о своем, кровном. Для него главным были барыши, и его страшил призрак упущенной выгоды. Граф Эгмонт даже поморщился, слушая его доводы. Торговля — дело важное, никто не спорит, но гораздо важнее не дать возможности Испании и Москве объединить усилия и окончательно подмять под себя Нидерланды. Король Филипп — жадная и хитрая бестия. Он вполне может уступить Иоанну Васильевичу какую-то малость, — например, беспошлинную торговлю на Балтике и в Северном море, чтобы забрать себе кусок пожирней. У испанцев сильный флот, а у московитов — армия. Против такого союза не устоит никто, даже Англия.
— Мы найдем нужного человека, который будет сопровождать испанцев в Москву, — сказал граф Эгмонт, когда герр Ламберт закончил свою пламенную речь. — Да, да, я не сомневаюсь, что у вас уже есть кандидатура, но в данном случае нужен не просто купец. Он должен узнать планы короля Филиппа. А это, согласитесь, весьма опасное и специфичное занятие. Что касается связей в Московии, то вы его просветите на сей счет и дайте верительные грамоты к нужным людям.
— Но ведь этот человек вряд ли в достаточной мере посвящен в хитрости купеческого дела…
— Вы так думаете? — Граф Эгмонт тонко улыбнулся. — Смею вас уверить, герр Ламберт, что в этом вопросе он может дать фору многим нашим купцам. Впрочем, вы скоро убедитесь, что я не преувеличиваю.
На этом аудиенция подошла к концу — граф Эгмонт куда-то торопился. Маринус Ламберт возвращался домой, несколько смущенный таким поворотом событий. Он надеялся послать в Московию одного из своих помощников, чтобы тот кроме слежки за испанцами заключил несколько торговых сделок, а теперь выходило, что граф Эгмонт ловким маневром перехватил у него инициативу и снимет пенки с той информации, которую принес ему Ламберт.
Как бы в унисон с невеселыми мыслями купца где-то ударил колокол, и его голос почему-то показался Маринусу Ламберту похоронным звоном.
Глава 7. Москва, ноябрь 1565 года
Фернан Пинто писал путевые заметки:
«…Двадцать восьмого июля мы вышли на берег Святого Николая. Здесь стоит небольшой монастырь, в котором живут монахи. Он весь выстроен из дерева. Монахи одеты в черные капоры, их церковь красива, но переполнена нарисованными образами и восковыми свечами. Дома их низки, с маленькими комнатками. Живут монахи отдельно, едят вместе, не учены, писать умеют, но никогда не поучают, в церкви торжественны, молятся долго.
Река, впадающая тут в море, называется Двиной; она очень велика, но с отмелями. На ней стоят Холмогоры и много красивеньких деревень с пастбищами, пашнями и водой. До Холмогор сто верст. В Холмогорах мы прождали три недели. Нам не позволяли ехать прежде, чем царь не узнает о нашем прибытии. Царь назначил одного дворянина встретить и проводить нас и наблюдать за доставкой нам провизии и всего нужного за его счет. Мяса и напитков отпускалось ежедневно на два рубля. А еще нам дали сто телег с лошадьми для перевозки товаров.
Холмогоры — небольшой город, весь построенный из дерева, не обнесенный стеной, с разбросанными в беспорядке домами. Население по манерам грубое, одевается крайне просто, за исключением праздников и свадебных дней. Жители, находя выгодным торговлю с англичанами, очень внимательны к ним. В этом городе англичане имеют собственную землю, пожалованную царем, и много хороших домов с конторами для собственного удобства».
Пинто писал, забыв о времени. Для него оно просто остановилось — слишком много новых впечатлений и наблюдений нужно было перенести на бумагу, чтобы ничто не забылось.
«В Москву мы приехали в начале октября. Москва — большой город; много домов деревянных, но есть и каменные. Почти при всех домах имеются свои сады, что придает городу живописный вид. В каждом квартале есть отдельная церковь благородной архитектуры. По главной части города протекает речка по имени Неглинная, на которой стоит множество мельниц. Царь живет в обширном и чистом Кремле, обнесенном высокой четырехугольною стеной из кирпича. Говорят, что стена эта толщиною в восемнадцать футов[47], но я не верю этому, она не кажется такой. Впрочем, этого не знает никто, так как ни один иностранец не допускается к осмотру стен.
По одну сторону Кремля проходит ров, по другую — река, называемая Москвой; она течет в Татарию и в Каспийское море. С северной стороны расположен нижний город; он также окружен кирпичными стенами и примыкает к стенам Кремля, который расположен на холме, имеющем около двух миль[48]в окружности. В его стенах шестнадцать ворот и столько же башен. Царский дворец отделен от остальной части Кремля длинной стеной. Все московские крепостные сооружения хорошо снабжены всевозможной артиллерией.
В Кремле находятся церкви, каменные и деревянные, с круглыми позолоченными куполами. На церковных дверях и внутри церквей — образа, покрытые золотом. Главные рынки тоже расположены в Кремле; для различных предметов разные рынки, всякое ремесло — само по себе. Зимой бывает большой рынок вне Кремля, на льду реки, где продается хлеб, глиняная посуда, ушаты, сани и прочее».
Фидалго отложил перо, выпил кубок вина и продолжил:
«Поначалу все складывалось как нельзя лучше. Спустя две недели после приезда в Москву старший подьячий посольского приказа, ведающий дела иностранцев, известил меня, что великому князю угодно, чтобы посольство Гишпании явилось к Его Величеству с грамотами короля. Я был очень доволен этим, и мы тщательно приготовились к приему. Мы — это я сам, Антонио де Фариа, и нидерландский купец-толмач Мартин Тромп. Когда великий князь (по-русски его звали Иоанн Васильевич) занял свое место, подьячий пришел за нами во внешние покои, где сидели сто или больше дворян, все в роскошном золотом платье; оттуда мы прошли в зал совета, где сидел сам великий князь со своею знатью, которая составляла великолепную свиту.
Они сидели вдоль стен комнаты на возвышении, но так, что сам великий князь сидел много выше их на троне и в царской короне на голове. Трон великого князя возвышался над полом на две ступеньки, и его убранство очень выделялось среди прочих блеском и великолепием. Вотканные драгоценные камни с удивительным искусством украшали его золотую одежду, а с плеч спускался плащ, сделанный таким же образом. Каждый палец украшали по два-три перстня с оправленными в них большими драгоценными камнями. Был у него и серебряный посох, похожий на епископский жезл, отделанный золотом и драгоценными камнями. Мягкие сапоги, загнутые наподобие клюва, также были украшены драгоценными камнями. На нем были две цепи, состоящие из чередующихся золотых шариков и больших драгоценных камней. Одна спускалась на грудь, а на другой, более короткой, висел золотой крест, длиной в ладонь, шириной в два пальца.
Перед великим князем стояли канцлер и секретарь. Когда поклонился великому князю и подал канцлеру свои грамоты, Иоанн Васильевич обратился ко мне с приветствием и спросил меня о здоровье короля, моего государя. Я ответил, что при моем отъезде король находился в добром здоровье, чего и государю Московскому желает (к сожалению, пришлось врать; король Филипп нас не принял и ничего такого не говорил).
После этого царь пригласил меня к обеду. Мое приношение — подарки короля Филиппа — канцлер представил его милости с непокрытой головой (до того все они были в шапках).
Первым подарком был массивный серебряный крест, украшенный великолепной чеканкой; в него вделали часть святого креста, на котором был распят Христос. Вторым было Евангелие, красиво изданное и украшенное, третьим — десять молитвенных шариков из драгоценных камней, оправленных золотом. Четвертым был хрустальный кубок, отделанный по краям золотом. И последним подарком была персидская сабля из стали «дамаск», с великолепными ножнами из черного дерева; их украшали золотые накладки и драгоценные каменья. Как мне показалось, сабля больше всего пришлась по душе великому князю.
Когда его милость получил мои грамоты, мне предложили удалиться. Мне было сказано, что я не могу сам обращаться к великому князю, а только отвечать ему. Итак, я удалился в комнату, где находился подьячий, и оставался там больше двух часов. Затем снова пришли за мной и повели меня в другую палату, называемую “Золотой”.
Палата была невелика. Стол, уставленный золотой посудой, был накрыт скатертью; на конце его сидел маршал с небольшим белым жезлом в руке. На другой стороне палаты стоял поставец с посудой. Отсюда я прошел в обеденную палату, где великий князь сидел не в торжественном наряде, а в серебряном одеянии с царской короной на голове. Корона была прекрасной работы. Ее изобильно украшали драгоценные каменья, а на верху короны был закреплен рубин величиной с большой боб. Корона была подбита прекрасным черным соболем, стоящим, как говорили, сорок рублей[49]. Великий князь сидел на кресле, поставленном довольно высоко. Около него не было никого, все находились в некотором отдалении.
Длинные столы были накрыты вдоль стен палаты; они были заполнены теми, кого великий князь пригласил к обеду. Все приглашенные были в белых одеждах. Посередине палаты стоял поставец для посуды, полный золотых кубков, среди которых стояли четыре чудесных жбана, или кружки, как их здесь называют. У поставца стояли два дворянина с салфетками на плечах; каждый из них держал в руках золотую чашу, украшенную жемчугом и драгоценными камнями. Это были личные чаши великого князя; когда у него появлялось желание, он выпивал их одним духом.
Что касается яств, предлагаемых великому князю, то они подавались без всякого порядка, но сервировка стола была очень богата. Все подавалось на золоте и не только ему самому, но и всем нам, блюда были массивными, а кубки тоже золотыми. Число обедавших в этот день я насчитал около двухсот человек. Прислуживавшие дворяне были все в золотых платьях и служили царю в шапках.
Прежде чем подали яства, великий князь послал каждому большой ломоть хлеба, причем разносивший называл каждого, кому посылалось, громко по имени, и говорил: “Иоанн Васильевич, царь Русский и великий князь Московский, жалует тебя хлебом”. При этом все должны были вставать и стоять, пока произносились эти слова. После этого церемониала внесли царское угощение из лебедей, нарезанных кусками; каждый лебедь был на отдельном блюде. Великий князь разослал куски приглашенным на обед так же, как хлеб, и подающий говорит те же слова, что и раньше. Затем Иоанн Васильевич начал рассылать напитки, и снова все слушали его стоя. Когда обед закончился, мы отправились к себе; это было во втором часу ночи…»
Дверь помещения, в котором находился Фернан Пинто, неожиданно отворилась, и на пороге встал Антонио де Фариа. Он был весь заиндевевший и дрожал от холода. Морозный воздух из неотапливаемых сеней потоком хлынул в комнату, вмиг заполнив ее от пола до потолка, и фидалго крикнул:
— Закрывай быстрее дверь! Бр-р-р… — Он зябко повел плечами.
— Если существует ад, то, по-моему, там стоят не котлы со смолой, под которыми жарко пылают дрова, а лютует мороз, — сказал Антонио де Фариа, приклеившись к печке. — О-ох, хорошо… Как эти русские выживают в таком аду?! Еще середина ноября, а лед на реке не просто замерз, он трещит от мороза. Но московитам все нипочем. Гулянки устраивают, строят крепости из снега, катаются на санках, шуты, и дети в сугробах кувыркаются, а в торговых рядах людей полным-полно.
В прошлом веке торговый люд, как русский, так и иноземный, съезжался в Великий Посад. Его центр располагался возле большого моста, к которому вели две улицы — Ильинка и Варварка. Приезжие гости вели торговлю сами или продавали товар оптом московским купцам. Вся прибрежная территория, так же, как и местность к востоку от Кремля, была обширным торговым и ремесленным центром Москвы. Здесь находились Нижние, Средние, Верхние торговые ряды и множество отдельных лавок.
В 1493 году, после очередного большого пожара, из Кремля выселили торговавших там раньше купцов. Они обосновались на площади перед Кремлем и на прилегающих к нему улицах. Самая крупная торговля сосредоточилась на перекрестках улиц, так называемых «крестцах». Гостиный двор на Ильинском крестце возник в начале XVI века. Поначалу он был деревянным. При матери Ивана Грозного, Елене Глинской, значительную часть Великого Посада обнесли каменной стеной и примкнувшую к Кремлю территорию стали называть Китай-городом. Значительную часть китайгородских строений составили торговые здания. Деревянный Гостиный двор на Ильинском крестце заменили каменным уже при нынешнем великом князе Московском Иоанне Васильевиче.
Обычно все иностранные купцы жили в Гостином дворе, расположенном на Ильинском крестце. Кроме того, они держали в Гостином дворе свои лавки, хранили товар. Но испанцев не стали селить в Гостином дворе. Все-таки статус у «гишпанских» (как их называли московиты) купцов в какой-то мере был посольским, хотя и с урезанными полномочиями. Им выделили отдельный дом. А в нем была изразцовая печка — для Москвы той поры диковинка. Фернан Пинто узнал, что этот дом принадлежал какому-то иностранцу, который то ли отбыл на родину, то ли ему отрубили голову за какие-то прегрешения перед великим князем.
— Как ты пьешь эту дрянь? — спросил де Фариа, понюхав кувшин, в котором осталось немного вина. — Русские мёды гораздо приятней на вкус. И хмельного в них побольше.
Вино испанцам и впрямь выдавали не ахти какое. Им по-прежнему полагался корм от государевой казны, но подьячий, занимавшийся поставками съестного и хмельного пития для «гишпанской» миссии, явно был мошенником и вором, потому что продукты часто привозили несвежие и в меньшем количестве, чем требовалось, а уж вино и вовсе оказалось ренским — дешевой немецкой кислятиной, хотя в списках значилось как романея[50].
Антонио де Фариа возмущался и хотел было пожаловаться на подьячего в Посольский приказ, но Фернан Пинто вовремя остановил его. Незачем наживать лишних врагов. К тому же вороватый подьячий оказался весьма полезным осведомителем. За то, что испанцы закрывали глаза на его «художества», он готов был поделиться с ними самыми свежими новостями и сплетнями. Иногда это были даже государевы тайны, за которые ему могли снести голову. Но уж больно любил подьячий звонкую монету, которой расплачивался с ним Фернан Пинто, — в качестве подношения и в знак большого уважения к его высокой должности.
— Перестань травить себя этой гадостью. — Антонио де Фариа достал из сумы, которая висела через плечо, сулею зеленого стекла. — Испей лучше брантвайн, как называют этот напиток немцы. А русские зовут его хлебным вином. У тебя есть чем закусить?
— Вяленая медвежатина и хлебец.
— Пойдет…
Де Фариа разлил хлебное вино по кружкам, и они выпили.
— Ух ты! — сказал Пинто. — Даже слезу вышибло.
Хлебное вино согрело кровь моментально. Антонио де Фариа снял овчинную шубу и ловко набросил ее на колышек, торчавший из стены.
— А где наш голландец? — спросил он, прожевав кусок жесткой медвежатины.
«Нашим голландцем» был Мартин Тромп.
— Мосты наводит, — коротко ответил Фернан Пинто.
— Это как понимать?
— Мне обязательно нужно получить личную аудиенцию у Иоанна Васильевича. Мы ведь так и не пообщались с ним как следует. Поэтому Мартин Тромп пытается через знакомых купцов выйти на боярина или какого-нибудь дьяка, вхожих к великому князю, чтобы они замолвили за меня слово.
— Не нравится мне этот голландец, ох, не нравится…
— Почему?
— Больно скользкий. Как угорь — не ухватишь.
— А купцы все такие. Тем не менее протекцию нам он составил. На наши товары торговый люд в очередь становится.
— Только никто не покупает. Цены ты задрал — выше некуда.
Фернан Пинто хитро ухмыльнулся и ответил:
— Так ведь наша главная задача — задержаться в Москве подольше. А товар не пропадет. Мы можем дожидаться солидного купца хоть до нового пришествия.
— Жаль, что иностранцам в Московии нельзя торговать в розницу.
— Увы, такие здесь законы…
Торговля в Москве процветала. Европейские купцы везли сюда серебро в слитках, сукна разные, сученое золото, медь, железо, зеркала, стальные ножи, ножницы, булавки, иглы, кошельки, вина; из Азии — шелковые ткани, парчи, ковры, жемчуг, драгоценные каменья. Из-за границы везли в Московию посуду и предметы утвари, пряности и специи, фрукты, вина, пиво, сельдь, соль, стекло и зеркала. А еще привозили квасцы, купорос, ртуть, киноварь, чернильные орешки, горячую серу, краски, сулему, буру, ярь, белила, мыло испанское, меха французских лисиц и выдр.
Из Московии вывозили в немецкую землю меха, воск, мед, конский волос, свиную щетину, гусиный пух, войлок, кожи и кожевенные изделия, говяжье сало, мясо, масло, лен и пеньку, гречу, льняное семя и растительное масло, канатную пряжу и канаты; в Литву и Турцию — меха и моржовые клыки; в Татарию вывозили седла, узды, холсты, сукна, одежду, кожи — в обмен на азиатских лошадей. Только оружие и железо не выпускалось за рубеж. Оружие — мушкеты, самопалы, алебарды, ядра, порох, формы для литья пушек и доспехи — ввозили; в основном, из Англии.
А еще западноевропейские купцы покупали в России в большом количестве продукты морского промысла и рыболовства: моржовую кость, ворвань, акулий и тресковый жир, кожи морских животных, икру, рыбу ценных сортов — треску, палтус, семгу. За границу направлялись мачтовый лес, лиственничная губка, кап — застывший березовый сок, солодковый корень, смола, вар, зола, поташ, алебастр и слюда.
В Москве испанцы заприметили много польских, литовских и английских купцов; датские, шведские и немецкие гости обычно торговали в Великом Новгороде, а турецкие и азиатские — на Мологе, где существовал обширный Холопий городок, ярмарка с православной церковью. Иноземцы обязывались показывать свои товары в Москве великому князю; он выбирал для себя, что ему нравилось, платил деньги и разрешал продажу остальных.
Испанцы доставили в Москву восточные пряности и специи, которые здесь особо ценились (гвоздику, имбирь, корицу, кардамон, шафран, мускатные орехи и черный перец), а также ладан, чернильные орешки, киноварь, белила и испанское мыло. Святая инквизиция знала, чем потрафить государю Московскому. Пряности в Московии ценились очень высоко и на них был большой спрос, особенно среди бояр и богатого купечества, не говоря уже про самого Иоанна Васильевича, не любившего пресную еду.
Кроме того, в Амстердаме загрузили еще и нитки немецкие, голландское сукно, гарус, кружева, бархат, камку и тафту. Эти товары принадлежали лично Фернану Пинто и Антонио де Фариа; они купили их вскладчину, за свои деньги, по совету бывалого Мартина Тромпа, который из кожи лез, только бы угодить испанцам.
Все дела иностранные купцы должны были вести с гостями[51], которые находились в фаворе у великого князя Московского и имели личные жалованные грамоты, предоставлявшие им различные преимущества: изъятие от путевых поборов, от всякого тягла и постов, право держать любое питье, покупать вотчины, свободно ездить в пограничные государства. Они были подсудны только царю. Гости ведали таможенными доходами, рыбными и соляными промыслами, они же закупали для царя товары и производили от его имени и на его счет торговые операции, а также заключали подряды с иностранцами.
Как выяснил Фернан Пинто, торговцы и простой народ относились к ним весьма враждебно за их взяточничество, притеснения, чинимые гостями более слабым, за их корыстолюбие. Пользуясь своим привилегированным положением, они могли производить более выгодные операции, чем рядовые купцы, подрывая им торговлю.
— Все это печально, но, надеюсь, ты расскажешь хоть что-нибудь хорошее? — спросил Фернан Пинто.
Антонио де Фариа побагровел от смущения и выразительно развел руками. У него было задание найти тайного тамплиера, принявшего русское подданство, имя которого выдал под пытками штурман «Ла Маделены» Жуан Алмейду. Однако все его потуги оказались тщетными — хранитель сокровищ Ордена Тампля словно в воду канул. Бывший пират даже нашел его московское жилище, но дом пустовал, а окна и двери были заколочены досками. На все расспросы соседи тамплиера только разводили руками: не знаем, не видели, не можем сказать.
В отличие от фидалго, который изучил язык московитов в Турции, общаясь с русскими невольниками, Антонио де Фариа был в Москве «немцем»; и не только из-за того, что так звали почти всех иноземцев, но еще и потому, что практически был немым — не знал ни единого русского словечка. Однако бывший пират быстро нашел выход. Он нанял в качестве толмача разбитного малого, который довольно сносно разговаривал по-немецки. Можно было подключить для поисков Мартина Тромпа, — так вышло бы дешевле, но Антонио де Фариа интуитивно ему не доверял.
Толмача звали Митька Бобер. Испанец кликал его Миткой — без мягкого знака в слове. Бобер был еще тем перцем. О себе он рассказывал скудно, в основном под хмельком, но даже из этих рассказов Антонио де Фариа понял, что Митька в свое время не гнушался разбойным промыслом и даже имел какое-то отношение к ушкуйникам, речным пиратам Великого Новгорода. Этот факт и подкупил идальго; он почуял в Митьке родственную душу.
Они познакомились совершенно случайно. Антонио де Фариа по приезде в Москву первым делом разузнал, где здесь можно хорошо выпить. Ему показали вполне приличную корчму, где подавали пиво, квас и разные меды, а главное, хлебное вино — бывший пират хмелел только от крепких напитков. Когда он подошел к корчме, оттуда кубарем вылетел невзрачный мужичишко в рваной поддевке явно с чужого плеча — она была ему велика.
— Ишшо раз узрю тебя в своем заведении, ей-ей, пришибу! — грозно сказал хозяин корчмы, седой, но еще вполне крепкий мужик, по виду отставной военный — он был одноглазым, и глаза его лишила не бодливая корова, а сабельный удар; бывший пират хорошо понимал в таких делах.
— Эх, Прокша, не любишь ты русских людей, — сказал мужичишко, вытирая кровь с разбитой губы тыльной стороной руки.
— А за что вас любить? Напьетесь и ну драки устраивать. Иди, иди, пока бока не намял.
— Может, попробуешь? — Мужичишко хищно оскалился; его рука потянулась к обувке.
— Но, но, не балуй! Засапожный нож — не игрушка. Враз попадешь в острог. Вишь, какой прыткий Аника-воин выискался… — Хозяин корчмы попятился и закрыл за собой дверь.
Антонио де Фариа принюхался и повеселел — запах из корчмы шел вполне приятный. Пахло жареной рыбой, медом и какими-то душистыми травами.
— Чертов литвин… — бормотал мужичишко, приводя в порядок одежду. — Пригрела его Москва, а он, вишь, какие кренделя мочит. Русских он не любит… Ужо я тебе припомню. Чего вытаращилси, немчура?! — вдруг вызверился он в сторону Антонио де Фариа. — Geh nach Schwanz!
Де Фариа опешил — ничего себе! Так далеко его никто еще не смел посылать. Он инстинктивно бросил руку к тому месту, где должен был находиться эфес шпаги, чтобы примерно наказать наглеца, но тут же и поостыл. Во-первых, оружие иноземным купцам носить запрещалось (только нож), а во-вторых, у него в голове вдруг проклюнулась интересная мысль — а что, если?..
— Ты знаешь немецкий язы? — спросил он вежливо.
— Допустим. Ну и что? — с вызовом ответил на немецком мужичишко.
При ближайшем рассмотрении он оказался совсем не старым, только сильно худым и изрядно испитым.
— Как зовут? — спросил идальго.
— Зачем тебе?
— Когда спрашивают — отвечай! — резко сказал Антонио де Фариа.
Наверное, мужичишко понял, что зашел слишком далеко в своей строптивости, тем более, что «немчин», стоявший перед ним, был похож не на купца, а на иноземного наемника, коих немало было при дворе великого князя. А с ними шутки были плохи.
— Митька… — буркнул мужичишко. — Бобер я…
— Вот что, Митка, у меня есть для тебя хорошая работа. Пойдешь ко мне в услужение?
— А что делать надобно? Ежели кули с мукой ворочать, то мне такая работа на хрен упала.
Антонио де Фариа, сам большой сквернослов, подивился умению Митьки Бобра так виртуозно ругаться на чужом языке.
— Я беру тебя секретарем, — съязвил Антонио де Фариа. — Читать и писать умеешь?
— А то как же. И считать тоже, — солидно заявил Митька. — Грамоте мы обучены.
Де Фариа был поражен, услышав Митькин ответ. В Испании не то, что чернь, но и многие идальго были безграмотными. Ученость была прерогативой монашества, духовенства и купечества.
— Я пошутил, — вынужден был сдать назад бывший пират. — Мне нужен толковый малый в качестве посыльного. А еще будешь толмачом.
— Дык я ить не мальчик, штобы козликом по городу скакать, — пробурчал Митька по-русски, а затем уже повторил по-немецки.
Упрямство так и перло из Митьки Бобра. Но Антонио де Фариа недаром много лет командовал буйным пиратским сообществом. Он умел усмирять непокорных.
— Что ж, если так, то прощай, Митка. Иди в Посольский приказ, там как раз место подьячего освободилось, — с насмешкой сказал идальго и начал подниматься по ступенькам, которые вели на крыльцо корчмы.
— Э-э, немчин! — испуганно воскликнул Митька. — Ваша светлость! Куда же вы? Я согласен!
— Другое дело, — сказал де Фариа, глядя на Митьку с жестким прищуром. — И запомни: будешь дурака валять, а тем более обманывать меня, выпущу из тебя кишки и тело псам скормлю. За все остальное не беспокойся. Будет тебе и кров, и еда добрая, и платье новое справлю, и плату положу честь по чести. Обижен не будешь. Ну что, не передумал?
— А как насчет выпивки?
— Только тогда, когда я разрешу, — отчеканил Антонио де Фариа. — Работу, которой ты займешься, нужно делать с трезвой головой. Но не переживай сильно по этому поводу — я и сам не дурак пропустить кубок-другой. Так что в этом вопросе мы поладим.
— Я согласен, — твердо сказал Митька после небольшой паузы. — Могу поклясться на кресте, что не подведу.
— Обязательно дашь клятву. Но это позже. А пока идем со мной. Выпьем за знакомство и отведаем тех яств, которые нам предложат в этой корчме.
Митька Бобер засиял, как новенький золотой. Как вовремя он врезал по сопатке тому верзиле из посадских! Сиди он тихо, Прокша не выбросил бы его на улицу, и тогда встреча с немчином не состоялась бы. Поставлю толстую свечку в церкви Святой Варвары! Нет, не одну — две свечи! Ей-ей! — решил Митька и, важно выпятив грудь, последовал за своим новым хозяином.
— Кудой снова прешь?! — накинулся на него Прокша, едва Митька появился на пороге питейного завдения. — Шшас кликну своих людей, пущай они те мозгу вправят.
— Скажи этому болвану, что ты со мной, — приказал Антонио де Фариа, который по выражению лица хозяина корчмы догадался, о чем он говорит.
Прокша опешил. Он тоже немного знал немецкий язык, поэтому понял, что сказал иноземец.
— Дык енто… как же так?! — Прокша в диком удивлении развел руками. — Ваша милость, — обратился он к Антонио де Фариа по-немецки, — не связывайтесь вы с этим басурманом! Он разбойник!
— Про то мне судить! — отрезал идальго. — А пока мечи на стол все лучшее, что у тебя есть. Да не забудь про доброе вино. И смотри, чтобы без обмана! А то подашь какую-нибудь бурду…
Так Митька Бобер оказался в услужении испанца. Нужно было отдать ему должное: на службе Митька преобразился. Он чертом летал по Москве, исполняя указания хозяина с удивительным рвением. Да вот беда — Степан Демулин (так русские перекрестили тайного тамплиера, у которого были французские корни) словно сквозь землю провалился. (На самом деле его звали Стефан де Мулен, как признался под пыткой Жуан Алмейду).
— А знаешь, меня посетила любопытная мысль, — сказал Фернан Пинто. — Что, если у этого Стефана де Мулена есть земля и поместье где-нибудь неподалеку от Москвы. Такое может быть?
— Вполне, — ответил де Фариа. — Возможно, там и хранятся сокровища. Но как найти это поместье?
— Придется еще людей московских поспрашивать.
— Опасно это. Как бы нас не приняли за шпионов. У великого князя московитов с лазутчиками и соглядатаями разговор короткий — на дыбу или народ повеселить, устроив медвежью потеху. Сказывали, что Иоанн Васильевич жесток и скор на расправу.
— И то верно… — Фернан Пинто задумался.
— Может, нашего подьячего подключить к поискам? В царской канцелярии ведь должны быть списки богатых людей. А этот де Мулен, судя по его московскому дому, весьма состоятельный сеньор.
— А вдруг подьячий донос в Разбойный приказ напишет? Мы хоть и в посольском чине, но Испания для Московии пока не столь важна, как, например, та же Англия или Нидерланды.
— Но мы ведь хорошо ему заплатим!
— Жадность таких людишек не имеет пределов. Он будет вымогать у нас деньги до тех пор, пока наша мошна не истощиться. А потом сдаст нас со спокойной душой.
— Это он может, — согласно кивнул де Фариа. — Еще тот пройдоха.
— Короче говоря, мы в тупике.
— Выходит, что так. Да ты не расстраивайся! Ведь мы не давали гарантий святой инквизиции, что обязательно найдем этого Стефана де Мулена. Да и как их можно дать, если Московия — это совсем иной мир, в котором другие законы? И потом, нам светит сорвать здесь неплохой куш. В Москве свои товары продадим, кое-что прикупим на обратный путь, наконец, Альфонсо Диас должен неплохо обернуться в Нидерландах. Поэтому, несмотря ни на что, мы все равно остаемся в большом выигрыше.
Кроме товаров, которые теперь уже компаньоны купили на свои кровные и привезли в Москву, они еще дали денег и капитану «Ла Маделены». Он должен был дожидаться их возвращения в Ревале. Ехать из Московии испанцы решили именно этим путем — как подсказали знающие люди, так было проще вывезти сокровища тамплиеров; если, конечно, они их найдут. Тоскливо болтаться целую зиму на рейде Альфонсу Диасу очень не хотелось, и он с большой радостью ухватился за предложение Антонио де Фариа сделать рейс в Нидерланды с русскими товарами, чтобы возвратиться в Колывань-Реваль уже весной.
Оборотистый Мартин Тромп быстро нашел русского купца, который довольно дешево (на думку голландца) продал кожи яловые, говяжье сало для изготовления сальных свечей, воск, канатную пряжу, деготь, рыбий клей-карлук и несколько бочек меда. Причина, по которой купец сбавил цену, лежала, что называется, на виду — приказчики Английской компании вообще скупали все за бесценок. Так что прибыль от этой торговой операции ожидалась весьма существенная — англичане все везли на свой остров, поэтому составить Альфонсо Диасу конкуренцию в Нидерландах не могли.
Едва Антонио де Фариа закончил говорить, как в дверь постучали. Компаньоны в недоумении переглянулись — кто бы это мог быть? они никого не ждали — и фидалго, немного помедлив, сказал:
— Милости просим! Входите.
Дверь отворилась, и в комнату важной поступью вошел подьячий. Звали его Афанасий Пуговка. Он был щуплым, худосочным, хотя ел за троих, в чем испанцы успели убедиться, однажды устроив ему знатное угощение. Обычно к ним он приходил одетый в темно-зеленую однорядку[52], изрядно потертую и подпоясанную кушаком. Сегодня же на нем была лисья шуба, покрытая камкой с серебряным кружевом и пуговицами из серебра, из-под которой выглядывал красный камчатый кафтан, шапка с меховой оторочкой и светло-коричневые сапоги с загнутыми носами, украшенные тиснением и вышивкой. Похоже, Афанасий Пуговка нанес официальный визит испанской миссии, подумал Фернан Пинто.
Он угадал. Отвесив церемонный поклон едва не до пола, подьячий торжественно объявил:
— Божьей милостью государь, царь и великий князь Иоанн Васильевич всея Руси, Киевский, Владимирский, Московский, великий князь Литовский и великий князь Русский Великого Новгорода, царь Казанский, царь Астраханский… — и так далее, и тому подобное, — приглашает послов гишпанских на царскую охоту. Она состоится завтра, после заутренней.
Едва подьячий начал говорить, Фернан Пинто и де Фариа встали и слушали его с подобающей важному моменту серьезностью и почтительностью, хотя фидалго сильно хотелось пуститься в пляс. Наконец-то! Свершилось! Он сможет пообщаться с царем Московии!
А там уже как Бог даст.
Глава 8. Непредвиденные осложнения
Федюня словно в воду канул. На звонки не отвечал, дома его не было, в забегаловках, где он обычно удовлетворял свою страсть к горячительным напиткам, Федюня не появлялся. «Мистика!» — думал обескураженный Глеб, бесцельно колеся по городу. Он уже приготовил для охоты за сокровищами тамплиеров все, что было необходимо: прикупил новые гидрокостюмы, заправил баллоны дыхательной смесью, запасся продовольствием и довел до ума ружье для подводной охоты.
Глеб в свое время купил подводное пневматическое ружье «Акула» отечественного производства. Купил — и положил на полку в мастерской. Все никак не доходили руки, чтобы немного поколдовать над ним. А Тихомиров-младший нутром чуял, что на этот раз без подводного ружья ему не обойтись. Глеб предполагал, что придется какое-то время пожить возле воды, потому как поиски клада могли затянуться, а значит, придется добывать еду самостоятельно, чтобы не отрываться на поездки по магазинам и не сильно светиться. И потом, какая еда может быть вкуснее свежей рыбы, запеченной на костре?
Что касается рыбной ловли на удочку, то Глеб и на дух ее не переносил. По его мнению, это была совершенно глупая трата драгоценного времени, забава для пенсионеров и бездельников, убегавших из дому от сварливых жен и рутинных домашних обязанностей.
Ружьишко было неплохим, — поршень в порядке, покрытие на «четыре» с плюсом — но ствол просил полировки, да и гарпунная система оставляла желать лучшего. Глеб просверлил в рукоятке сливные отверстия для воды, а пустоты заполнил пенопластом, на ресивер натянул чехол из трубного утеплителя — для плавучести, ствол отполировал и закрепил в надульнике новое направляющее кольцо из капрона. После этих доделок ружье начало бить дальше, точнее и управляться с ним в воде, по идее, должно стать легче.
Мысль о ружье торчала в голове, как тупая заноза. «Какого дьявола она там угнездилась?!» — раздраженно подумал Глеб и решительно свернул в тихий переулок. Он знал, что где-то здесь, в одной из старых пятиэтажек, живет пассия Федюни по прозвищу Зойка-Малина. Это была лихая девица, которая никому не давала спуску. Поговаривали, что она толкает краденое, но за руку ее никто не поймал, поэтому Зойка все еще была на свободе и шикарно проводила свободное время. Впрочем, она была свободна все двадцать четыре часа в сутки — Зойка нигде и никогда не работала.
Федюня у Зойки был не единственный ухажер. Она крутила шашни с многими, но в постель к ней попадали единицы, особо, так сказать, отличившиеся — то есть те, у кого портмоне было плотно набито «зеленью» и размером с кирпич. Когда у Федьки появлялись деньги, он дневал и ночевал у Зойки. Но едва дензнаки заканчивались, Зойка-Малина без лишних церемоний указывала ему на дверь. И что удивительно: Федюня, трепло собачье, который никогда не лез за словом в карман и у которого язык был, как помело, молча, без всяких словопрений, послушно топал к выходу — до следующего раза.
— Бабуля, скажите, пожалуйста, здесь живет Зойка-Малина? — спросил Глеб у старушки, которая в одиночестве сидела на скамейке под домом.
После недолгих колебаний он подошел к пятиэтажке, где, как ему помнилось, вроде бы жила Федюнина зазноба. Однажды Соколков показал Глебу это знаменательное строение. В тот момент Федюня как раз был на мели, но пообещал обязательно познакомить Глеба с этой «потрясающей» особой; по крайней мере так он охарактеризовал ветреную прелестницу.
— Эта паразитка? — переспросила старушка. — Здеси, ага, здеси. Вон тама ее окно. На втором этаже.
— Спасибо, — вежливо поблагодарил Глеб.
— Такой приличный молодой человек, а туды ж… — с осуждением молвила ему вслед старушка.
Глеб хмыкнул и потянул на себя скрипучую подъездную дверь, которая закрывалась при помощи обычной, но мощной пружины. Он едва успел избежать сильного пинка под зад — дверь закрылась с оглушающим грохотом и со скоростью спущенной тетивы лука. Зойкину дверь нельзя было спутать ни с какой другой. Наверное, все местные пацаны отметились на ней: кто написал откровенную похабщину, кто любовные стихи, правда, самоличного сочинения, судя по слабым рифмам, а один неизвестный обществу художник нарисовал с помощью баллонов с красками целую композицию — банный день гарема.
На звонок откликнулись сразу же. Дверь отворилась безо всяких «Кто там?», и в дверном проеме нарисовалась Зойка-Малина собственной персоной. Глеб никогда ее не видел, но не узнать пассию Федюни было просто невозможно. Она была в легком коротком халатике, который больше показывал товар лицом, нежели скрывал Зойкины прелести.
— Входи, — сказала Зойка с таким видом, словно знала Глеба с детства.
Немного смущенный таким приемом, он потопал вслед за Федюниной зазнобой в зал. Там был накрыт стол, за которым сидела веселая компашка: две девицы, явно не отягощенные патриархальными предрассудками, и парень приблатненного вида; скорее всего, вор.
Читать бесплатно другие книги:
