Бумеранг. Как из развитой страны превратиться в страну третьего мира Льюис Майкл

Глава III

Первородный грех Ирландии

Когда я летел в Дублин в начале ноября 2010 г., ирландское правительство занималось тем, что помогало ирландскому народу смириться с потерей. Прошло два года с тех пор, как горстка ирландских политиков и банкиров решила предоставить гарантию по долгам крупнейших ирландских банков, но люди только сейчас начали осознавать, чем это может обернуться для них. Суммы были умопомрачительные. Один банк, Anglo Irish, который двумя годами ранее, по утверждению ирландского правительства, страдал «проблемой ликвидности», признался, что понес убытки в €34 млрд. Чтобы американцу было понятнее, что для ирландца значат «€34 млрд», надо умножить эту сумму на 100, т. е. $3,4 трлн. Заметим, речь идет только об одном банке. Поскольку общая сумма кредитов, предоставленных Anglo Irish Bank по большей части ирландским застройщикам, составляла €72 млрд, банк потерял почти половину с каждого вложенного евро.

Состояние дел двух других крупнейших ирландских банков – Bank of Ireland и особенно Allied Irish Banks (AIB) – осталось грязным маленьким секретом Ирландии. Эти банки возникли раньше самой Ирландии (Bank of Ireland были основан в 1783 г., a Allied Irish появился в результате слияния трех банков в 1800-х гг.), а теперь они обанкротились. Ирландское правительство владело большей частью этих старейших банков, однако обнародовало о них меньше информации, чем об Anglo Irish. Поскольку они предоставляли крупные кредиты не только ирландским застройщикам, но и ирландским покупателям жилья, их убытки были явно огромными и уж точно не меньше, чем у их молодого конкурента Anglo Irish. В эпоху, когда капиталисты из кожи вон лезли, чтобы разрушить капитализм, ирландские банкиры установили своеобразный рекорд по разрушению оного. Тео Фанос, чей лондонский хедж-фонд, у которого были капиталовложения в Ирландии, заявил, что «Anglo Irish был, вероятно, самым худшим банком в мире. Даже хуже, чем исландские банки».

ФИНАНСОВЫЙ КРАХ ИРЛАНДИИ имеет некоторое сходство с исландским крахом. Например, его тоже породили мужи из тех, кто игнорирует предложение супруги остановить авто и спросить дорогу. Но если исландец использовал иностранную валюту для завоевания других стран – известных компаний Британии, лучших банков Скандинавии, то ирландец использовал иностранную валюту для завоевания Ирландии. Оставшись в темной комнате наедине с кучей денег, ирландцы решили, что их лучше всего потратить на покупку Ирландии. Друг у друга. Ирландский экономист Морган Келли, точнее всего предсказавший убытки ирландских банков, примерно оценил их убытки, связанные с недвижимостью, в €106 млрд. (Представьте себе $10,6 трлн.) При существующем темпе поступления средств в ирландскую казну одни лишь убытки ирландских банков будут «съедать» каждый пенс собранных в Ирландии налогов в течение следующих четырех лет.

Как следствие этих огромных убытков, практически в одночасье рухнула вся экономика Ирландии. Теперь, летя в Дублин, вы впервые за 15 лет двигаетесь против потока. Ирландцы снова покидают свою страну, как и толпы рабочих-мигрантов. В конце 2006 г. уровень безработицы слегка превышал 4 %, сейчас же он составляет 14 % и растет темпами, которые не наблюдались с середины 1980-х. Всего лишь несколько лет назад Ирландия могла брать кредиты по ставкам ниже немецких; теперь же, если ей вообще дадут кредит, процентная ставка будет на 6 % выше, чем для Германии, – еще один отголосок далекого прошлого. В настоящее время дефицит ирландского бюджета (заметим, что в 2007 г. в стране был профицит бюджета) составляет 32 % ВВП – самый высокий показатель за всю историю существования еврозоны. По оценкам фирм, специализирующихся на кредитном анализе, в настоящее время Ирландия является третьей среди стран мира с наибольшей вероятностью дефолта. Возможно, для глобального инвестора вложения в Ирландии сопряжены с меньшим риском, чем в Венесуэле, но точно с большим, чем в Ираке. В любом случае она явно относится к третьему миру.

Тем не менее, когда я туда прибыл, создавалось впечатление, что ирландские политики несмотря ни на что прочно сидят на своих местах. В Исландии лояльно настроенную по отношению к бизнесу консервативную партию быстро лишили власти, и женщины вытеснили альфа-самцов из банков и правительства. В Греции коррумпированную, лояльную к бизнесу, придерживающуюся принципа «каждый грек сам за себя» консервативную партию тоже прогнали, и новое правительство делает попытки привить гражданам чувство общей цели или хотя бы убедить их перестать мошенничать с налогами. (Новый премьер-министр Греции не просто честный человек – он вообще мало похож на грека.) Ирландия была первой европейской страной, на глазах которой рушилась вся банковская система, а дружественная бизнесу консервативная партия Фианна файл [ирл. Fianna Fail; произносится «фина фойл») оставалась у власти вплоть до февраля 2011 г. Здесь не было ни движения «Чаепитие», ни Гленна Бека, ни сколько-нибудь серьезных протестов. Единственным явным изменением в политической линии страны стало повышение роли иностранцев. Новый регулятор банковской системы по происхождению англичанин с Бермуд. Ирландское правительство и ирландские банки кишат американскими инвестиционными банкирами и австралийскими консультантами по менеджменту, а также безликими чиновниками из Евросоюза, которых в министерстве финансов называют просто «немцами». Пройдитесь вечером по улицам и увидите сквозь окна ресторанов важного вида господ в костюмах, которые ужинают в одиночку и за столом просматривают важного вида бумаги. Сегодня Дублин некоторым странным образом напоминает оккупированный город – ни дать ни взять Ханой образца 1950 г. «Проблема в том, что в нашей Ирландии нам больше не разрешают работать с ирландцами», – поделился со мной один ирландский застройщик. Он с трудом избежал долгов в сотни миллионов евро, которые никогда не смог бы погасить.

Регресс Ирландии вызывает особое недоумение в контексте недавнего неожиданного прогресса этой страны: даже теперь ни у кого нет полной уверенности в том, почему ирландцам удалось достичь таких успехов. В 1845–1852 гг. Ирландия пережила самую крупную единовременную убыль населения в мировой истории: от нации численностью 8 млн осталось лишь 1,5 млн. Еще 1 млн ирландцев умерли от голода или его последствий. За то десятилетие одна из самых густонаселенных стран Европы превратилась в одну из наименее населенных. Образование Ирландского Свободного государства в 1922 г. могло бы дать надежду на экономическое возрождение, так как у страны появился собственный центральный банк, собственная экономическая политика, однако вплоть до конца 1980-х гг. ирландцам не удалось оправдать ожидания экономистов – догнать соседние страны по уровню жизни населения. Не далее как в 1980-е гг. из 3,2 млн жителей страны 1 млн жили за чертой бедности.

ТО, ЧТО ПРОИЗОШЛО С ТЕХ пор в Ирландии, не имеет прецедентов в экономической истории. К началу нового тысячелетия уровень бедности в стране был ниже 6 %, и, по оценкам Bank of Ireland, Ирландия была признана второй богатейшей страной в мире. Как это произошло? В конце 1990-х подающий надежды молодой ирландец нанимался на работу в банк Bear Stearns и уезжал в Нью-Йорк или Лондон. Через пять лет он возвращался с ощущением, что беден. В течение доброй половины последнего десятилетия было легче заработать на ирландской недвижимости, чем на американских инвестиционных банковских услугах. Как это произошло? Впервые в истории люди и деньги устремились в Ирландию, а не наоборот. Наиболее драматичным образом это обернулось для Польши. Польское правительство не ведет официальной статистики по миграции своей рабочей силы, но, по приблизительным оценкам Министерства иностранных дел, с момента вступления Польши в Европейский Союз миллион поляков покинули страну в поисках заработка за рубежом – и в разгар этого процесса, в 2006 г., четверть миллиона из них работали в Ирландии. Заметим, что для получения аналогичного демографического эффекта в масштабе Соединенных Штатов пришлось бы вручить зеленые карты 17,5 млн мексиканцев.

КАК ТАКОЕ МОГЛО ПРОИЗОЙТИ? На этот счет есть множество теорий: устранение торговых барьеров, решение о предоставлении бесплатного государственного высшего образования, введенная в 1980-х низкая ставка корпоративного налога, которая сделала Ирландию «налоговым раем» для иноземных компаний. Наверное, самое курьезное объяснение предложили два демографа из Гарварда – Дэвид Блум и Дэвид Кэннинг – в статье 2003 г., озаглавленной «Контрацепция и кельтский тигр». Блум и Кэннинг утверждали, что главной причиной ирландского бума был резкий рост соотношения ирландского населения в трудоспособном возрасте и населения в нетрудоспособном возрасте, который был вызван резким падением рождаемости. Последнее обстоятельство, в свою очередь, явилось следствием решения Ирландии узаконить регулирование рождаемости в 1979 г. Таким образом, существует обратная зависимость между добросовестным исполнением папских указов и способностью ирландского народа выбраться из нищеты: медленная смерть ирландской католической церкви породила экономическое чудо.

Гарвардские демографы признались, что их теория лишь отчасти объясняет произошедшее в Ирландии. И в основе успеха ирландцев кроется некая до сих пор не разгаданная тайна. «Он явился подобно сверхъестественному животному, материализовавшемуся на лесной просеке, – пишет выдающийся ирландский историк Р. Фостер, – и экономисты никак не могут установить точную причину этого явления». Не знающих причин своего внезапного успеха ирландцев, вероятно, можно простить за то, что у них не было четкого представления о том, какого успеха им следовало добиваться. Они совершили переход от чрезвычайной бедности к чрезвычайному богатству без промежуточного, среднего варианта. Когда в начале третьего тысячелетия финансовые рынки начали предлагать практически неограниченный кредит всем желающим – когда страны впустили в темную комнату с кучей денег и спросили, как они хотят ими распорядиться, – ирландцы уже пребывали в чрезвычайно возбужденном душевном состоянии. Они прожили добрую часть десятилетия так, словно их поддерживала некая волшебная сила.

Через несколько месяцев после того, как чары развеялись, обслуживающий персонал кратковременной автостоянки в дублинском аэропорту заметил, что дневная выручка упала. Стоянка вроде бы была забита, и они вначале не могли понять, в чем дело, а потом заметили, что многие автомобили постоянно стоят на своих местах. Они позвонили в дублинскую полицию, и там установили, что автомобили принадлежат польским строителям, которые купили их на кредиты, взятые в крупных ирландских банках. Рабочие-мигранты бросили автомобили и уехали домой. Спустя несколько месяцев Bank of Ireland командировал в Польшу трех представителей с намерением взыскать долги, но миссия потерпела неудачу. Искомые поляки как сквозь землю провалились. Их будто никогда и не было вовсе – если бы не их автомобили на стоянке.

МОРГАН КЕЛЛИ. ПРОФЕССОР экономики из Университетского колледжа в Дублине, до недавнего времени считал, что предаваться размышлениям об экономике, находящейся под самым носом, не его дело. На его счету был ряд научных статей на темы, которые даже ученые-экономисты считали заумными, например «Воздействие малого ледникового периода на экономику» (The Economic Impact of the Little Ice Age). «Я лишь случайно наткнулся на эту катастрофу, – говорит он. – Я никогда не интересовался ирландской экономикой. Ирландская экономика мала и скучна». Келли наблюдал бешеный рост цен на жилье и слушал, как молодые ирландские финансисты, которым он совсем недавно преподавал экономику, пытались объяснить, почему этот бум их не волновал. И его встревожил их оптимизм. «Где-то в середине 2006 г. все эти наши бывшие студенты, ныне работавшие в банках, начали появляться на телевидении! – говорит он. – Они все поголовно стали банковскими экономистами, славными парнями и все такое прочее. И все говорили одно и то же: “Мягкая посадка нам обеспечена”».

Такое заявление поразило его своей очевидной абсурдностью: у пузырей на рынке недвижимости никогда не бывает мягкого конца. Пузырь раздувается лишь на эфемерных ожиданиях людей. В тот момент, когда люди перестанут верить, что цены на жилье будут расти вечно, они заметят, насколько ужасными стали долговременные инвестиции в недвижимость, и побегут, и тогда рынок рухнет. Жилищным бумам свойственно заканчиваться крахом, а Моргану Келли, судя по всему, свойственно подозревать, что если его бывших студентов снимают на ирландском телевидении в роли финансовых экспертов, то происходит что-то не то. «Я просто начал рыться в Интернете», – сказал он.

Келли нагуглил следующую информацию: более пятой части рабочей силы Ирландии была занята строительством домов. Ирландская строительная промышленность раздулась чуть ли не до четверти ВВП – тогда как в нормальной экономике этот показатель, как правило, составляет менее 10 %. Для сравнения: Ирландия строила в год в два раза меньше домов, чем Соединенное Королевство, в котором проживает в 15 раз больше народу. Он выяснил, что с 1994 г. средняя стоимость дублинского жилья выросла более чем на 500 %. Кое-где в Дублине арендная плата упала ниже 1 % от покупной цены, а это означает, что вы могли снять дом стоимостью $1 млн меньше чем за $833 в месяц. Доходность от инвестиций в ирландскую землю была абсурдно низкой: не было никакого смысла направлять капитал в Ирландию для дальнейшей застройки. Такие цены на жилье предполагали, что Ирландия развивалась столь высокими темпами, что через 25 лет она стала бы в три раза богаче Соединенных Штатов. (По словам Келли, «коэффициент “цена/прибыль” был выше, чем у Google».) Откуда бы взяться такому росту? С 2000 г. ирландский экспорт застопорился, и главной отраслью экономики стало строительство жилых домов, офисных зданий и гостиниц. «Конкуренции никто не боялся, – говорит Келли. – Отныне мы намеревались богатеть за счет строительства домов друг для друга».

Бесконечный поток дешевых иноземных денег развил у ирландского народа новую черту. «Мы люди жесткие и пессимистичные, – признается Келли. – Мы смотрим на вещи без оптимизма». Тем не менее начиная с 2000 г. многие вели себя так, будто каждый день будет солнечнее предыдущего. Ирландцы открыли для себя оптимизм.

Их жилищный бум чем-то напоминал семейную ложь: он устойчиво существовал, пока не вызывал вопросов, и не вызывал вопросов, пока казался устойчивым. В конце концов, как только стоимость ирландской недвижимости перестала влиять на арендную плату, уже не было такой цены на недвижимость, которую нельзя было бы оправдать. Так, сумма €35 млн, которую ирландский предприниматель Денис О’Брайен заплатил за внушительный особняк на Шрус-берри-роуд в Дублине, казалась огромной до тех пор, пока жена застройщика Шона Данна не заплатила €58 млн за нуждающийся в ремонте дом площадью 370 м, расположенный на той же улице. Но стоило начать сравнивать подъем цен с бумом недвижимости в иных странах и в иное время, как разговор менял направление и вам не удавалось высказать мысль до конца. Сравнения, которые в первую очередь пришли на ум Моргану Келли, касались жилищных пузырей в Нидерландах в 1970-х гг. (после открытия месторождений природного газа в Голландии) и Финляндии в 1980-х (после открытия прибрежных нефтяных месторождений), но по сути дело было не в примерах: сама мысль о том, что Ирландия не уникальна в этом отношении, вызывала настороженность. «Есть железный закон рынка жилья, – писал он. – Чем сильнее вырастут цены на дома по сравнению с доходами и арендными ставками, тем сильнее они впоследствии упадут».

Когда Келли посетили все эти мысли, он задумался над тем, как ему поступить. «Это выходит за рамки моей повседневной работы, – говорит он. – Я работал над демографией Средних веков». Ко времени нашего знакомства у Келли сложилось враждебное и отчужденное отношение ко всему деловому и политическому истеблишменту Ирландии, но при встрече он не показался мне ни озлобленным, ни отстраненным, и не было в нем никакого налета официальности. Он не из публичных мужей. Он работает в кабинете, построенном еще в те времена, когда в ирландских заведениях были полы из линолеума и люминесцентные лампы в окружении металлических стеллажей, что делало их похожими скорее на промышленное предприятие, нежели на школу, готовящую к поступлению в ВУЗ для изучения недвижимости и финансов. Видно, что такой антураж Келли по душе. В нем есть озорство, внезапность и явное – хотя в Ирландии это слово употребляют с осторожностью – здравомыслие. Похоже, он не из тех, кто забывает о себе ради других, но в то же время ему явно комфортнее говорить и думать на любые темы, кроме личных. Он проработал годы в магистратуре и получил докторскую степень в Йеьском университете, но при этом сохранил почти детскую любознательность. «Я сам это пережил: как будто плывешь на корабле и видишь огромный айсберг, – рассказывает он. – И ты идешь к капитану и говоришь: “Впереди айсберг”».

СВОЕ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ КАПИТАНУ корабля он облек в форму первой за свою жизнь статьи в газету. Вывод звучал так: «Не исключено, что цены [на ирландскую недвижимость] могут упасть – относительно доходов – на 40–50 %». По его прогнозу, самая дорогая недвижимость могла упасть на целых 66 %. Эту первую статью он послал в малотиражную газету Irish Times. «С моей стороны это был порыв, – признается он. – Я даже не уверен, что сам в то время верил в то, что говорил. Я ведь всегда придерживался точки зрения, что будущее предсказать невозможно». Однако случилось так, что Келли реально предсказал будущее, причем с поразительной точностью, но чтобы поверить его словам, нужно было признать, что Ирландия не являла собой странное исключение в истории финансов человечества. «Статья не вызвала интереса, – говорит Келли. – Реакцией было всеобщее изумление. Говорили ерунду типа: интересно, что еще придумают эти шизанутые умники».

А еще шизанутые умники указали на очевидную связь между ценами на ирландскую недвижимость и ирландскими банками. Как ни крути, а строительство в основном финансировалось ирландскими банками. Если рынок недвижимости рухнет, именно банки будут нести убытки. «В конце концов, я понял, что происходило, – говорит Келли. – Средний размер и количество новых ипотечных кредитов достигли пика летом 2006 г. Но затем стандарты ипотечного кредитования начали заметно падать». Банки продолжали давать кредиты, на возвращение которых было мало надежды, а люди, занимающие деньги на покупку жилья, становились все подозрительнее. «Дело в том, – говорит Келли, – что у многих поджилки затряслись». В таких условиях последствия неминуемых перемен в настроении рынка для ирландских банков – и экономики в целом – были бы катастрофическими. Убытки банков привели бы к резкому сокращению объемов кредитования по-настоящему полезных предприятий.

Ирландские граждане, которые задолжали своим банкам, резко сократили бы свои траты. А хуже всего, наверное, было бы прекращение строительства новых домов, которое составляет костяк всей экономики.

Келли написал вторую газетную статью, в которой в основных чертах предсказал крах ирландских банков. Он подчеркнул, что за последние 10 лет банки и экономика Ирландии претерпели существенные изменения. В 1997 г. ирландские банки финансировались исключительно за счет ирландских депозитов. К 2005 г. они уже получали деньги преимущественно из заграничных источников. Те немцы, которые хранили свои небольшие сбережения в ирландских банках (и дали им возможность кредитовать Ирландию), могли в любой момент забрать их обратно одним щелчком компьютерной мыши. С 2000 г. объем кредитования строительства и недвижимости ирландскими банками вырос с 8 % (европейская норма) до 28 %. В руки ирландских строителей коммерческих объектов перекочевала сумма €100 млрд – практически равная совокупным банковским депозитам Ирландии. К 2007 г. ирландские банки предоставляли только одним застройщикам на 40 % больше кредитов, чем всему ирландскому населению семью годами раньше. «Вы, наверное, думаете, что Центральный банк Ирландии забил тревогу в связи с тем, что ирландские банки предоставили спекулянтам €100 млрд для их игрищ, будучи в полной уверенности, что налогоплательщики покроют большую часть потерь, – писал Келли, – но вы ошибаетесь».

НА ЭТОТ РАЗ КЕЛЛИ отправил свою статью в газету с большим тиражом – Irish Independent. Редактор Independent отписал ему, что считает содержание статьи оскорбительным и потому публиковать ее не намерен. Тогда Келли обратился в редакцию воскресной газеты Sunday Business Post, но здесь редактор попросту положил статью под сукно. Журналисты, следуя примеру банкиров, свели воедино понятие «оптимистичный взгляд на цены недвижимости» и такие понятия, как «любовь к родине» и «преданность гоночной команде Team Ireland». («Все они употребляют одну и ту же фразу: “Кто не с нами, тот против нас”», – говорит известный ирландский банковский аналитик из Дублина.) В итоге Келли снова предложил статью Irish Times, где она была опубликована в сентябре 2007 г.

Засим последовала краткая и, по мнению Келли, бессмысленная перепалка. Пиарщик Университетского колледжа в Дублине позвонил декану факультета экономики и попросил его найти ученого, который в пух и прах раскритикует статью Келли. (Декан отказался.) Мэтт Моран, ответственный сотрудник Anglo Irish Bank, позвонил и наорал на него. «Он долго распространялся о том, что “застройщики, которые занимают у нас деньги, так невероятно богаты, что берут у нас кредит исключительно, чтобы сделать нам одолжение”. Он собирался спорить со мной, но дело закончилось совместным обедом. Это же Ирландия». Кроме того, Келли завалили тревожными сообщениями представители финансовых кругов из Лондона, но этих он вообще не принимал всерьез. «Создается впечатление, что на финансовых рынках полным-полно аналитиков, которые целыми днями только и делают, что пугают друг друга письмами по электронке». Он так и не выяснил, оказала ли его небольшая газетная статья сколь-нибудь существенное влияние на умы авторитетных людей.

Через год, 29 сентября 2008 г., Морган Келли к всеобщему удивлению стал объектом пристального интереса. За одну-единственную торговую сессию акции трех главных ирландских банков – Anglo Irish, AIB и Bank of Ireland – упали на 20–50 %, и началось бегство вкладчиков из ирландских банков. Ирландское правительство намеревалось гарантировать все обязательства шести крупнейших банков Ирландии. Наиболее правдоподобное объяснение происходящему дал Морган Келли: ирландская экономика превратилась в гигантскую пирамиду, и страна фактически обанкротилась. Однако оно настолько противоречило версии, преподносимой ирландскими чиновниками и начальством ключевых банков, – банки, дескать, всего лишь испытывают трудности с «ликвидностью», и финансовое положение Anglo Irish остается «в общем и целом стабильным» – что две эти точки зрения оказались абсолютно несовместимыми. По поручению правительства американский банк Merrill Lynch спешно состряпал аналитический отчет, в котором было отмечено, что «все ирландские банки прибыльны и хорошо капитализированы». Разница между официальной трактовкой событий и версией Келли была слишком разительной. Оставалось верить либо одной, либо другой, но кто бы до сентября 2008 г. стал верить парню, который, замкнувшись в кабинете, тратил жизнь на описание воздействия малого ледникового периода на английское население? «Я сунулся на телевидение, – говорит Келли. – Ноги моей больше там не будет».

НА ЭКОНОМИЧЕСКОМ ФАКУЛЬТЕТЕ КОЛЛЕГИ с интересом наблюдали за трансформацией Келли, который из серьезного ученого превратился сначала в забавного психа, потом – в прозорливого гуру, вызывающего беспокойство точностью предсказаний. Одного из них звали Колм Маккарти; во время ирландского экономического спада в конце 1980-х этот человек сыграл заметную роль в резком сокращении расходов правительства и поэтому не понаслышке знал о взаимосвязи финансов и общественного мнения. По мнению Маккарти, преобладающая версия событий, к которой склонялся среднестатистический житель Ирландии, – равно как его восприимчивость к версии Келли – изменилась приблизительно в 10 вечера 2 октября 2008 г. В тот вечер национальное телевидение показало интервью с регулятором банковской системы Ирландии Патриком Нири, всю жизнь – а ему шел седьмой десяток лет – проработавшем в Центральном банке. Если интервьюер производил впечатление человека, одолевшего собрание сочинений Моргана Келли, то регулятор банковской системы Ирландии имел вид человека, вытащенного из убежища, куда ему ужасно хотелось вернуться. Этот индивид с подвижными маленькими усиками механически мямлил ответы на вопросы, которые ему не задавали, и в то же время игнорировал те, что ему задавали.

Банковская система основана на вере: она существует до тех пор, пока люди в нее верят. Банкротство Lehman Brothers, объявленное двумя неделями раньше, бросило тень сомнения на другие банки. Банки Ирландии не были готовы развеять сомнения – они существовали на слепой вере. Теперь ирландский народ наконец увидел того, кому полагалось защищать их интересы: безумного дядюшку выпустили из семейного подвала. И вот его показывают по телевизору, а он упорно твердит, что проблемы ирландских банков не имеют ничего общего с выданными ими кредитами… в то время как любой, у кого есть глаза, видит в пустующих небоскребах и незаселенных жилых массивах свидетельство того, что банковские кредиты не просто безнадежны, а безумно безнадежны. «А случилось вот что: каждый ирландец знал, что где-то в Ирландии есть мудрый старичок, который отвечает за деньги, и вот настал тот час, когда они впервые увидели его, – рассказывает Маккарти. – А увидевши, сказали: “Кто это, черт его дери??? Вот этот старый хрен отвечает за наши деньги???” Вот тогда-то все и запаниковали».

УТРОМ В ТОТ ДЕНЬ, когда ирландский парламент планировал представить новый, суровый бюджет, я занял место в парламенте на галерее для публики. Рядом со мной сидела Джоан Бертон, которая в то время была уполномоченным представителем Лейбористской партии по финансовым вопросам и весьма вероятным кандидатом на пост министра финансов Ирландии (заметим, что следующему министру было уготовано сомнительное наследство в виде полнейшего беспорядка). Внизу многие места членов парламента пустуют, но горстка политиков, включая Бертон, обсуждают – уже два года без передыху – все тот же вопрос: финансовый кризис страны.

Первое, что бросается в глаза наблюдающему за работой ирландского парламента: политики проговаривают все дважды – на английском и на гэльском языках. Поскольку в Ирландии нет человека, который бы не говорил по-английски, зато есть множество людей, не говорящих по-гэльски, такая процедура кажется противоестественной и попусту отнимающей время. Я спрашиваю нескольких ирландских политиков, говорят ли они на гэльском, и все они со смущенным видом дают один и тот же уклончивый ответ: «Вполне сносно». Политики Ирландии говорят по-гэльски так же, как героини сериала «Настоящие домохозяйки округа Ориндж» говорят по-французски. Вопрос «Зачем тогда вообще с ним заморачиваться?» означал бы, что вы не улавливаете сути. Куда ни повернись, везде английское соперничает с желанием, подчас отчаянным, выразить национальную индивидуальность. В том, что ирландцы упорно подчеркивают ирландскую самобытность – кичатся тем, что преданы своей родине как никакая другая нация в мире, – есть элемент бахвальства, причем явного и неприкрытого. Тон задают ирландские богачи, которые выкрикивают патриотические лозунги, но официально устроились за рубежом, чтобы не платить налоги в Ирландии. Их поддерживают представители различных эмиграционных волн, которыми была насыщена история Ирландия. Отношение ирландцев к своей стране подобно отношению любовников, страсть которых распаляется подозрением, что рано или поздно они расстанутся. Их ура-патриотизм – это судно, нагруженное их сомнениями.

В ТОТ ДЕНЬ, ПОМИМО обсуждения бюджета, Дойлу (ирл. Dail), как ирландцы называют нижнюю палату парламента, предстояло вынести на голосование спорный вопрос о назначении выборов депутатов для заполнения четырех пустующих мест в парламенте. У правящей партии Фианна файл было совсем незначительное большинство (два места), и, поскольку все поголовно считали их виновниками финансовой катастрофы, их рейтинг популярности не превышал 15 %. При немедленном проведении выборов их бы сместили – идея сама по себе радикальная, ибо они правили Ирландией практически с момента образования самостоятельного государства в 1922 г. Но им удавалось противостоять призыву заполнить пустующие кандидатские места вплоть до их свержения в феврале 2011 г.

Звонок приглашает к голосованию, и ирландские политики устремляются внутрь. За несколько минут до начала голосования двери палаты закроют и к ним приставят охрану. Кто опоздал, тот не проголосовал. Зал заседаний отгорожен от галереи для посетителей стеклянной перегородкой, и я спрашиваю гида почему. «Это не для того, чтобы помешать публике швырять предметы в членов правительства», – говорит она, затем дает объяснения. Несколько лет назад один ирландский политик опоздал, и двери уже закрыли. Он побежал на галерею для публики, прыгнул оттуда на галерею для прессы, расположенную тремя метрами ниже, и оттуда спустился на веревке в зал заседаний. Ему позволили проголосовать, но затем поставили стеклянную перегородку. К наличию лазейки отнеслись неодобрительно, но воздали должное депутату за его сообразительность. По ее утверждению, это типично ирландский подход.

Первым занял свое место Берти Ахерн, премьер-министр с июня 1997 г. по май 2008 г. и политический преступник № 1. Ахерн известен как врожденной проницательностью, так и глупейшими высказываниями, цитировать которые – истинное удовольствие. Тони Блэр считал, что Ахерн прекрасно проявил себя в роли посредника на мирных переговорах по Северной Ирландии, хотя, пытаясь объяснить причины финансового кризиса, тот сказал буквально следующее: «Lehman Brothers – это международный инвестиционный банк. Их яйца[1] опутали весь мир». В последние дни пребывания на посту премьера Ахерн отрицал, что брал взятки от застройщиков, по крайней мере от всех, но дело в том, что объяснить все то, что он натворил за время пребывания на своем посту, можно лишь взятками от застройщиков. Похоже, Берти Ахерн тоже верил в чудо ирландской недвижимости. Помнится, после публикации статьи Моргана Келли, в которой он предсказывал крах ирландских банков, Ахерн лихо ответил на заданный в связи с этим вопрос: «Наблюдение со стороны, да еще с нытьем и стонами, равносильно упущенной возможности. Так и до самоубийства недалеко».

Теперь Ахерн – обычный ирландский «заднескамеечник», неуклюже сутулый, с лицом, испещренным лопнувшими сосудами. Чтобы заполнить свободное время, он стал подрабатывать ведущим спортивной колонки в воскресном таблоиде Руперта Мердока News of the World, что в мировой журналистике расценивается как самая неуважаемая деятельность[2]. Звезда Ахерна, какова бы она ни была, закатилась. Когда ирландский земельный бум совершил резкий переход от чуда к катастрофе, такое же резкое изменение претерпел и статус многих влиятельных людей, как, вероятно, и их самовосприятие. Один ирландский биржевой брокер рассказал мне, что многие бывшие банкиры, в том числе его клиенты, «даже физически изменились». Как-то в ресторане он встретил бывшего генерального директора Allied Irish Banks Юджина Шихи, которого посетители забросали вопросами. Раньше Шихи был спокойным, выдержанным и его авторитет был неоспорим. «Если бы вы увидели этого парня сейчас, – поведал мой приятель-брокер, – вам бы захотелось купить ему чашку чая».

Ирландский жилищный пузырь во многом отличался от американского аналога. Начнем с того, что он не был замаскирован. Здесь не было множества новых сложных финансовых инструментов, которые выходят за пределы понимания простых смертных. И здесь не было столько цинизма. Нельзя сказать, что многие ирландские финансисты или риелторы остались с состоянием. В Америке банки разорились, а те, кто крупно сыграл на понижение, разбогатели; в Ирландии такие игроки разорились вместе с банками. Ирландская общественность считает Шона Фицпатрика, выходца из рабочего класса, который стал банкиром и практически на пустом месте создал Anglo Irish Bank, главным виновником злоключений Ирландии – сегодня он не только банкрот, но и человек, который не смеет появляться на публике. Стоит упомянуть его имя, и люди, далекие от банковской системы, с возмущением расскажут вам о том, как он тайно брал кредиты на миллионы евро в собственном банке. При этом они не говорят, как он потратил эти деньги – а он их вложил в облигации Anglo Irish! Когда банк потерпел крах, Фицпатрик числился в списке кредиторов как купивший (в апреле 2008 г.!) у Anglo Irish субординированные облигации с плавающей процентной ставкой на сумму €5 млн.

Высшие должностные лица всех трех крупнейших банков действовали одинаково: они скупали акции собственных компаний вплоть до самого краха и продолжали платить дивиденды, как если бы капиталов у них было предостаточно. Практически все крупные ирландские застройщики, которые вели себя неосторожно, подписывали личные гарантии по кредитам. Многие полагают, что они наверняка где-то прячут кучи денег, но, по имеющимся сведениям, это не так. Ирландский совет по недвижимости насчитал с момента наступления краха 29 самоубийств среди застройщиков – и это в стране, где о самоубийствах часто не сообщают и не ведут им счет. «Я говорил этим ребятам: “Всегда убирайте деньги со стола”. Но мало кто из них убирал деньги со стола», – рассказывает Дермонт Дезмонд, ирландский миллиардер, который нажил состояние на компьютерных программах в начале 1990-х гг. и потому считается богачом «старых времен».

Если ирландские нувориши и создали пирамиду, то такую, в которую сами верили. Равно как и довольно большое число простых ирландских граждан, купивших дома за баснословные суммы. В Ирландии самая высокая в мире доля частного домовладения: 87 %. В этой стране не практикуется ипотека без права регресса: человеку, которому не по карману платить за свой дом, не разрешается просто отдать банку ключи и уйти восвояси. Он лично несет ответственность за занятые деньги. По всей Ирландии люди слишком сильно привязаны к своим домам или банковским кредитам. Ирландцы расскажут вам: к прискорбию, они были так долго лишены права собственности, что владение собственным домом означает для них не только возможность не платить арендную плату, но и видимость свободы. В погоне за свободой ирландцы построили собственные узилища. А их лидеры помогли им в этом.

АККУРАТ ПЕРЕД ЗВОНКОМ, возвещающим об окончании заседания, в палате появляются два человека, которые убедили ирландцев в том, что они отвечают не только за собственные губительные решения финансовых вопросов, но и за решения, принятые их банками: премьер-министр Брайан Коуэн и министр финансов Брайан Ленихан. Как и лидер оппозиции – третий по старшинству в их же партии, – оба они дети политиков, которые умерли на своем посту: политика – семейное дело в Ирландии. Коуэну также довелось побывать министром финансов в период с 2004 г. до середины 2008 г., когда и произошли самые скверные события. Он не похож на Лидера мужчин. Двигается медленно, неуклюже, полное лицо лишено мимики, а его обычное выражение – смущение. Однажды утром несколькими неделями раньше он выступал на национальном радио, и тренированный ирландский слух уловил, что он был пьян. У меня слух не столь восприимчивый, и мне показалось, что он был слегка подшофе, но публика не была настроена давать ему поблажку. (Четыре не связанных друг с другом ирландца, которым это было достоверно известно, сообщили мне, что Коуэн отправил банковскую гарантию на €440 млрд в Европейский центробанк факсом из пивнушки.) Действительно, если бы потребовалось нарисовать портрет человека, максимально похожего на пьяницу, то было бы трудно найти лучшего натурщика, чем ирландский премьер. Брайан Ленихан, который следует по тяжеловесным пятам Коуэна, по сравнению с ним выглядит как десятиборец на пике спортивной карьеры.

В этот день парламент принимает невообразимое, но предсказуемое решение: не выносить на голосование вопрос о заполнении трех из четырех свободных мест. На этом заседание заканчивается, и я провожу час с Джоан Бертон. Среди основных партий Ирландии Лейбористская партия является наиболее ярким выразителем особого мнения и критики в адрес ирландского капитализма. Будучи одним из 18 членов ирландской палаты представителей, проголосовавших против гарантирования погашения долга банков, Бертон сохраняет редкий по нынешним временам кредит доверия. И за час разговора о том о сем она успела поразить меня своей прямотой, умом и общим позитивным настроем. Кстати сказать, ее роль в ирландской драме так же ясна, как роль Моргана Келли: она – визгливая мать, которую никто не слушает. Ее голос пародируют на национальном радио как плаксивый, с восклицательными интонациями – такие звуки действуют на нервы всем ирландцам. Сейчас, когда я спрашиваю, чем ее действия будут отличаться от действий, предпринимаемых ирландским правительством, она несколько затрудняется с ответом. Как и любой другой ирландский политик, она во власти сил, которые не поддаются контролю. Теперь, когда государство взяло на себя долги ирландских банков, любой намек на объявление дефолта лишь поднимет стоимость заимствования иностранных денег, без которых стране никак не обойтись. «Знаете ли вы, что ирландцы стали экспертами по облигациям? – говорит Бертон. – Теперь они говорят не “один процент”, а “сто базисных пунктов”! Они обогатили свой словарный запас!»

По мере того как выяснялись истинные размеры ирландских убытков, частные инвесторы проявляли все меньше желания класть, даже до следующего рабочего дня, деньги на депозиты в ирландские банки и совершенно потеряли интерес к покупке долгосрочных банковских облигаций. Европейский центробанк потихоньку заполнял образовавшуюся пустоту: одним из наиболее тщательно отслеживаемым в Европе показателем был размер кредитов, предоставленных ЕЦБ крупным ирландским банкам. В конце 2007 г., пока рынки еще не потеряли доверия к ирландским банкам, те заимствовали €6,5 млрд. К сентябрю 2008 г. сумма подскочила до €45 млрд. В то время когда мы с Бертон разговаривали, она уже превышала €86 млрд и недавно дошла до €97 млрд. То есть с ноября 2007 г. по октябрь 2010 г. ирландские банки заняли у ЕЦБ €97 млрд, которые ушли на погашение долга частным кредиторам. В сентябре 2010 г. наступил срок погашения последнего крупного долга ирландских банков перед держателями облигаций: €26 млрд. Когда же держателям облигаций выплатили все сполна, окно возможности захлопнулось для ирландского правительства. Отныне дефолт банков обернется неплатежом европейским государствам, а не частным инвесторам. Между прочим, именно поэтому в Дублине так много важного вида иностранцев, в одиночку ужинающих по вечерам. Они прибыли сюда, чтобы попытаться вернуть деньги.

О том, насколько ирландцы не хотят вызывать раздражение у иностранных кредиторов, говорит та решительность, с которой Бертон отказывается рассматривать вопрос о дефолте. Она не несет никакой ответственности за частные долги банков, но тем не менее, когда мы неожиданно касаемся возможности просто выйти из игры, она уходит от разговора на эту тему. Собственно говоря, она просто встает и прощается. «Ах, мне пора, – говорит она. – Я должна встретиться с министром финансов и обсудить неприятные новости». Ленихан созвал закрытое совещание с членами оппозиции, чтобы самому сообщить лидерам о новом драконовском бюджете Ирландии. Совещание проводится не в самом парламенте, где прессу можно держать на почтительном расстоянии, а в соседнем здании при большом скоплении журналистов. «Мы хотели, чтобы встреча прошла здесь, но он решил провести ее вне стен парламента, – сообщает Бертон. – Он сделал привычкой сообщать дурные новости в первую очередь нам, чтобы на выходе именно мы объявляли их представителям СМИ, – улыбается она. – Такой вот хитрец».

БРАЙАНА ЛЕНИХАНА МОЖНО назвать последним из имеющих власть ирландских политиков, чье появление на улицах Дублина не вызывает у народа взрыва негодования или насмешек. Он вступил в должность всего за несколько недель до кризиса и потому не считается его виновником. Будучи барристером, он, в отличие от финансистов и риелторов, доказал свою способность хорошо зарабатывать на жизнь без взяток со стороны застройщиков. Он вышел из семьи политиков с достойной репутацией, которые не использовали должности в целях обогащения. А в декабре 2009 г. у него диагностировали рак поджелудочной железы. Любой, кто мало-мальски знаком с ирландской католической семьей, знает, что, если член семьи попал в полосу неудач, он пользуется особыми привилегиями – правом делать все что угодно, в то время как остальные будут молча терпеть его выходки. С тех пор как распространилась новость о болезни Ленихана – через несколько дней после того, как он узнал о диагнозе, и до того, как сообщил о нем детям, – его страдания существенно облегчились. Опросы общественного мнения, которые показывают, что к министру финансов ирландцы относятся гораздо лучше, чем к другим политикам партии Фианна файл, отражают всеобщее негласное признание его мужества[3].

Брайан Ленихан, как заметила Джоан Бертон, еще и хитер. На часах уже около восьми вечера, когда я встречаюсь с ним в конференц-зале министерства финансов. Большую часть дня он доказывал ирландским политикам необходимость принятия самых жестких за всю историю Ирландии мер по сокращению расходов и увеличению налогов, не вдаваясь в детали относительно того, кто именно заплатит за убытки банков. (Он ждет, когда пройдут те единственные дополнительные выборы, которые санкционировал Дойл.) На лице появляется улыбка. «И почему все интересуются Ирландией? – спрашивает он с оттенком невинности. – Слишком уж большой интерес к нам нынче проявляют».

– Потому что вы интересны? – говорю я.

– О нет, – говорит он серьезно. – Вовсе не поэтому.

Он прилагает усилия к тому, чтобы крах ирландской экономики привлекал к себе как можно меньше внимания. Такая нелепая социальная ответственность – выправлять идиотскую ситуацию – стала существенной частью работы министра финансов Ирландии. Как раз в тот момент, когда безумный дядюшка вылез из подвала, пьяная тетушка на нетвердых ногах прошла через парадную дверь – и на глазах почтенного семейства и дорогих гостей они изрезали друг друга в клочья охотничьими ножами. А папочке теперь приходится убеждать очевидцев, что все произошедшее им только привиделось.

Тем не менее любому очевидцу сразу бросается в глаза, что в Ирландии недавно произошло нечто из ряда вон выходящее. В полутора километрах от стола заседаний, где мы занимаем места, виднеется лунный ландшафт с огромными кратерами двухгодичной давности, из которых некогда должны были подняться офис-парки. Небоскребы с полной отделкой пустуют, на нижних этажах лужи. Вот каркас башни, с двух сторон обрамленный неподвижными кранами как скобками. Он предназначался для Anglo Irish Bank. А вот новый пустующий конференц-центр, строительство которого обошлось в €75 млн, но дело так и не дошло до подключения к дублинской системе канализации и водоснабжения. Есть еще городская свалка, за которую в 2006 г. застройщик заплатил €412 млн, а сейчас с учетом затрат на очистку ее стоимость выражается отрицательной величиной €30 млн. «Ирландия – весьма необычная страна, – говорит Уильям Ньюсом, у которого за плечами 40-летний опыт работы по оценке коммерческой недвижимости в компании Savills в Лондоне. – Там есть огромные площади незастроенной земли с разрешением на строительство и даже частично застроенных участков, реальная стоимость которых равна нулю». Ирландия застыла на пике безумия, чтобы все могли увидеть его. Пустует даже здание Starbucks, в центре которого предполагалось расположить мировой финансовый центр, соперничающий с лондонским, где коробка молока с низким содержанием жира стоит рядом с серебряным кувшином бариста. Точно так же министр финансов мог бы стоять рядом с Помпеями и утверждать, что вулкан, в общем-то, не заслуживает упоминания. Немного лавы – и все!

«ЭТО ВАМ НЕ ИСЛАНДИЯ. – пытается уверить он. – Мы не хедж-фонд с 300 000 фермеров и рыбаков. Ирландия никогда не вернется к 1980–1990 гг. Теперь все происходит в гораздо меньших масштабах». Затем он разражается монологом, суть которого сводится к следующему: трудности Ирландии разрешимы, и я держу ситуацию под контролем.

Однако еще в сентябре 2008 г. факты свидетельствовали о том, что это не так. Семнадцатого сентября финансовые рынки охватила паника. За два дня до этого обанкротился Lehman Brothers, и акции ирландских банков стремительно падали в цене, а крупные компании изымали из них вклады. В тот день поздним вечером Ленихан позвонил Дэвиду Макуильямсу, бывшему банковскому аналитику из UBS в Цюрихе и Лондоне, который вернулся домой в Дублин и стал писателем и медийной знаменитостью. Раньше Макуильямс громко выражал свое скептическое отношение к ирландскому жилищному буму. Двумя неделями раньше он участвовал в телепередаче вместе с Лениханом, и его удивило, что Ленихана совершенно не тревожит паника на финансовых рынках. Теперь же Ленихан хотел подъехать к Макуильямсу и посоветоваться о том, что делать с ирландскими банками.

Этот эпизод описан в книге Макуильямса «Гонка за деньгами» (Follow the Money), написанной в мило бестактной манере. Ленихан приезжает в дом к Макуильямсу, что в 45 минутах езды от Дублина, проходит через кухню и вытягивает из кармана косичку чеснока. «Он сходу заявил, что, если госчиновники узнают о его визите ко мне домой, разразится война», – пишет Макуильямс. Министр финансов пробыл там до двух ночи. Он находился в нервном напряжении: все время очищал и ел зубчики чеснока и приставал к Макуильямсу с вопросами. У Макуильямса осталось ощущение, что министр не вполне доверял рекомендациям людей из своего окружения и что он был не только в тревоге, но и в замешательстве. Макуильямс рассказал мне, что он бы описал психическое состояние министерства финансов как «полный хаос».

Спустя неделю ирландское министерство финансов привлекло инвестиционных банкиров из Merrill Lynch для выработки рекомендаций. Кто-то мог бы сказать, что если вы в 2008 г. просите Merrill Lynch проконсультировать вас по финансовым вопросам, то всем ясно, что у вас неприятности – но это не вполне справедливо. В Merrill Lynch работал банковский аналитик, который проявлял исключительную заинтересованность к ирландским банкам. Его звали Филип Инграм. Этот несколько чудаковатый человек (в Кембриджском университете он готовился к карьере зоолога), которому еще не было и 30, сделал нечто оригинальное и весьма похвальное. Он пролил свет на то, как ирландские банки предоставляли кредиты под залог коммерческой недвижимости.

Рынок ипотеки коммерческой недвижимости обычно менее прозрачен, чем рынок жилищных кредитов. Между банкирами и застройщиками заключаются разовые сделки на условиях, известных лишь нескольким инсайдерам. Стороны любой кредитной сделки всегда утверждают, что она благоразумна, и банковскому аналитику ничего не остается кроме как поверить им на слово. Однако Инграм был настроен скептически по отношению к ирландским банкам. Он читал газетные статьи Моргана Келли и даже побывал в кабинете Келли в Университетском колледже. У Инграма открылись глаза на огромную разницу между словами и делами ирландских банков. Он перестал обращать внимание на то, что они говорили, и, пытаясь докопаться до сути, принялся искать информированных инсайдеров на рынке коммерческой недвижимости. Он интервьюировал их на манер журналистов. Тринадцатого марта 2008 г., за полгода до краха ирландской пирамиды в области недвижимости, Инграм опубликовал доклад, в котором он просто дословно процитировал то, что участники рынка рассказали ему о кредитах, предоставленных различными банками коммерческим застройщикам. В Ирландии ирландские банки давали более рискованные кредиты, чем в Британии, но даже в Британии, как показал доклад, они были самыми безумными кредиторами: в этой категории Anglo Irish, Bank of Ireland и AIB занимали соответственно первое, второе и третье место.

В ТЕЧЕНИЕ НЕСКОЛЬКИХ ЧАСОВ аналитический отчет Merrill Lynch был самым крутым чтивом на лондонских финансовых рынках, пока Merrill Lynch не дала ему обратный ход. Merrill была главным андеррайтером облигаций банка Anglo Irish и корпоративным брокером AIB: они заработали громадные суммы на росте ирландской банковской системы. Как только Фил Инграм нажал на кнопку «Отправить» и его доклад стал достоянием гласности, банки принялись звонить своим банкирам из Merrill Lynch, угрожая прекратить вести с ними дела. Тот же топ-менеджер из Anglo Irish Bank, который ранее по телефону наорал на Моргана Келли, позвонил аналитику Merrill и наорал на него еще сильнее. («Твоя работа – дерьмо собачье!») Начальники Инграма в Merrill Lynch затаскали его по совещаниям с корпоративными юристами, которые переписали его доклад, очистив от резкостей и порочащих цитат рыночных инсайдеров, немалая доля которых относилась к ирландским банкам. Непосредственного начальника Инграма, парня по имени Эд Олчин, возглавляющего исследовательский отдел, заставили лично извиниться перед инвестиционными банкирами Merrill Lynch за причиненные неприятности. И с этого момента все, что писал Инграм об ирландских банках, переписывалось и выхолащивалось юристами Merrill Lynch. В конце 2008 г. его уволили.

Вряд ли инвестиционные банкиры Merrill Lynch не знали о крайне опрометчивом поведении ирландских банкиров на таком рисковом рынке. Но в докладной записке на шести страницах, представленной Брайану Ленихану (за которую ирландский налогоплательщик выложил Merrill Lynch €7 млн), они предусмотрели такие же оговорки, как если бы речь шла о них самих. «Все ирландские банки прибыльны и хорошо капитализированы», – писали эксперты Merrill Lynch и высказали предположение, что проблема крылась вовсе не в безнадежных кредитах, а в панике на рынке. В докладной записке Merrill Lynch предлагал ряд возможных мер, которые ирландское правительство могло бы предпринять в отношении бегства вкладчиков из ирландских банков. Она не дала четких рекомендаций относительно конкретного плана действий, но анализ проблем предполагал, что самое разумное решение – предоставить банкам гарантии. В конце концов, банки были «в общем и целом стабильны». Стоит дать обещание компенсировать все убытки, как рынки быстро успокоятся – и ирландские банки снова обретут отличную форму. А поскольку убытков не будет, обещание выполнять не придется.

О чем конкретно говорилось на ночном совещании 29 сентября 2008 г., как ни странно, окутано тайной. Правительство отказало участникам в просьбе вести записи согласно Закону о свободе информации. Помимо премьер-министра и банковских регуляторов, за столом переговоров в министерстве финансов сидели лишь главы двух банков, которые в недалеком будущем потеряют лицо: AIB и Bank of Ireland. Они либо лгали Брайану Ленихану о масштабе своих убытков, либо сами не знали точных цифр. Либо и то и другое. «В то время все они твердили одно и то же: “У нас нет никаких низкокачественных кредитов”», – сообщил мне аналитик по ирландским банкам. Они имели в виду, что не давали кредитов американским низкокачественным заемщикам; при этом, однако, забыли упомянуть, что, поддавшись всеобщему безумию, сама Ирландия стала низкокачественным заемщиком. Рациональные в иных отношениях ирландские заемщики потеряли разум от возможности получить кредиты таких размеров для покупки ирландской недвижимости по вздутым ценам. Таково было самое странное последствие ирландского пузыря: народ, которому наконец удалось выбраться из векового рабства, отбросили назад, к временам рабства.

Отчет Merrill Lynch с заключением о том, что банки «в общем и целом стабильны», подкрепил объяснения, предоставленные банками министру финансов. Государственный банковский регулятор Патрик Нири повторил выводы Merrill. Морган Келли все еще ходил в «шизанутых умниках»; во всяком случае никого из тех, кто воспринимал его всерьез, на совещании не было. В тот день акции Anglo Irish упали на 46 %, акции AIB – на 15 %; высока была вероятность, что после открытия биржи на следующий день один из них или даже оба прекратят свою деятельность. В условиях всеобщей паники и невмешательства правительства другие банки пошли бы ко дну вслед за Anglo Irish. Перед Лениханом стоял выбор: верить своему окружению или финансовым рынкам? Доверять клану или экспертам? Он решил держаться клана. Ирландия дала обещание. И оно погубило Ирландию.

УЖЕ ТОГДА РЕШЕНИЕ казалось несколько странным. Ирландским банкам, подобно крупным американским, удалось убедить множество людей, что они так тесно переплелись с экономикой, что их крах повлечет за собой многие другие беды. На деле же банки не были тесно связаны с экономикой, а если и были, то далеко не все. У Anglo Irish Bank было всего лишь шесть отделений, при этом не было банкоматов, как не было и органической взаимосвязи с ирландским бизнесом, кроме связи с застройщиками. Банк предоставлял людям деньги для покупки земли и строительства – вот и всё, что он делал. И делал он это на деньги, занятые у иностранцев. Банк по своей природе не был системным. Он стал таковым только тогда, когда его убытки легли на плечи каждого налогоплательщика.

В любом случае, если ирландцы хотели спасти свои банки, почему бы не дать гарантии хотя бы по депозитам? Существует большая разница между вкладчиками и держателями облигаций: вкладчиков можно потерять. Непосредственная опасность для банков заключалась в том, что собственники сбережений могли забрать свои деньги и тогда банки остались бы без средств. А вот инвесторам, владеющим облигациями ирландских банков на сумму €80 млрд, деваться было некуда. Они не могли забрать свои деньги у банков. И этих €80 млрд было как раз достаточно для покрытия возможных убытков ирландских банков. У таких частных владельцев облигаций не было права на погашение долга ирландским правительством. Владельцы облигаций, собственно, и не ждали этого. Недавно я разговаривал с бывшим старшим трейдером по облигациям из Merrill Lynch, который на 29 сентября 2008 г. держал кучу облигаций одного из ирландских банков. Он уже пытался продать их обратно банку по цене 50 центов за доллар – иначе говоря, шел на огромные потери, лишь бы избавиться от них. Проснувшись утром 30 сентября, он обнаружил, что его облигации стоят 100 центов на доллар. Ирландское правительство предоставило гарантии для них! Он не мог поверить своей удаче.

По финансовым рынкам прошла волна облегчения. Частным инвесторам, вложения которых оказались под угрозой и которые даже не надеялись получить хоть что-нибудь, вдруг предложили полную компенсацию, и заплатил за это ирландский налогоплательщик.

Теперь, когда известно, что ирландские банки понесли крупнейшие в истории убытки, решение о возмещении выглядит не только странным, но и гибельным. Горстка ирландских банкиров влезла в долги, которые они никогда не смогли бы выплатить: что-то около €100 млрд. Возможно, они не имели представления о том, что делали, но все равно делали это. Их долги носили частный характер, и они задолжали инвесторам по всему миру, но бремя выплат полностью легло на плечи ирландского народа, как если бы это были обязательства государства. Два года народ страдал от невыносимой ноши, почти не выражая протеста. Более того, с 29 сентября 2008 г. любые стратегические решения все сильнее затягивали петлю на шее ирландского народа. В январе 2009 г. ирландское правительство национализировало банк Anglo Irish вместе с его убытками в €34 млрд (которые еще и росли). В конце 2009 г. было создано Национальное агентство по управлению активами, ирландский вариант американской Программы выкупа проблемных активов (Troubled Asset Relief Program – TARP), но, в отличие от правительства США, ирландское довело дело до конца и выкупило у ирландских банков никчемные активы на €80 млрд.

ИРЛАНДИЮ ПОГУБИЛО ОДНО-ЕДИНСТВЕННОЕ решение, но мой вопрос Ленихану на эту тему вызывает у него раздражение, как будто он считает ее неподходящей для обсуждения. По его словам, дело не столько в решении, сколько в том, что у него не было выбора. Правила ирландского финансового рынка созданы по английскому образцу, а согласно английскому законодательству владельцы облигаций пользуются теми же правами что и обычные вкладчики. То есть по закону полагалось спасать не только маленьких людей с банковскими вкладами, но и крупных инвесторов, владеющих облигациями ирландских банков.

Это вызывает у меня кое-какие ассоциации. Когда министр финансов США Хэнк Полсон понял, что банкротство Lehman Brothers расценивается не как смелый поступок и принципиальность, а как катастрофа, он тоже стал утверждать, что руководствовался законом, который не оставил ему выбора. В разгар кризиса, однако, Полсон и не думал ссылаться на закон; точно так же Ленихан вспомнил о законе, обязывающим его покрыть банковские долги частным кредиторам, лишь спустя какое-то время после осуществления этой меры. В обоих случаях объяснение было легалистическим: оно было верно в узком смысле, но неверно – в широком.

Ирландское правительство всегда, когда хотело, использовало возможности власти, чтобы возложить убытки даже на держателей старших облигаций. «Власти забыли, что у правительства есть определенные полномочия, – говорит Морган Келли. – Можно призывать народ на военную службу. Можно отправлять его на смерть. Можно менять законодательство».

В разгар событий, 30 сентября 2008 г., Ленихан привел тот же аргумент в пользу гарантий в отношении банковских долгов, что и Merrill Lynch: чтобы предотвратить «распространение заразы». Стоит сказать финансовым рынкам, что кредитование ирландского банка равносильно кредитованию ирландского правительства, – и инвесторы успокоятся. Ибо кто будет сомневаться в кредитоспособности ирландского правительства? Через несколько месяцев, когда возникли подозрения, что банковские убытки настолько велики, что могут привести к банкротству ирландского правительства, Ленихан предложил новое обоснование правительственного подарка частным инвесторам: держателями облигаций были ирландские сберегательные банки. До этого правительство гнуло линию, что им было неведомо, кто владел банковскими облигациями. Теперь они говорили, что если ирландское правительство не возьмет убытки на себя, то пострадают ирландские индивидуальные вкладчики. Иными словами, ирландцы спасают ирландцев же. Но это было неправдой и спровоцировало гневный протест со стороны ирландских сберегательных банков, которые заявили, что не были владельцами облигаций и что осуждают правительство за щедрый подарок держателям этих облигаций. Блогеру, пишущему под псевдонимом Guido Fawkes о финансовых расследованиях, каким-то образом удалось раздобыть список иностранных держателей облигаций, куда входили немецкие банки, французские банки, немецкие инвестиционные фонды, Goldman Sachs. (Да: даже ирландцы внесли свою лепту в Goldman.)

ТЕПЕРЬ В РАЗНЫХ ЧАСТЯХ Европы у мужчин, которые думали, что их должность называется «министр финансов», появилось ощущение, что они фактически являются продавцами государственных облигаций. Предельно ясно, что убытки ирландских банков разорили Ирландию, но ирландский министр финансов не желает об этом говорить. Вместо этого в разговоре со мной он несколько раз роняет фразу о том, что Ирландия «полностью профинансирована» до лета будущего года. Иначе говоря, у ирландского правительства в банке достаточно наличных, чтобы платить по счетам до июля следующего года. И только выйдя из кабинета, я осознаю, насколько тривиален этот вопрос. Сермяжная правда состоит в том, что с сентября 2008 г. Ирландия с каждым днем все больше оказывается во власти кредиторов. Чтобы остаться на плаву, ирландские банки, которые теперь принадлежат государству, взяли у Европейского центробанка краткосрочные кредиты на €85 млрд. Не позднее, чем через неделю, Европейский союз вынудит Ленихана пригласить в Ирландию представителей МВФ, передать МВФ управление ирландскими финансами и принять его пакет мер по борьбе с кризисом. Ирландская общественность пока не знает об этом, но уже ко времени нашей встречи с министром финансов стало ясно, что Европейский центробанк впредь не намерен кредитовать ирландские банки. И скоро Брайану Ленихану предстоит давать парламенту четвертое объяснение причин, по которым нельзя допустить, чтобы частные инвесторы ирландских банков понесли убытки. «Нашей стране, которая так зависит от международных инвесторов, никак нельзя по собственной инициативе нарушить обещание в отношении держателей старших облигаций вопреки желаниям ЕЦБ», – скажет он.

Однако были времена, когда желания ЕЦБ не особо принимались во внимание в Ирландии. Например, до того, как ирландское правительство направило полученные от ЕЦБ средства на погашение долгов иностранным держателям облигаций, выпущенных ирландскими банками.

РАЗ В 10 ЛЕТ Я ПЫТАЮСЬ ездить на машине в стране с левосторонним движением, и каждый раз дело заканчивается тем, что я сбиваю десятки боковых зеркал с припаркованных автомобилей. Я отправился на поиски какого-нибудь местного жителя, который мог бы помочь мне с разъездами, и нашел парня, которого назову Айан Макрори. Оказалось, что этот ирландец не только водит машину, но и обладает кучей знаний и кое-чем еще. Например, у него есть армейская навигационная система, и он удивительно хорошо разбирается в вопросах непонятного и секретного толка. «Я немного занимаюсь обеспечением личной безопасности и делаю еще кое-что в этом роде», – отвечает он на мой вопрос о том, чем еще он занимается помимо того, что возит туда-сюда туристов, вознамерившихся изучить причины ирландского финансового краха, и больше не распространяется на эту тему. Позже, когда я упомяну имя некогда богатого ирландского застройщика, он небрежно, как о пустяке, говорит, что как-то «проник» в летний дом этого мужика и сделал фотографии интерьера «для человека, который, как я знаю, подумывает о том, чтобы купить этот дом».

Айан, как оказалось, прекрасно понимает, какие детали в сельской Ирландии могут быть интересны мне или любому другому путешественнику. Например, он может сказать «Вон там виден довольно типичный “круг фей”», а затем дать интересные объяснения: местные фермеры верят, что в этих кругах из камней или грибов, которые вроде бы появляются на ирландских полях сами по себе, обитают сказочные существа. «Ирландцы действительно верят в фей?» – спрашиваю я его, а сам, как ни стараюсь, не могу разглядеть никакого типичного «круга фей», на который мне только что указал Айан. «Видите ли, если подойти и спросить прямо “Ты веришь в фей?”, то большинство ребят будет отрицать это, – отвечает он. – Но если попросить раскопать круг фей на его участке, он не будет делать этого. Как мне кажется, это все-таки вера». Так оно и есть. Это тактическая вера, которая объясняется тем, что обратное неверию значение не полностью отражает суть – то же самое относится и к прежней вере ирландцев в то, что цены на землю могут расти вечно.

По дороге из Дублина мы проезжаем мимо заброшенных строительных площадок и пустых кварталов. «Можем по пути остановиться у брошенных владений, – говорит Айан, когда мы оставляем позади пригородные районы Дублина. – Но если будем останавливаться у каждого, то никогда отсюда не выберемся». Мы проезжаем мимо мокрых зеленых полей, поделенных ирландскими картофелеводами на небольшие участки, и небольших деревушек, но даже населенные места кажутся безжизненными. Деревня в Ирландии по-прежнему остается местом, откуда бегут. Одной из причин, по мнению стороннего наблюдателя, является климат. «Здесь дождь либо идет, либо собирается, и так всегда, – говорит Айан. – Я как-то возил по стране одного черного парня из Африки. Все время шел дождь. Он и говорит мне: “Не понимаю, почему люди живут здесь. Это все равно что жить под слоном”».

Живая изгородь вдоль шоссе, посаженная для того, чтобы из мокрых домов не было видно мокрой дороги, теперь скрывает мокрые дома, чтобы их не видели с мокрой дороги. Рекламный щит, по которому струятся капли, гласит «КАРТИНА ДЕРЕВНИ БУДУЩЕГО» и изображает деревню, которая никогда не будет построена. Выбрав наугад более или менее достроенную деревню, мы съезжаем с дороги. Это поселок за пределами пригородной зоны. Перед нами красуется указатель с претенциозным названием ГЛЯНН РИАДА. В поле стоят несколько десятков домов, прилепившихся друг к другу; картину дополняют бесхозные бетонные плиты, погребенные в сорняках. Сразу видно, в какой момент иссяк поток денег из ирландских банков и застройщик свернул свою палатку, а польские рабочие уехали домой. «Парни, которые закладывали этот фундамент, даже и не верили, что строительство будет закончено», – говорит Айан. Бетонная плита, как и построенные дома, испещрена глубокими трещинами, какие бывают в домах после землетрясения, но в этом случае причиной стала халатность. Внутри полы завалены мусором, из кухни выдрана арматура, по стенам паутиной расползается плесень. Последний раз я видел подобный интерьер в Новом Орлеане после урагана «Катрина».

В 2009 г. Департамент окружающей среды Ирландии опубликовал свой первый отчет о ревизии нового жилого фонда после обследования 2846 жилых построек, многие из которых были заброшены. Правительство выдало разрешение на строительство 180 000 объектов, из которых более 100 000 пустуют. Некоторые из занятых домов стоят без отделки. Фактически все строительство сейчас прекращено. В Ирландии не хватает людей, чтобы заселить новые дома. В Ирландии никогда не хватало людей, чтобы заселить новые дома. Спросите ирландских застройщиков, кого они считали потенциальными жильцами построек в сельской местности Ирландии, и они все как один смущенно хихикнут и предложат один и тот же набор кандидатов: поляки; иностранцы, желающие иметь второй дом; ирландские государственные служащие, которых целыми департаментами привезут в эту глубинку согласно широкомасштабной программе переселения, которую почему-то не выполнили; диаспора порядка 70 млн человек, имеющих ирландские корни. На вопрос, почему это жилье не привлекло особого внимания во время бума, ответить просто: даже при наличии ирландских корней люди, которые живут за пределами Ирландии, не интересуются покупкой домов в этой стране. «У нас нет международного рынка недвижимости, – говорит агент дублинского отделения компании Savills по имени Ронан О’Дрисколл. – Здесь нет иностранных покупателей. И никогда не было». Дублин – не Лондон, а сельская местность Ирландии – не Котсуолдские холмы. Этого никогда не было и никогда не будет.

ТО. КАК ЦЕЛЫЕ НАРОДЫ повели себя, когда получили свободный доступ к деньгам, открыло нам многие их стороны: их чаяния, их ограничения, их самоощущение. Их реакция на отъем денег тоже говорила о многом. В Греции деньги заимствовало государство, и потому долги были долгами греческого народа, но народ не захотел взваливать это бремя на свои плечи. Греки тут же вышли на улицы с неистовыми протестами и тут же нашли виновников своих проблем за пределами Греции: монахов, турок, иностранных банкиров. Теперь греческие анархисты забрасывают электронными письмами немецких политиков и кидают бутылки с зажигательной смесью в своих полицейских. В Ирландии заимствования осуществлялись несколькими банками, и тем не менее народ как будто не только согласен погасить их, но при этом практически не жалуется. Еще не так давно, осенью 2008 г., после того как правительство пригрозило введением проверки потребности в медицинском обслуживании, пожилые люди вышли на улицы Дублина с маршем протеста. Спустя несколько дней после моего приезда студенты последовали их примеру, но в их протесте было больше театральности, чем общественного гнева; к тому же это был повод пропустить занятия. (Один из плакатов гласил: «ДОЛОЙ ВСЕ ЭТО!») После марша я остановил двух студентов и спросил, почему у всех были желтые полоски на лицах. Они какое-то время глядели друг на друга. «Да не знаю]» – сказал наконец один из них и разразился смехом.

А дальше… тишина. Прошло уже более трех лет с тех пор, как ирландское правительство свалило убытки ирландских банков на плечи ирландского народа, а за это время было лишь два заметных проявления общественного недовольства. В начале 2009 г. на первом после банкротства собрании акционеров AIB пожилой гражданин забросал тухлыми яйцами руководителей банка. И поздним сентябрьским вечером 2010 г. застройщик из Голуэя по имени Джо Макнамара написал на своей бетономешалке антибанковские лозунги, залез в кабину, проехал по стране и остановил машину в воротах парламента, заблокировав тормоза. О пожилом метателе яиц уже успели забыть, а Макнамара все еще мелькает в новостях: он отказывается давать интервью. «Джо – частное лицо, – сказал мне его адвокат. – Он считает, что выполнил свою миссию. Внимание прессы ему ни к чему».

Раньше, до истории с парковкой бетономешалки у входа в парламент, он занимался строительством, но в небольших объемах. Он начал с сооружения фундаментов и, как многие торговцы из глубинки, получил кредит от Anglo Irish Bank. Так началась его карьера застройщика. Он переехал в г. Голуэй, где поселился в дешевом новом микрорайоне рядом с площадкой для гольфа. Источник его бедственного финансового положения находился примерно в часе езды от города: это была курортная гостиница, которую он пытался построить в крошечной деревеньке Кил, где он вырос, на дальнем острове под названием Ахилл. «Ахилл, – произносит Айан, когда я прошу его отвезти меня туда, потом с минуту молчит, как будто хочет дать мне время еще раз подумать. – В это время года на Ахилле довольно уныло». Подумав еще минуту, он говорит: «Знаете, летом на Ахилле тоже довольно уныло».

Уже в сумерках мы катим по маленькому мосточку и оказываемся на острове. По обеим сторонам извилистой однополосной дороги насколько хватает глаз простираются торфяные болота. Такое ощущение, что это не «туристический объект», а «конец света». («Следующая остановка – Ньюфаундленд», – объявляет Айан.) Гостиница Achill Head Hotel, первое предприятие Джо, которым по-прежнему управляет его бывшая жена, закрыта, и в окнах нет света. А там, точно посередине крошечной деревушки Кил, его малой родины, – источник всех финансовых трудностей Джо Макнамары: гигантская черная яма в окружении бульдозеров и строительных материалов. В 2005 г. он затеял строительство скромной одноэтажной гостиницы на 12 номеров. В апреле 2006 г., когда ирландский рынок недвижимости взорвался, он расширил свои планы и обратился за разрешением на строительство роскошного многоэтажного отеля. Именно в этот момент рыночная конъюнктура изменилась. «Мы ушли в июне 2006 г., – сказал мне Ронан О’Дрисколл, брокер из Savills. – Мы вернулись в сентябре, как раз тогда все и остановилось. И как это все сразу понимают, что настало время остановиться – что наступило безумие?»

Четыре года котлован замороженной стройки портил вид деревни. А в мае 2010 г. Anglo Irish Bank, который предоставил Макнамаре деньги на застройку, пригрозил ему принудительной ликвидацией. Ирландское законодательство о банкротстве не предусматривало феноменального провала – вероятно, по той причине, что разрабатывавшие его люди не имели представления о том, что такое феноменальный успех. Когда банк инициирует принудительную ликвидацию принадлежащего ирландцу предприятия-банкрота, он направляет письмо родственникам этого человека, в котором уведомляет их о его несостоятельности – и позоре. Уведомление о банкротстве публикуется в одной национальной и одной местной газете. В течение целых 12 лет ирландскому банкроту не разрешается брать кредит на сумму выше €650, владеть собственными активами на сумму выше €3100, а также выезжать за границу без официального разрешения.

В течение 12 лет часть его заработка может передаваться непосредственно кредиторам. «Здесь не так, как в Соединенных Штатах, где быть банкротом – все равно что носить на груди знак почета, – говорит Патрик Уайт, представитель Ирландского совета по вопросам недвижимости. – Здесь вам практически закрывают дорогу в коммерческую сферу».

В финансовой сфере существует старинное правило: если вы должны банку пять миллионов баксов, банк владеет вами, но если вы должны банку пять миллиардов баксов, то вы владеете банком – с недавних пор это относится и к Ирландии. Долги крупных ирландских застройщиков – а это любой, кто должен банку более €20 млн, – теперь подсчитываются за закрытыми дверями. В обмен на помощь правительству в управлении своими портфелями недвижимости или их ликвидации самые большие неудачники были избавлены от банкротства. Застройщики меньшего калибра, как Макнамара, оказались в гораздо худшем положении; похоже, никто не знает точного числа таких людей, но ясно, что их много. Национальное агентство по управлению активами Ирландии контролирует кредиты под коммерческую недвижимость примерно на €80 млрд. Ирландский эксперт по недвижимости по имени Питер Бэйкон, который был консультантом при создании агентства, недавно признался, что, когда сложил кредиты под ирландскую недвижимость относительно небольших размеров (менее €20 млн), они составили еще €80 млрд. Очень многие бывшие ирландские строители оказались в точно таком же положении, как Джо Макнамара. Очень многие ирландские домовладельцы оказались примерно в таком же положении.

Разница между Макнамарой и всеми остальными заключается в том, что он выразил недовольство, причем публично. Но потом, очевидно, искренне решил, что зря это сделал. Я выяснил номер телефона его бывшей жены и позвонил ей, но она только рассмеялась и потребовала отстать от нее. В конце концов, я добрался до самого Макнамары, раздобыв номер его сотового телефона. Однако он лишь пробормотал, что больше не хочет привлекать к себе внимание, и отключился. Только после того, как я написал в SMS-сообщении, что нахожусь на пути к его родному городку, он заволновался и ответил громогласным текстовым сообщением: «Что вы делаете в Киле????», причем не один раз. «Скажите, с какой целью вы едете в Кил???» Затем снова замолчал. «Натура ирландца такова, – говорит Айан, когда мы отъезжаем от черной ямы, которая разорила Джо Макнамару, – что вы можете очень долго напирать на него, но когда он все-таки раскалывается, то начинает вести себя как безумный». (Через месяц, после периода полного безмолвия, Макнамара вновь заявит о себе, прокричав с вершины строительного крана, что он еще раз проехал по стране и бросил машину перед зданием парламента.)

КАК РАССКАЗАЛИ МНЕ ИРЛАНДСКИЕ друзья, всех приезжающих в Америку ирландцев поражают две вещи: бескрайность страны и какое-то бескрайнее желание ее жителей говорить о своих личных проблемах. Всех приезжающих в Ирландию американцев тоже поражают две вещи: ее малые размеры и неразговорчивость жителей. Свои личные проблемы ирландец несет в свое убежище подобно белке, несущей в дупло орехи на зиму. Он мучает себя, а иногда и своих близких.

Но ему никогда не придет в голову в случае неудачи трезвонить об этом на весь мир. Знаменитое умение ирландцев не лезть за словом в карман служит отличным прикрытием для того, что они хотят скрыть от вас.

Насколько я понимаю, на 10 ноября 2010 г. число представителей ирландского населения, желающих устроить скандал по поводу происшедшего с ними, сводилось к одному: метателю яиц. На следующий день мы останавливаемся у его дома, скромного старого таунхауса на окраине Дублина. Веселый пожилой джентльмен в опрятном бордовом свитере и отутюженных брюках, открывший нам дверь, обладает, помимо других качеств, фантастически приятными манерами. Он способен изобразить приветливость при виде абсолютно незнакомых людей на пороге своего дома и дать им почувствовать, что им здесь рады. В небольшой аккуратной столовой Гэри Кеога на столе лежит книга, написанная его внуками и датированная маем 2009 г. Называется она «Отличные-яичные приключения дедушки» (Granddad’s Eggcellent Adventure).

После оказания Брайаном Лениханом финансовой помощи банкам Кеог впервые за свою жизнь обратил внимание на поведение ирландских банкиров. Его собственные акции в AIB, некогда казавшиеся не менее надежными, чем наличные или золото, быстро обесценивались, а руководство банка не испытывало ни малейших угрызений совести. Больше всего его возмущало поведение председателя правления AIB Дермота Глисона и генерального директора Юджина Шихи. «Эти двое время от времени заявляли: “Наш банк надежен на все сто процентов”, – поясняет Кеог. – Как будто ничего не случилось!» Он начал наводить справки об этих людях, которым всегда слепо доверял. То, что он узнал – высокая зарплата, бездумное разбазаривание корпоративных средств, – привело его в ярость. «Председатель правления за проведение 12 собраний платил себе 475 тысяч!» – кричал он не в силах сдержать эмоции.

То, что Кеог узнал, остается самой шокирующей стороной ирландской катастрофы: легкость, с которой почтенные финансовые учреждения отказывались от своих традиций и принципов. Anglo Irish, новичок в банковской отрасли, едва появившись на рынке, заявил, что нашел новый, более совершенный путь ведения дел. Банк Anglo удивительно быстро принимал решения: ирландский застройщик мог прийти к ним вечером с новой идеей и тем же вечером выйти оттуда с сотнями миллионов евро. В Anglo легко швырялись деньгами, предпочитая вести дела по-семейному: если человек им нравился, они не утруждали себя оценкой проекта.

Вместо того чтобы осудить безрассудство такого подхода, два старых ирландских банка стали копировать его. Ирландский бизнесмен по имени Денис О’Брайен присутствовал на заседании совета директоров Bank of Ireland в 2005 г., когда они обсуждали поразительный рост Anglo Irish. (Anglo Irish вознамерился обеспечить двукратный рост за два года.) «Помню, как пришел генеральный директор и сказал: “Наши темпы роста составят 30 % в год”, – рассказал мне О’Брайен. – Я спросил: “Как, черт побери, вы собираетесь это сделать? В банковском бизнесе годовой прирост в лучшем случае составляет 5–7 %”».

А сделали они то, что делал Anglo Irish: выписывали чеки ирландским застройщикам, чтобы они покупали землю по любой цене. Банк AIB, который платил своим кредитным менеджерам исходя из объема предоставленного ими финансирования, создал подразделение, прозванное АВА (англ. Anybody but Anglo – «Кто угодно, только не Anglo»). Занималось оно тем, что переманивало самых крупных застройщиков из клиентов Anglo, т. е. тех людей, которые впоследствии станут самыми скандальными банкротами в истории Ирландии. В октябре 2008 г. газета Irish Times назвала пять самых крупных сделок с недвижимостью в каждом из последних трех лет. Allied Irish кредитовал 10 из 15 сделок, a Anglo Irish лишь одну. Выступая на национальном ирландском радио, обанкротившийся застройщик Саймон Келли, который должен ряду ирландских банков €200 млн лично и является членом товарищества, имеющего задолженность €2 млрд, признался, что за всю его карьеру он лишь однажды расстроил банкира, и это было, когда он погасил кредит. Дело в том, что он погасил кредит Anglo Irish за счет средств, полученных от Allied Irish. Бывшие руководители Anglo Irish, у которых я взял интервью (неофициально, так как все они скрываются), отзываются о своих старших, более респектабельных подражателях с некоторым изумлением. «Да, мы потеряли контроль, – говорят они недвусмысленно. – Но те парни были не иначе как чертовы придурки».

Гэри Кеог размышлял о том, как изменилась Ирландия со времен его молодости, когда страна жила в крайней бедности. «Я тогда собирал крышки от бутылок, – говорит он. – Теперь же служба здравоохранения лишний раз не пошевелится, чтобы принять обратно костыли. Что уж там! Мы же стали такими богатыми». В отличие от большинства его знакомых, у Кеога не было долгов. «Мне было нечего терять, – говорит он. – Я никому ничего не задолжал. Вот поэтому я и смог это сделать!» Кстати сказать, незадолго до этого он перенес тяжелую болезнь и потому жил с ощущением, что можно решиться на все что угодно, потому как хуже того, что пережил, уже не будет. «Я как раз получил новую почку и был очень доволен, – говорит он. – Только это, наверное, была почка Че Гевары». Он описывает свой тщательно продуманный замысел подобно политическому убийце, описывающему точное выполнение задания. «У меня было всего два яйца, – говорит он, – но, к счастью, оба протухли! Потому что я больше месяца хранил их в гараже!»

То памятное собрание акционеров AIB в марте 2009 г. было первым, на которое он явился. Он признается, что немного волновался: как бы план не сорвался. Волнение заставило его предусмотреть все: парковка в таком состоянии могла бы привести к беде, поэтому он поехал на автобусе; чтобы яйца по дороге не разбились, он сделал для них специальный контейнер; поскольку даже не знал, как выглядит конференц-зал, то пришел заранее и осмотрелся. «Я был у парадных дверей задолго до начала и первым делом произвел небольшую рекогносцировку, – рассказывает он. – Мне хотелось понять, как все будет происходить». Контейнер для яиц был слишком велик, чтобы незаметно протащить его в зал, поэтому он выкинул его. «Я разложил яйца по карманам пиджака», – говорит он. Чтобы яйца не выскользнули во время броска, он обернул каждое тонким листом целлофана. «Я расположился не слишком близко, но и не слишком далеко: в четвертом ряду на четвертом месте от прохода», – продолжает он. И стал ждать удобного момента.

Долго ждать не пришлось. Как только представители банка расселись по местам на возвышении, акционер встал без приглашения с намерением задать вопрос. Глисон, председатель правления AIB, рявкнул: «Сядьте!»

– Он вел себя как диктатор! – возмущается Кеог, который воспринял это как оскорбление. Он поднялся и прокричал: «Я уже достаточно наслушался вашей ерунды! Ублюдок паршивый, вот ты кто!» И метнул тухлые яйца.

– Он решил, что в него стреляют, – говорит Кеог, слегка улыбаясь, – потому что первое яйцо попало в микрофон и раздалось громкое бух!

Яйцо расплющилось на плече Глисона. Второе яйцо он бросил в генерального директора, но промазал и попал в надпись «AIB» позади него.

Тут подскочили охранники. «Мне сказали, что меня арестуют и предъявят обвинение, но ничего такого не случилось», – говорит он. Еще бы: ведь если на то пошло, это была семейная разборка. Охранники хотели вывести его, но он ушел сам и уехал домой на ближайшем автобусе. «Все произошло в 10.10, – говорит он. – В 10.50 я уже был дома. В 11.10 зазвонил телефон. И я целый час выступал по радио». Тогда началось чистое безумие, которое, правда, длилось недолго. «Налетела пресса, и деваться им было некуда», – рассказывает он. Но это уже не имело особого значения – Кеога там все равно не было. Он исполнил свой план и не видел нужды в дальнейшей суете. В 6.00 он вылетел из дублинского аэропорта и отправился в давно задуманный круиз по Средиземному морю.

Глава IV

Тайная сторона немцев

Ко времени моего прибытия в Гамбург, а это было летом 2011 г., казалось, что судьба финансовой сферы зависит от немцев. Рейтинговое агентство Moody’s было намерено понизить рейтинг государственного долга Португалии до уровня ниже инвестиционного, а агентство Standard & Poor’s мрачно намекнуло, что следующей страной может оказаться Италия. Рейтинг Ирландии тоже чуть было не упал ниже инвестиционного уровня. Кроме того, с большой вероятностью можно было ожидать, что вновь избранные испанские местные органы власти воспользуются моментом и объявят, что бывшие испанские местные органы власти просчитались и долг перед иностранцами гораздо больше, чем предполагалось. В Греции положение было еще хуже. Из 126 стран, которым присваивался долговой рейтинг, Греция занимала 126-е место: согласно официальной точке зрения, греки были последней нацией на планете, способной погасить долги. Поскольку Германия являлась не только самым крупным кредитором многих неплатежеспособных европейских стран, но и их единственной серьезной надеждой на финансирование в будущем, именно немцам предоставили право выступить моральным арбитром и решить, какое финансовое поведение можно считать допустимым, а какое нет. Как сказал мне один из руководителей Bundesbank, «Если мы говорим “нет”, то это означает “нет”. Без Германии ничего не происходит. Именно здесь решается судьба обанкротившихся стран». Всего лишь год назад, когда немецкие общественные деятели называли греков мошенниками, а немецкие газеты пестрели заголовками типа «ГРЕКИ-БАНКРОТЫ, ПОЧЕМУ БЫ ВАМ НЕ ПРОДАТЬ СВОИ ОСТРОВА?», простые греки воспринимали это как вопиющее оскорбление. В июне 2011 г. греческое правительство начало продавать острова или во всяком случае составило перечень из нескольких тысяч объектов, подлежащих срочной продаже: площадки для гольфа, пляжи, аэропорты, сельскохозяйственные земли, дороги. Они надеялись продать их с аукциона и таким образом частично погасить долг. Можно с уверенностью сказать, что идея распродажи исходила не от греков.

Никому, кроме немцев, не придет в голову отправиться на выходные в Гамбург. Случилось так, что я приехал туда в преддверии немецкого праздника, и Гамбург был наводнен немецкими туристами. Когда я спросил у консьержа в отеле, что можно посмотреть в городе, он немного подумал и сказал: «Большинство людей просто идут в Репербан». Репербан – это гамбургский квартал красных фонарей, причем, как поведал один путеводитель, самый большой в мире, хотя непонятно, как они это определили. В итоге оказалось, что благодаря Репербану моя поездка оправдала надежды.

Наверное, из-за своего особого дара создавать трудности для других наций немцы оказываются в центре внимания многочисленных научных работ, направленных на изучение их коллективного поведения. Среди огромного (и растущего) множества этих попыток, в том числе объемных трудов, выделяется маленькая книжка со смешным названием. Написанная в начале 1980-х гг. известным американским антропологом по имени Алан Дандес, книжка «Жизнь похожа на насест в курятнике» (Alan Dundes, Life Is Like a Chicken Coop Ladder) являет собой попытку описать немецкий характер с помощью историй, которые обычные немцы любят рассказывать друг другу. Специалист по фольклору, Дандес отмечает, что в немецком фольклоре «встречается необыкновенно много текстов со словами Scheisse (дерьмо), Dreck (помет), Mist (навоз), Arsch (задница)…Возьмите народные песни, народные сказки, пословицы, загадки, народную речь – везде есть свидетельства давнишнего пристрастия немцев к этой стороне жизнедеятельности».

Он подкрепил свою теорию огромной массой доказательств. Например, у немцев есть популярный народный персонаж по имени der Dukatenscheisser (Гадящий Дукатами), которого обычно изображают с выпадающими из заднего прохода монетами. В Мюнхене находится первый в мире музей, посвященный исключительно туалетам. (Второй не так давно открылся в Нью-Дели.) Немецкое слово «дерьмо» выполняет огромное число странных лингвистических функций – к примеру, в немецком языке некогда существовало распространенное выражение нежности: «моя дерьмовочка». Первое, что попробовал напечатать Гутенберг после Библии, был график приема слабительного, который он назвал «Календарь очищения кишечника». А еще есть немыслимое число немецких народных поговорок, связанных с задним проходом.

«Как для рыбы вода, так для дерьма задница!» – вот один из бесчисленного множества примеров.

Антрополог Дандес вызвал некоторое возмущение тем, что выискивал проявления этой единственной низменной национальной черты в самые ответственные моменты истории Германии. Как-то у сидевшего на толчке Мартина Лютера, отличавшегося жуткой склонностью к копрологическим скабрезностям («Я – созревшее дерьмо, а мир – гигантская задница» – одно из выражений Лютера), родилась идея, которая дала начало реформаторскому движению. Из писем Моцарта следует, что его ум, как выразился Дандес, «не имел себе равных в измышлении фигур речи на фекальные темы». У Гитлера любимым словом было Scheisskerl (засранец), и, судя по всему, он называл этим словом не только других, но и себя. После войны врачи Гитлера рассказывали офицерам разведки США, что их пациент удивительно много энергии тратил на изучение собственных фекалий, к тому же есть немало свидетельств того, что он любил заставлять женщин испражняться на него. Дандес предположил, что в основе уникальной способности Гитлера убеждать людей, возможно, лежало то, что он разделял с ними типичную немецкую черту: публичное отвращение к мерзости, которое маскировало личную одержимость ею. «Сочетание чистого и грязного: чистота снаружи – грязь внутри, или чистая форма и грязное содержание – весьма типичная черта немецкого национального характера», – писал он.

Дандес в основном ограничился исследованием низкой, массовой немецкой культуры. (Желающим изучить копрофилию в высокой немецкой культуре он рекомендовал другую книгу, написанную двумя немецкими учеными: «Зов человеческой природы: Роль копрологии в современной немецкой литературе» (The Call of Human Nature: The Role of Scatology in Modern German Literature). Тем не менее его труд оставляет весьма сильное ощущение, что немцы, причем всякого звания, слегка отличаются от нас с вами – эту мысль он отразил во вступлении к своей книге в мягкой обложке. «Американка, которая вышла замуж за коллегу-немца, призналась мне, что после чтения этой книги стала гораздо лучше понимать мужа, – писал он. – До этого она ошибочно предполагала, что у него есть эдакий пунктик, поскольку он постоянно в мельчайших подробностях обсуждал с ней свой последний стул».

Гамбургский район красных фонарей привлек внимание Дандеса потому, что местные жители питали особую слабость к борьбе в грязи. Обнаженные женщины боролись на грязном ринге, а зрители защищали головы пластиковыми шапочками, как презервативами. «Таким образом, – писал Дандес, – зрители получали удовольствие от грязи и одновременно оставались чистыми!» Немцы желали быть возле дерьма, но не в нем. Как оказалось, это отличная иллюстрация их роли в современном финансовом кризисе.

НЕДЕЛЕЙ РАНЬШЕ Я ЕЗДИЛ в Берлин на встречу с заместителем министра финансов Германии, 44-летним профессиональным чиновником по имени Иорг Асмуссен. Сегодня у немецкого народа единственное среди крупных развитых стран министерство финансов, руководителям которого нет нужды тревожиться о том, что их экономика рухнет в тот момент, когда инвесторы перестанут покупать их облигации. Если в Греции безработица достигла рекордного уровня (по последним данным, 16,2 %), то в Германии она упала до самого низкого за последние 20 лет уровня (6,9 %). Германии довелось пережить финансовый кризис без экономических последствий. При встрече со своими банкирами они надевали на голову презервативы и потому грязь к ним не прилипала. В итоге в последнее время финансовые рынки пытаются, хоть это им не удается, угадать, что на уме у немцев: ясно, что они в состоянии погасить долги европейских сотоварищей, только вот захотят ли? Считать ли их европейцами или все же немцами? За последние полтора года любое высказывание или жест каждого немецкого чиновника, имеющий хоть какое-то отношение к такому решению, попадал в заголовки и вызывал движение на рынке. Следует отметить, что таковых было много, и большинство из них совпадало с немецким общественным мнением и отражало непонимание и возмущение по поводу того, что другие люди ведут себя так безответственно. В настоящее время Асмуссен является одной из фигур в Германии, с которых буквально глаз не сводят. Вместе со своим боссом Вольфгангом Шойбле он непременно принимает участие в каждой встрече между немецким правительством и представителями паразитирующих стран.

Здание министерства финансов, построенное в середине 1930-х гг., представляет собой памятник амбициям и вкусам нацистов. Безликое и похожее на останцы, оно настолько велико, что, если в поисках главного входа вы пойдете не в ту сторону, потеряете минут 20. Именно это и случилось со мной, и мне пришлось попотеть и попыхтеть, чтобы наверстать упущенное время. По пути я размышлял, что, наверное, такие же чувства испытывали нацисты из глубинки, которые бродили вокруг этих зловещих каменных стен, пытаясь понять, как туда войти. Наконец я узнаю этот двор: единственное отличие между его теперешним видом и изображениями на знаменитых старых фотографиях в том, что нет больше Гитлера, вышагивающего мимо входа, да статуи орла со свастикой. «Здание было построено для министерства авиации, которое возглавлял Геринг, – говорит ожидавший меня специалист по связям с общественностью министерства финансов, оказавшийся, как ни странно, французом. – Это сразу видно по веселенькой архитектуре». Он объясняет, что размеры строения потому так велики, что Герман Геринг собирался сажать на крышу самолеты».

Я опоздал минуты на три, а замминистра финансов прибыл на целых пять минут позже, что, как я потом узнаю, в Германии считается чуть ли не тяжким преступлением. За эту небольшую задержку он извиняется гораздо дольше, чем она того заслуживает. Он носит очки в тонкой оправе на манер немецких режиссеров. Он очень подтянут и лыс, но по собственной воле, нежели по воле обстоятельств. Насколько я знаю по опыту, очень подтянутые белые мужчины с бритыми головами своим видом как бы заявляют «Мне не нужны ни толстое тело, ни волосы» и в то же время намекают, что тот, кому это нужно, просто рохля. Замминистра финансов даже смеется так, как должны смеяться все очень подтянутые мужчины с бритыми головами, если они хотят выдержать роль до конца. Он не открывает рот, чтобы выпустить воздух, а сжимает губы и выпускает звук через нос. Ему, наверное, смех нужен не меньше, чем другим людям, только для смеха ему нужно меньше воздуха. Рабочий стол замминистра являет собой образчик самодисциплины. Его оживляют свидетельства активной деятельности, как то: блокноты с отрывными страницами, стикеры, манильские папки, причем каждый предмет тщательно выровнен по отношению ко всем остальным и к краям стола. Каждый угол составляет ровно 90°. Но самая удивительная из необязательных деталей декора – это прикрепленная к стене над столом большая белая табличка. Надпись сделана на немецком, но легко переводится на исходный английский:

СЕКРЕТ УСПЕХА ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В УМЕНИИ ПОНЯТЬ ТОЧКУ ЗРЕНИЯ ДРУГОГО.

– Гэнри Форд

Это удивляет меня. Это совсем не то изречение, которого следует ожидать от очень подтянутого бритого мужчины. Оно чересчур мягко. Замминистра финансов Германии и дальше опровергает мои необоснованные догадки: он говорит ясно, даже беспечно, о вещах, которые большинство министров финансов полагают своим долгом скрывать. Он сам, без намеков с моей стороны, принимается рассказывать, что только что закончил читать последний неопубликованный доклад о ходе проведения реформ греческим правительством. «Они не осуществили обещанных мер, – просто говорит он. – Они не проводят согласованных реформ».

– Сотрудники МВФ сделали именно такой вывод? – спрашиваю я.

Он находит седьмую страницу доклада, где МВФ рекомендует не давать Греции следующего транша финансовой помощи, которая нужна греческому правительству для того, чтобы не допустить дефолта по облигациям. «У них огромные проблемы со сбором налогов. Совершенствования требует не налоговое законодательство, а процесс сбора».

Иначе выражаясь, греки по-прежнему отказываются платить налоги. Но это лишь одно из нарушений договоренности со стороны Греции. «Их рынок труда не меняется в нужную сторону». Я прошу привести пример. Он реагирует мгновенно: «У них очень устойчивая традиция выплачивать тринадцатую или четырнадцатую зарплату. События последних 10 лет привели к тому, что в Греции платят по €70 000 за ту же работу [на государственной службе], за которую в Германии платят €55 000». Чтобы не идти вразрез с требованием сдерживать рост заработной платы за календарный год, греческое правительство просто приписывало служащим лишние месяцы работы. «Им нужно изменить отношение народа к правительству, – продолжает он. – Это не та задача, которую можно выполнить за три месяца». Изменить взаимоотношения между любым народом и правительством, продолжает он, дело не простое. Грекам нужно измениться в сторону цивилизованности. Он высказался со всей определенностью: если греческому и немецкому народам предстоит сосуществование в валютном союзе, грекам нужно измениться.

Вряд ли в ближайшем будущем произойдет значительный сдвиг в этом направлении. У греков не только огромные долги, но и по-прежнему высокий дефицит бюджета. Введенные в заблуждение искусственно сильной валютой, они не могут обратить дефицит в профицит, хотя и делают все, что от них требуют. Их цены в евро на экспортные статьи остаются высокими. Правительство Германии требует, чтобы греки сократили размер правительства, но это также замедлит экономический рост и снизит налоговые поступления. Следовательно, должно произойти одно из двух: либо немцы согласятся на финансовую интеграцию Европы, и тогда между Германией и Грецией установятся такие же взаимоотношения, как, скажем, между Индианой и Миссисипи, и налоговые отчисления простых немцев будут поступать в общую копилку и оплачивать благоденствие простых греков, или же греки (и в конечном итоге, вероятно, все ненемцы) проведут «структурную реформу» – эвфемизм для волшебного и радикального преобразования в нацию, столь же результативную и плодотворную, как немцы. Первый вариант понравится грекам, но болезненно скажется на немцах. Второй понравится немцам, но болезненно (или даже убийственно) скажется на греках.

Единственный экономически целесообразный сценарий видится в том, что немцы при незначительной помощи быстро сокращающегося населения кредитоспособных европейских стран согласятся туже затянуть ремни и больше трудиться, чтобы платить за всех остальных. Однако экономически целесообразный сценарий оказывается политически неприемлемым. Немецкий народ знает про евро как минимум один факт: до того, как они согласились отказаться от немецкой марки, немецкие лидеры недвусмысленно обещали им, что от них никогда не потребуют спасать от банкротства другие страны. Это правило было введено при создании Европейского центрального банка и было нарушено в 2010 г. С каждым днем общественное мнение все сильнее восстает против нарушения правила, причем до такой степени, что канцлер Ангела Меркель, которая чувствует настроение широких масс, даже не попытается убедить немецкий народ, что помощь Греции может послужить Германии на руку.

Вот почему проблемы с финансированием в Европе оказываются не просто проблематичными, а неразрешимыми. Именно поэтому греки сейчас забрасывают Меркель электронными письмами, а отморозки в Берлине швыряют камни в окна греческого консульства. И именно поэтому европейские лидеры лишь отдаляют час неизбежной расплаты, пытаясь каждые пару месяцев найти денежные средства, чтобы заткнуть растущие дыры в бюджетах Греции, Ирландии и Португалии, и молятся, чтобы не обнаружились еще более страшные дыры у Испании, Италии и даже Франции.

До сих пор главным источником этих денежных средств был находящийся во Франкфурте Европейский центробанк. Изначально предполагалось, что ЕЦБ будет функционировать в том же режиме, что и Bundesbank, но финансовый кризис внес свои поправки. ЕЦБ успел приобрести, с немедленной оплатой, греческие, ирландские и португальские государственные облигации где-то на $80 млрд. Вдобавок он предоставил кредит на $450 млрд разным европейским правительствам и европейским банкам под практически любое обеспечение, включая греческие государственные облигации. Но у ЕЦБ есть правило – и немцы считают его весьма важным, – согласно которому банк не имеет права принимать в качестве залога облигации, которые согласно рейтинговым агентствам США классифицируются как дефолтные. Если учесть, что у ЕЦБ некогда имелось правило, запрещающее покупать облигации на открытом рынке с немедленной оплатой, а также другое правило, запрещающее оказывать помощь правительствам для вывода страны из кризиса, было бы немного странно, если бы они продолжали цепляться за эту формальность. Но это действительно так. Если Греция объявит дефолт по своим долгам, ЕЦБ не только потеряет кучу денег на греческих облигациях, но и будет обязан вернуть облигации европейским банкам, а те будут обязаны выложить свыше $450 млрд наличными. Сам ЕЦБ может оказаться на грани банкротства, а это означает необходимость обращения за средствами к правительствам кредитоспособных стран – членов ЕС во главе с Германией. (Ответственный представитель Bundesbank сказал мне, что они уже продумали свои действия в случае обращения к ним с такой просьбой. «У нас есть 34 тонны золота, – сказал он. – Мы – единственная страна, не продавшая свои прежние запасы [оставшиеся с конца 1940-х]. Так что у нас предусмотрено определенное покрытие».)

Более серьезная проблема состоит в том, что греческий дефолт вполне может повлечь за собой дефолт других европейских стран и банков. В лучшем случае он породит панику и сумятицу на рынках суверенного и банковского долга, причем произойдет это в то время, когда многим банкам и как минимум двум крупным обремененным долгами странам Европы – Италии и Испании – паника и сумятица могут нанести непоправимый вред.

В основе этого полнейшего безобразия, с точки зрения министерства финансов Германии, лежит нежелание, или неспособность, греков изменить свое поведение. Именно это всегда предполагал валютный союз: целые народы должны изменить свой образ жизни. Единая европейская валюта была задумана как инструмент, призванный интегрировать Германию с Европой и не дать ей возможность доминировать над другими странами, но вышло все наоборот. Так или иначе, теперь немцы определяют финансовую судьбу Европы. Если другие страны Европы намерены продолжать пользоваться благами, в значительной степени обеспечиваемыми немецкой валютой, то им нужно «онеметчиться». И поэтому, подчеркнем еще раз, люди разного племени, предпочитающие не думать о «немецкости», вынуждены делать это. В ходе беседы я частично нахожу ответ в самой личности Иорга Асмус – сена. Такой тип человека весьма узнаваем в Германии, но кажется абсолютно странным в Греции или, коли на то пошло, в Соединенных Штатах: высокоэрудированный, в высшей степени амбициозный государственный служащий, у которого нет других целей, кроме служения родине. В его блестящей биографии не хватает одной строки, которая присутствовала бы в резюме занимающих аналогичную должность мужчин практически в любой другой точке земного шара – строки, где сказано, что он оставляет государственную службу и переходит на работу в Goldman Sachs ради денег. Когда я спросил другого выдающегося немецкого чиновника, почему он не прервал работу на государственной службе и не заработал состояние в каком-нибудь банке, как поступил бы каждый американский чиновник, имеющий хоть какое-то отношение к финансам, выражение лица у него изменилось. «Я никогда бы этого не сделал, – сказал он. – Это было бы нелояльно!» Асмуссен, которого я спросил, почему он упускает возможность разбогатеть, ответил в том же духе.

Затем он переходит непосредственно к немецкому вопросу. Любопытно отметить одну деталь в связи с появлением в 2002–2008 гг. дешевых и доступных кредитов: разница, с которой страны восприняли эту возможность. Все развитые страны оказались перед одним и тем же соблазном, но не найдется и двух стран, отреагировавших на него абсолютно одинаково. В большинстве европейских стран дешевые кредиты брали для покупки вещей, которые, положа руку на сердце, не могли себе позволить. По сути, большое число ненемцев использовало кредитный рейтинг Германии для удовлетворения своих материальных потребностей. Немцы были исключением. Имея шанс взять что-то даром, немецкий народ попросту проигнорировал предложение. «В Германии не было кредитного бума, – говорит Асмуссен. – Цены на недвижимость совершенно не менялись. Здесь не брали кредитов для потребительских целей. Потому что такое поведение в Германии считается абсолютно неприемлемым. Такова национальная черта немецкого народа. Она глубоко укоренилась в немецком характере. Наверное, это результат сохранения в коллективной памяти Великой депрессии и гиперинфляции 1920-х гг.». Не менее благоразумно поступало и правительство Германии, потому что, продолжал он, «между разными партиями существует консенсус относительно следующего: если вы не придерживаетесь принципа финансовой ответственности, у вас нет шанса на выборах, ибо таково отношение народа к этому вопросу».

В момент искуса Германия стала зеркальным отражением и Исландии, и Ирландии, и Греции, и Соединенных Штатов. Другие страны воспользовались иностранными деньгами как средством удовлетворения различных безумных потребностей. В Германии банкиры использовали собственные деньги для того, чтобы дать возможность иностранцам вести себя безумно.

В этом и кроется особенность немецкого вопроса. Будь немцы единственной среди крупных развитых стран нацией с высокими моральными принципами в финансовом отношении, они бы явили миру простой пример честности. Однако они сделали нечто необычное: во время бума немецкие банкиры приложили все усилия, чтобы замарать себя. Они кредитовали американских низкокачественных заемщиков, ирландских магнатов недвижимости, исландских банковских воротил, чтобы те проворачивали дела, которые ни один немец никогда бы себе не позволил. Убытки немцев пока не подсчитаны окончательно, но по последним данным они составляют $21 млрд по исландским банкам, $100 млрд по ирландским банкам, $60 млрд по американским низкокачественным ипотечным облигациям. Кроме того, предстоит еще определить размер потерь по греческим облигациям. Кажется, единственная финансовая катастрофа за последнее десятилетие, которую избежали немецкие банкиры, это инвестирование в банк Берни Мэдоффа (здесь то обстоятельство, что немецкая финансовая система не имеет дел с евреями, вероятно, сыграло свою единственную положительную роль). Однако у себя на родине эти, судя по всему, свихнувшиеся банкиры вели себя сдержанно. Немецкий народ не позволил им вести себя иначе. Вот еще один пример чистоты снаружи и грязи внутри. Немецким банкам, у которых возникало желание немножко замараться, надо было уехать за границу.

Однако об этом заместитель министра финансов особо не распространяется, хотя и слегка удивляется, каким образом жилищный кризис во Флориде мог вызвать огромные финансовые убытки в Германии. Складывается ощущение, что его искренне поражает сама возможность происшедшего.

НЕМЕЦКИЙ ЭКОНОМИСТ ХЕНРИК Эндерлайн, преподаватель из Высшей школы управления Херти в Берлине, описал радикальные перемены, которые произошли в немецких банках начиная примерно с 2003 г. В работе, не законченной на момент написания данной книги, Эндерлайн указывает: «Многие наблюдатели считали, что немецкие банки будут меньше, чем другие страны, подвержены кризису. А вышло все наоборот. Немецкие банки в конечном итоге оказались среди наиболее пострадавших в континентальной Европе, хотя и находились в относительно благоприятных экономических условиях». Все полагали, что немецкие банкиры отличаются большей консервативностью и большей изолированностью от внешнего мира по сравнению, скажем, с французскими. А это было не так. «Раньше в немецкой банковской системе никогда не вводили никаких инноваций, – говорит Эндерлайн. – Вы отдавали деньги одной и той же компании, а компания платила вам проценты. Они перешли [буквально в одночасье] от этой практики к американскому образцу. Но не преуспели в этом».

То, что немцы делали с деньгами между 2003 и 2008 гг., было невозможно на территории Германии, поскольку здесь никто не захотел бы стать контрагентом во множестве бессмысленных сделок, которые провернули банки. Они потеряли крупные суммы во всем, к чему приложили руку, от американских низкокачественных кредитов до греческих правительственных облигаций. Действительно, одна из точек зрения на европейский долговой кризис – с точки зрения Греции – заключается в том, что он был детально спланирован правительством Германии по поручению немецких банков, которые стремились вернуть свои деньги, не привлекая внимание к своим истинным замыслам. Правительство Германии дает деньги фонду спасения Европейского союза, чтобы тот смог дать деньги ирландскому правительству, чтобы ирландское правительство смогло дать деньги ирландским банкам, чтобы ирландские банки смогли погасить кредиты, взятые в немецких банках. «Они играют в бильярд, – говорит Эндерлайн. – Проще было бы дать немецкие деньги немецким банкам, а ирландским банкам позволить разориться». Вопрос, почему они этого не делают, остается открытым.

ДВАДЦАТИМИНУТНАЯ ПРОГУЛКА ОТ МИНИСТЕРСТВА финансов Германии до офиса председателя правления Commerzbank, одного из двух гигантских частных банков в Германии, отмечена официальными памятными местами: новый мемориал «Холокост», площадь которого в два с половиной раза превышает площадь американского посольства; возле него новая улица Ханна-Арендт-штрассе; указатели нового берлинского Музея еврейской культуры; Берлинский зоопарк, где после нескольких десятков лет отрицания, что никогда не относились дурно к евреям, власти недавно установили на Доме антилоп мемориальную доску в память об экспроприации в нацистские времена акций зоопарка, которым владели евреи. По пути вы также проходите мимо бункера Гитлера, но вы бы никогда не догадались, что он был здесь, поскольку над ним построили автостоянку, а маленькая пластинка, которая служит напоминанием о нем, хорошо замаскирована. Улицы Берлина оставляют ощущение замысловатой усыпальницы. Как будто история остановилась и распределила роли народам, а с немцев истребовала согласия вечно играть злодеев. В то же время чем меньше чувствуешь личную ответственность, тем легче выразить раскаяние в чем бы то ни было.

Вина выражается столь громко именно потому, что она уже перестала быть личной и потеряла остроту. Вряд ли кто-либо из оставшихся в живых несет ответственность за то, что здесь произошло: ответственность несут все. Но когда виноваты все, никто не виноват лично.

Во всяком случае, если бы какой-нибудь марсианин высадился на улице Берлина, ничего не зная о его истории, он мог бы задуматься: а что это за люди, которых называют «евреи», и как случилось, что они стали управлять этой страной? Но в Германии нет евреев, а если и есть, то мало. «Немцы совсем не видят евреев, – говорит Гари Смит, директор Американской академии в Берлине. – Для них евреи нереальны. Если они вспоминают о евреях, то лишь как о жертвах». Чем сильнее отдаляются немцы от своих жертв, тем истовее чтят их память. Естественно, никакой немец в здравом уме не захочет вдаваться в воспоминания обо всех ужасных преступлениях, которые совершил его предок, и вместе с тем есть свидетельства, включая мемориалы, в пользу того, что они и дальше будут развивать это направление. Один мой хороший приятель, еврей, семью которого выгнали из Германии в 1930-х гг., недавно ходил в немецкое консульство в Соединенных Штатах, чтобы подать заявление о выдаче паспорта. У него уже был один европейский паспорт, но его тревожила мысль о том, что Европейский союз может со временем распасться, и он на всякий случай хотел обеспечить себе доступ в Германию. Ответственный сотрудник консульства – ариец из отдела подбора актеров, одетый в жилет из коллекции «Звуки музыки», – вручил ему экземпляр памфлета, озаглавленного «Жизнь еврея в современной Германии» (A Jew’s Life in Modern Germany).

– Не возражаете, если я сделаю снимок? – спросил он моего приятеля после оформления заявления на паспорт.

– Нет проблем, – ответил приятель.

– Можно сфотографировать вас на фоне флага? – спросил сотрудник.

Мой приятель уставился на немецкий флаг. «А это для чего?» – спросил он.

– Для нашего веб-сайта, – объяснил немецкий сотрудник, добавив, что правительство рассчитывало разместить это фото в Интернете и сопроводить надписью: «Этот человек – потомок переживших Холокост, и он решил вернуться в Германию».

СОММЕRZ BANK СТАЛ первым частным банком, который немецкое правительство спасло во время финансового кризиса вливанием $25 млрд, но не это послужило причиной моего внимания к нему. Однажды вечером, прогуливаясь по Франкфурту с немецким финансистом, я заметил силуэт здания Commerzbank на фоне неба. В Германии есть закон, запрещающий строить здания выше 20 этажей, но Франкфурт допускает исключения. Небоскреб Коммерцбанк-Тауэр имеет 53 этажа и необычную форму: он напоминает гигантский трон. Верхняя часть здания, подлокотники трона, скорее декоративна, чем функциональна. Немецкий финансист, который был частым посетителем банка, отметил интересную деталь: стеклянную комнату наверху с видом на Франкфурт. Это мужской туалет. Сотрудники Commerzbank приводили его туда, чтобы показать, как на виду у всех он может наделать на Deutsche Bank.

Глава Commerzbank Клаус-Петер Мюллер работает в Берлине, в еще одном весьма примечательном для Германии месте. Его офис располагается рядом с Бранденбургскими воротами. Раньше Берлинская стена проходила примерно через то место, где сейчас середина здания. Одна сторона здания некогда была зоной стрельбы на поражение для пограничников ГДР, а на фоне другой Рональд Рейган произносил свою знаменитую речь. («Г-н Горбачев, откройте эти ворота. Г-н Горбачев, снесите эту стену!») Глядя на него, никогда не скажешь, что так могло быть. «После разрушения стены нам предложили выкупить это здание, так как оно принадлежало нам до войны, – говорит Мюллер. – Но при условии, что мы вернем ему первоначальный вид. Все приходилось делать вручную». Он показывает на старинные по виду медные дверные ручки и окна. За последние пару десятков лет во всей Германии постепенно, камень за камнем, отреставрировали центры городов, полностью разрушенные во время Второй мировой войны. Правительство Германии согласилось выделить огромную сумму на восстановление Берлинского городского дворца, старинного королевского дворца, который сровняли с землей в 1950-х гг. по указанию восточногерманских властей, с тем чтобы он выглядел точно так же, как на довоенных фотографиях. Если эта тенденция сохранится, то когда-нибудь Германия совсем не будет напоминать внешне об ужасных событиях прошлого, обо всем ужасном, что там произошло. «Не спрашивайте меня, во что это обошлось», – говорит глава банка и смеется.

Затем он дает мне тот же обзор немецких банков, который я услышу от полдюжины других рассказчиков. В Германии, в отличие от Америки, банки в основном не частные. Большинство банков либо полностью субсидируются государством, либо представляют собой небольшие сберегательные кооперативы. Основанные в 1870-е гг. Commerzbank, Dresdner Bank и Deutsche Bank являются единственными крупными частными банками Германии. В 2009 г. Commerzbank купил Dresdner. Оказалось, что оба банка обременены проблемными активами, поэтому объединенный банк нуждался в государственной помощи. «Мы не та нация, которая торгует за свой счет», – говорит Мюллер, который довольно быстро доходит до сути банковский проблем Германии. Немецкие банки никогда не помышляли о рискованных делах. Банковское дело, осуществляемое на немецкий манер, олицетворяет не столько свободное предпринимательство, сколько коммунальное предприятие. «С какой стати платить 20 млн 32-летнему трейдеру? – задает Мюллер риторический вопрос. – Он пользуется офисными площадями, информационными технологиями, визитной карточкой с именем первоклассной компании. Если я заберу у него визитку, парню, возможно, останется только торговать хотдогами». Этот человек представляет собой эквивалент главы таких банков, как Bank of America или Citigroup. И он решительно возражает против утверждения, что банкиры должны зарабатывать огромные суммы.

Вдобавок он рассказывает мне, почему текущий финансовый кризис так изменил точку зрения немецкого банкира на финансовую сферу. В начале 1970-х, когда он пришел в Commerzbank, банк открыл первое за всю историю отделение немецкого банка в Нью-Йорке, и он пошел туда работать. У него немного затуманиваются глаза, когда он рассказывает истории об американцах, с которыми тогда занимался бизнесом. Одна из историй повествует об американском инвестиционном банкире, который по оплошности сорвал сделку с ним. Так вот, тот находит его и вручает конверт с 75 штуками баксов со словами, что у него не было намерения нагреть немецкий банк на этой сделке. «Вы должны понять, – многозначительно говорит он, – как тогда формировалось мое мнение об американцах». Но за последние несколько лет, добавляет он, это мнение изменилось. Я чувствую его ощущение потери.

– Сколько вы потеряли на низкокачественных кредитах? – спрашиваю я.

– Не скажу, – отвечает он.

Он смеется, потом продолжает: «За 40 лет мы ни на чем не потеряли ни единого пенни и имели рейтинг самого надежного финансового института. Мы перестали формировать портфель низкокачественных кредитов в 2006 г. Я начал подозревать, что с вашим рынком происходит что-то не то. Но я не предполагал, что он окончательно рухнет». Он помолчал. «Для меня это было открытием. Я верил, что в Нью-Йорке самый лучший контроль над банковской системой. Я считал работу Федеральной резервной системы и Комиссии по ценным бумагам и биржам непревзойденной. Я никогда бы не подумал, что инвестиционные банкиры в электронной переписке будут говорить, что они продают…» Снова наступает пауза. Он решает, что не следует говорить «дерьмо» и заканчивает словом «грязь». «По большому счету, для меня это стало самым большим разочарованием в профессиональной сфере, – говорит он. – Слишком проамерикански я был настроен. И у меня был определенный набор американских ценностей».

Если глобальная финансовая система и была предназначена для сближения заемщиков и кредиторов, то за последние несколько десятков лет она тоже претерпела изменения, став инструментом максимального роста столкновений между сильными и слабыми и пособником эксплуатации одних другими. Чрезвычайно находчивые трейдеры из инвестиционных банков с Уолл-стрит придумывают крайне нечестные, дьявольски сложные инструменты и отправляют своих торговых агентов прочесывать мир в надежде выискать какого-нибудь идиота, который согласится купить их. В годы бума безумное число таких идиотов отыскалось в Германии. Как сообщил мне Аарон Кирхфельд, репортер новостного агентства Bloomberg News во Франкфурте: «Бывало, разговариваешь с инвестиционным банкиром из Нью-Йорка, и он говорит: “Никто ни в жизнь не купит эту хрень. Ой. Подождите. Landesbanks купит!”» Когда банк Morgan Stanley сконструировал чрезвычайно сложные дефолтные свопы так, чтобы обеспечить им стопроцентный провал и дать указание своим трейдерам ставить против них, покупателем оказался немец. Когда Goldman Sachs помог управляющему нью-йоркского хедж-фонда Джону Полсону создать провальную облигацию, чтобы ставить против нее, покупателем с той стороны оказался немецкий банк IKB. IKB, так же как и другой знаменитый дурак за покерным столом на Уолл-стрит, WestLB, находится в Дюссельдорфе – вот почему, спрашивая где-то в июне 2007 г. хитроумного трейдера по низкокачественным ипотечным облигациям с Уолл-стрит о том, кто все еще покупает его хрень, можно было получить простой ответ: «Глупые немцы из Дюссельдорфа».

ДОРОГА ИЗ БЕРЛИНА В ДЮССЕЛЬДОРФ занимает больше времени, чем следует. Огромные отрезки трассы забиты легковыми и грузовыми автомобилями. Немецкая пробка – необычное зрелище: никто не сигналит, никто не переходит на другую полосу в поисках небольшого, иллюзорного преимущества, и все грузовики, как полагается, едут строго по правой полосе. Вид блестящих BMW и Mercedes-Benz в левом ряду и безукоризненно чистых грузовиков, аккуратно выстроившихся в ряд в правом, просто доставляет удовольствие. Поскольку каждый водитель в пробке соблюдает правила и того же ожидает от других, легковые и грузовые машины передвигаются с оптимальной для создавшихся условий скоростью. Но симпатичная молодая немка за рулем нашего автомобиля не получает от этого никакого удовольствия. При виде бесконечной череды стоп-сигналов впереди Шарлотта начинает раздражаться и охать. «Больше всего на свете ненавижу торчать в пробке», – произносит она извиняющимся тоном.

Шарлотта достает из сумки немецкий перевод книги Алана Дандеса. Я ее раньше спрашивал о заголовке. Она объясняет, что в немецком языке есть выражение, которое переводится как «лизни мою задницу». Ответом на это сердечное приветствие будет: «Сперва ты лизни мою». В немецком варианте книга Дандеса называется «Сперва ты лизни мою» (You Lick Mine First). «У нас все поймут это название, – говорит она. – Но что касается самой книги, тут я не знаю».

Я не приезжал в Германию надолго с тех пор, когда мне было 17 лет. Я тогда путешествовал по стране с двумя друзьями, велосипедом и немецким разговорником. В голове моей звучала немецкая песня о любви, которой научила меня одна американка немецкого происхождения. Не везде знают английский язык, поэтому имело смысл предположить, что они не говорят по-английски, и воспользоваться тем багажом немецкого, который имеется, – обычно та самая любовная песня. В этой же поездке я решил, что мне понадобится переводчик. Я не знал, что немцы прилежно долбят английский. Казалось, все население училось по методу полного погружения Берлица. А на планете Деньги, даже в Германии, английский является официальным языком. Например, этот язык используется на всех встречах в Европейском центробанке, несмотря на то, что ЕЦБ находится в Германии, а единственной страной Евросоюза, в которой английский язык считается, хотя это и спорно, родным, является Ирландия.

Через друзей я вышел на Шарлотту, приятную, высокоэрудированную женщину 20 с небольшим лет, которая обладала на удивление стальной выдержкой – интересно, много ли найдется приятных молодых женщин, способных произнести «лизни мою задницу» без тени смущения? Она говорила на семи языках, включая китайский и польский, и заканчивала работу над магистерской диссертацией на тему «Межкультурное непонимание», которая просто призвана стать областью пристального внимания в Европе. Я поздно понял, что ее переводческие услуги мне не понадобятся, поэтому она стала моим водителем. Она была бы чересчур хорошим переводчиком для меня, но использовать ее в качестве шофера было вообще нелепо. Однако она приняла эту работу с энтузиазмом и даже разыскала для меня старый перевод книжки Дандеса на немецкий. И он ее всполошил. Для начала Шарлотта отказывалась верить в существование такой вещи, как немецкий национальный характер. «У нас никто больше в это не верит, – говорит она. – Как можно обобщенно судить о 80 млн человек? Вы можете сказать, что все они одинаковые, но с какой стати им быть одинаковыми?

Что касается анальной мании немцев, то как, скажите, могла она распространиться? И откуда взялась?» Вообще-то Дандес и сам попытался дать ответ на этот вопрос. Он предположил, что в основе повышенного внимания к анальной зоне лежит необычный способ пеленания у немецких матерей, которые надолго оставляли младенцев лежать в собственных экскрементах. Шарлотте это объяснение показалось неубедительным. «Никогда не слышала об этом», – говорит она.

Но как раз в этот момент она что-то замечает, и взгляд ее просветляется. «Смотрите! – говорит она. – Немецкий флаг». Действительно, в деревне далеко впереди висит флаг над маленьким домом. Вы можете разъезжать по Германии несколько дней, но не увидите ни одного флага. Немцам не разрешается болеть за свою команду так, как это делают другие. Это не означает, что им этого не хочется, просто они должны скрывать свои чувства. «Патриотизм, – объясняет она, – все еще табу. Говорить “я горжусь тем, что я немец” политически некорректно».

Но вот пробка рассасывается, и мы снова летим по направлению к Дюссельдорфу. Дорога отличная, и она разгоняет взятый в аренду BMW до 210 км в час.

– Очень хорошая дорога, – говорю я.

– Ее построили нацисты, – отвечает она. – Именно это говорят о Гитлере, когда надоедает говорить то, что обычно принято. Что ж, по крайней мере он построил хорошие дороги.

ЕЩЕ В ФЕВРАЛЕ 2004 Г. ФИНАНСОВЫЙ аналитик из Лондона по имени Николас Данбар опубликовал сенсационный материал о немцах из Дюссельдорфа, которые работали в банке IKB и затеяли нечто новое. «Название IKB постоянно мелькало в Лондоне благодаря продавцам облигаций, – говорит Данбар. – Банк воспринимался как тайная дойная корова». В крупных фирмах с Уолл-стрит были сотрудники, в обязанности которых входило получение кучи денег и ублажение клиентов из Дюссельдорфа, когда те приезжали в Лондон.

Рассказ Данбара, в котором он описывал, как малоизвестный немецкий банк стремительно превращался в крупнейшего клиента Уолл-стрит, был напечатан в журнале Risk. Банк IKB, который был создан в 1924 г. с целью секьюритизации платежей по репарациям государствам – членам антифашистской коалиции, впоследствии превратился в успешного кредитора, клиентами которого были немецкие компании средней руки, а потом начал превращаться в нечто иное. Частично банком владел Немецкий государственный банк, но у самого IKB не было правительственных гарантий. Это было частное немецкое финансовое предприятие, которое, судя по всему, шло в гору. И вот они берут на работу человека по имени Дирк Ретиг, немца с опытом работы в Соединенных Штатах (он работал в State Street Bank), для развития новых, интересных начинаний.

С помощью Ретига IKB создал некое подобие банка под названием Rhineland Funding, который был учрежден в Делавэре и котировался на бирже в Дублине. Они не называли это банком. Если бы его назвали банком, у них могли бы поинтересоваться, почему он не подлежал банковскому регулированию. Они называли его «кондуитом» – преимущество этого слова заключалось в том, что никто толком не знал его значения. Rhineland заимствовал деньги на короткий срок, выпуская так называемые коммерческие бумаги. На вырученные деньги он покупал долгосрочные «структурированные кредиты», которые на деле были эвфемизмом для облигаций, обеспеченных американскими потребительскими кредитами. Многие из инвестиционных банков с Уолл-стрит, которые привлекали деньги для Rhineland (продавая его коммерческие бумаги), продавали Rhineland облигации, обеспеченные американскими потребительскими кредитами. Прибыли Rhineland складывались из разницы между процентной ставкой за кредит и более высокой процентной ставкой по средствам, которые они предоставляли взаймы путем покупки облигаций. Поскольку все предприятие было гарантировано IKB, агентство Moody’s присвоило Rhineland самый высокий рейтинг, что помогло банку Rhineland получать дешевое финансирование.

Немцы из Дюссельдорфа выполняли одну критически важную работу: консультировали это офшорное предприятие относительно облигаций, которые ему следует покупать. «Мы меньше всего стремимся отдавать деньги Rhineland на сторону, – поведал Ретиг журналу Risk, – но тем не менее наша компетентность позволяет получать прибыль». Далее Ретиг объяснил, что IKB инвестировал в специальные инструменты для анализа сложных облигаций, называемых облигациями, обеспеченными долговыми обязательствами (CDO), которые в то время навязывали дельцы с Уолл-стрит. «Я бы сказал, что это стоящее вложение, потому что пока убытков у нас не было», – сказал он. В феврале 2004 г. все это представлялось хорошей идеей – настолько хорошей, что многие другие немецкие банки даже последовали примеру IKB и либо брали в аренду кондуит IKB, либо создавали собственные офшорные фирмы для покупки низкокачественных ипотечных облигаций. «Похоже, это довольно выгодная стратегия», – сказал журналу Risk представитель агентства Moody’s, который присвоил коммерческим бумагам банка Rhineland самый высокий рейтинг ААА.

Я встретился с Дирком Ретигом за обедом в ресторане на берегу канала, в оживленном торговом центре Дюссельдорфа. Сумма объявленных убытков, которые эта выгодная стратегия принесла IKB, составила примерно $15 млрд, хотя их реальные убытки, вероятно, были еще больше, так как немецкие банки не спешат что-либо объявлять. Себя Ретиг считал, и не без основания, скорее жертвой, чем злоумышленником. «Я ушел из банка в декабре 2005 г.», – спешно добавляет он, протискиваясь в узкий кабинет. Потом объясняет.

Идея учреждения офшорного банка принадлежала ему. По его словам, немецкое руководство IKB ухватилось за нее, «как ребенок за конфету». Он создал банк в то время, когда владельцы облигаций получали более высокую доходность: банку Rhineland Funding хорошо платили за риск. Поскольку финансовые рынки не желали замечать тучу на горизонте, к середине 2005 г. цена риска резко упала, и, соответственно, упала доходность облигаций, обеспеченных американскими потребительскими кредитами. По словам Ретига, он пошел к начальству и сказал, что, если им стали платить гораздо меньше за риск по этим облигациям, IKB следует искать другие пути получения прибыли. «Но они наметили себе сумму прибыли и хотели получить ее. Чтобы получить ту же самую прибыль при более узком распределении риска, они попросту должны были покупать больше облигаций», – говорит он. Руководство, добавляет он, не желало его слушать. «Я показал им, что рынок разворачивается, – говорит он. – Но все это выглядело так, словно я отнимал у ребенка конфетку. Я стал врагом». Когда он ушел, за ним последовали многие другие, и штат инвестиционных сотрудников сократился, но инвестиционная деятельность резко активизировалась. «Половина оставшихся сотрудников, обладающая примерно третью опыта, удвоила инвестиции, – говорит он. – Им приказывали покупать».