Бумеранг. Как из развитой страны превратиться в страну третьего мира Льюис Майкл

Глава V

Слишком толстый, чтобы летать

Пятого августа 2011 г., вскоре после снижения кредитного рейтинга американского правительства (впервые за всю историю США), спрос на казначейские облигации Соединенных Штатов резко вырос. Через четыре дня процентные ставки, выплачиваемые американским правительством по новым 10-летним облигациям, упали до рекордного уровня – 2,04 %. Цена на золото поднялась аналогично цене казначейских облигаций, а цены практически всех акций и облигаций в богатых западных странах начали свободное падение. Конечным результатом высказывания крупнейшего американского рейтингового агентства насчет того, что у правительства США теперь меньше возможностей погасить долги, стало снижение стоимости заимствований для американского правительства и повышение для всех остальных. Это многое говорит о способности правительства США жить не по средствам: на тот момент у него был карт-бланш. Чем более шатким казалось положение правительства Соединенных Штатов, до определенного момента в отдаленном будущем, тем дешевле для него становились заимствования. Оно еще не попало в тот порочный круг, который угрожал финансовому состоянию европейских стран: малейшее сомнение ведет к повышению стоимости заимствования, что ведет к усилению сомнения и еще более значительному повышению стоимости, и так далее до тех пор, пока вы не окажетесь в положении Греции. Опасение, что Соединенные Штаты действительно не смогут вернуть занятые деньги, все-таки не имело под собой основы.

Девятнадцатого декабря 2010 г. новостная телевизионная программа 60 Minutes показала 30-минутную передачу о состоянии государственных и местных финансов в Соединенных Штатах. Корреспондент Стив Крофт брал интервью у частного аналитика с Уолл-стрит по имени Мередит Уитни, которая в 2007 г. в одночасье стала известной, когда правильно предположила, что убытки Citigroup от низкокачественных американских облигаций намного выше, чем можно себе представить, и предсказала, что банк будет вынужден снизить дивиденды. В ходе передачи было отмечено, что общий годовой дефицит городов и штатов Америки составляет примерно $0,5 трлн и что недостает еще $1,5 трлн для пенсионных выплат. Уитни подчеркнула, что эти цифры ненадежны и, вероятно, оптимистичны, так как штаты не предоставляли публике адекватной информации о финансах. Губернатор штата Нью-Джерси Крис Кристи согласился с ней и добавил: «Если на данном этапе дело обстоит еще хуже, то какая разница?» Американские штаты в таком долгу перед американскими пенсионерами, что нужную сумму им все равно не набрать. В конце передачи Крофт спросил Уитни, что она думает о возможностях и готовности американских штатов погасить долги. Она ответила, что у штатов нет реального риска дефолта, поскольку они могут спихнуть свои проблемы на округа и города. Но на этих уровнях, где и проходит вся американская жизнь, по ее мнению, будут серьезные проблемы. «Можно ожидать от 50 до 100 крупных дефолтов, а то и больше», – сказала она. Минутой позже Крофт вернулся к этому вопросу и спросил, когда американцам следует начать волноваться о финансовом кризисе на муниципальном уровне. «Повод для волнений должен появиться в течение ближайших 12 месяцев», – сказала она.

Это пророчество оказалось самореализующимся: люди начали волноваться о муниципальном финансовом кризисе с той минуты, как слова вылетели из уст Уитни. На следующий день резко упал рынок муниципальных облигаций. Падение продолжалось на протяжении всего последующего месяца. Поскольку рынок так сильно упал, а прогноз Уитни получил такое широкое освещение, инвестиционные менеджеры, которые склонили клиентов к покупке муниципальных облигаций, почувствовали необходимость в привлечении дополнительных специалистов для анализа штатов и городов, с тем чтобы доказать ее неправоту. (Один из них назвал это «Закон о полной занятости Мередит Уитни, аналитика рынка муниципальных облигаций».) В финансовых кругах родился новый вид литературы, призванный убедить читателей в том, что Мередит Уитни не ведала, что говорила. Она была беззащитна перед такими обвинениями: до момента появления на передаче 60 Minutes она, насколько всем было известно, не имела никакого опыта в области американских муниципальных финансов. Многие статьи, содержащие критику в ее адрес, указывали, что она дала слишком конкретный прогноз (целых 100 дефолтов в течение года]), который не сбылся. (Пример заголовка Bloomberg News: МЕРЕДИТ УИТНИ ТЕРЯЕТ ДОВЕРИЕ: КОЛИЧЕСТВО ДЕФОЛТОВ ПО МУНИЦИПАЛЬНЫМ ОБЛИГАЦИЯМ СОКРАТИЛОСЬ НА 60 %.) Вихрь, поднятый кратковременной паникой на рынке, затянул каждого, кто имел хоть малейшее отношение к муниципальным финансам. Беспристрастный, сдержанный, здравомыслящий центр Center on Budget and Policy Priorities из Вашингтона даже выпустил заявление, где указывал, что создалось «ложное впечатление, что необходимо срочно принимать решительные меры во избежание неминуемого обвала финансового рынка». В новостях это прозвучало как ответ Мередит Уитни, поскольку она была единственным человеком в поле зрения, которого можно было обвинить в таком предсказании.

Но она говорила совсем не то: ее слова искажали, чтобы легче было подвергать нападкам смысл высказывания. «Она хотела сказать о самоуспокоенности рейтинговых агентств и инвестиционных консультантов, утверждавших, будто нет причин для беспокойства», – сказал представитель 60 Minutes, который специально для меня просмотрел запись интервью, чтобы убедиться в том, что я услышал именно так, как это следовало понимать. «Она говорит, что есть о чем беспокоиться и что это станет очевидно каждому в ближайшие 12 месяцев».

Как бы то ни было, Мередит нашла болевую точку американских финансов: опасение, что американские города не смогут вернуть занятых денег. Рынок муниципальных облигаций, в отличие от рынка облигаций американского правительства, отличался пугливостью. Американские города и штаты были восприимчивы к тем же превратностям судьбы, которые вынудили Грецию обратиться за помощью в МВФ.

Чтобы посеять сомнения и поднять стоимость заимствования для штатов и городов, оказалось достаточно было слов женщины, не имевшей авторитета на рынке муниципальных облигаций. Поразительный факт: она ничем не подкрепила свое утверждение. Ранее она написала объемный, подробный анализ финансового состояния штатов и муниципалитетов, но никто, кроме горстки ее клиентов, не имел понятия о его содержании. «Если бы я был по-настоящему мерзким парнем из хедж-фонда, – поделился со мной один менеджер хедж-фонда, – я бы развалился в кресле и сказал: “Это стадо скота, которое легко поддается панике”».

То, что Мередит Уитни пыталась рассказать, было интереснее того, в чем ее пытались обвинить. В действительности ее не очень сильно волновал рынок муниципальных облигаций или сколько городов могли обанкротиться. Рынок муниципальных облигаций – это унылое болото. Как она выразилась: «Кому интересен этот вонючий рынок муни-бондов?» Единственная причина, по которой ее занесло на этот рынок, была связана с попыткой рассмотреть национальную экономику США как совокупность региональных экономик. Для понимания региональных экономик ей необходимо было понять возможные линии поведения органов управления штатов и муниципалитетов, а чтобы это понять, ей пришлось разобраться с их финансами. И она целых два года изучала финансы штатов и местных образований. «Я не собиралась этого делать, – сказала она. – Никто из моих клиентов не просил об этом. Просто мне самой нужно было это понять. Все началось с вопроса: почему оценки ВВП такие высокие, когда штаты, которые во время бума опережали по показателям американскую экономику в целом, теперь отставали от нее – а они составляли 22 % этой экономики?» Это был хороший вопрос.

В 2002–2008 гг. долги штатов росли, как и долги их граждан: уровень задолженности штатов как группы почти удвоился, а расходы выросли на две трети. В то время также наблюдалось систематическое недофинансирование пенсионных планов и других будущих долговых обязательств на общую сумму около $1,5 трлн. В то же время пенсионные средства, которые они отложили, были вложены в еще более рискованные активы. В 1980 г. только 23 % пенсионных денег штатов были вложены в фондовый рынок; к 2008 г. этот показатель вырос до 60 %. В довершение почти все пенсионные фонды утверждали, что смогут заработать 8 % на вложенных деньгах, в то время как Федеральная резервная система обещала сохранить процентные ставки на нулевом уровне. Манипуляции с недофинансированными планами медицинского обслуживания, снижение федерального финансирования штатов и уменьшение налоговых поступлений в связи с ослаблением экономики – вот откуда такие дыры на триллионы долларов. Ликвидировать их можно было одним или двумя путями: резким сокращением финансирования публичных услуг или объявлением дефолта – или же тем и другим. Она считала дефолт маловероятным, по крайней мере на уровне штата, потому что штат может вытянуть деньги из городов и расплатиться по своим облигациям. Городам же придется особенно трудно. «Пугает то, что казначеи штатов не знают финансового состояния своих собственных муниципалитетов», – сказала она.

– Откуда вы знаете?

– Я их спрашивала!

Если штаты и создавались равными, то теперь они были в неравном положении. Те, что испытали сильнейший бум, теперь стояли перед лицом сильнейшего падения. «Как Соединенные Штаты выходят из кредитного кризиса? – задала себе вопрос Уитни. – Я была уверена – поскольку кредитный кризис проявился в регионах по-разному, – что страна выйдет из него с новыми сильными и слабыми регионами. Скорее всего, компании расцветут в более сильных штатах; люди пойдут туда, где есть рабочие места. В конечном счете люди последуют за компаниями». Она считала, что в стране могут появиться явные зоны финансовой устойчивости и зоны финансового кризиса. И чем яснее люди будут понимать различие между ними, тем сильнее будут трения между этими зонами. («Индиана скорее всего провозгласит: “Я ни при каких условиях не буду вытаскивать Нью-Джерси”».) Со временем, когда народ поймет, где есть серьезные финансовые трудности и где их нет, проблемы только усугубятся. «Те, у кого есть деньги и возможность сменить место жительства, переедут, – написала Уитни в своем докладе для клиентов с Уолл-стрит, – а те, у кого нет ни денег, ни возможности переехать, останутся и в конечном счете будут зависеть от федеральной и муниципальной помощи. Здесь мы фактически имеем дело с “трагедией общедоступности”».

Когда Мередит Уитни задумывала исследование, в ее задачу не входило предсказание дефолтов на рынке муниципальных облигаций. Она собиралась сравнить штаты между собой, чтобы их можно было ранжировать. Ей хотелось понять, кто в Америке мог бы сыграть роль греков, а кто – немцев. Кто был силен, а кто – слаб. В ходе исследования она фактически раскопала самые ужасные в финансовом отношении места.

– И какой же штат ужаснее всего? – спросил я ее.

Она не думала и двух секунд.

– Калифорния.

РАННИМ ЛЕТНИМ УТРОМ, в семь часов, я ехал по взморью на горном велосипеде с титановой рамой (стоимостью $5000), спешно взятом напрокат накануне вечером. Я направлялся в Санта-Монику, где Арнольд Шварценеггер назначил мне встречу. Он явился точно вовремя на черном автомобиле марки Cadillac SUV, к которому сзади были прикреплены несколько старых велосипедов-развалюх. Я постарался, чтобы моя одежда приблизительно напоминала костюм велосипедиста; на нем была зеленая толстовка, шорты и мягкие бежевые туфли наподобие домашних тапочек, что говорило и об удивительном равнодушии к собственной внешности, и об уверенности, что его мужественность от этого не пострадает. На волосах у него еще смутно угадывался след от подушки, а веки смыкались, хотя он уверял меня, что встал полтора часа назад и читал газеты. После чтения газет бывший губернатор Калифорнии часто ездит на велосипеде для укрепления сердечно-сосудистой системы, затем идет в тренажерный зал.

Он берет один из велосипедов, садится на него и выруливает на Оушен-авеню, где уже начинается интенсивное движение. Он не носит велосипедный шлем, не останавливается на красный свет, мчится мимо знака «ВЪЕЗД ЗАПРЕЩЕН», как будто не замечая его, и выезжает на встречную полосу на улицах с односторонним движением. Когда он хочет пересечь три полосы при скоростном движении, то даже не оглядывается, а просто вытягивает руку и едет в этом направлении, предполагая, что едущие сзади притормозят. У него на велосипеде как минимум 10 скоростей, но он использует лишь две: нулевую и работу педалями изо всех сил. Через полмили такой езды у него от ветра начали струиться слезы по щекам.

Он – один из самых узнаваемых людей в мире, но его, как видно, не волнует, что кто-то узнает его, да никто и не узнает. Возможно, люди, которые встали на рассвете, чтобы заняться бегом трусцой или спортивной ходьбой, покататься на роликовых коньках, слишком поглощены своим занятием и не могут выйти из транса. Или же его появление застает их врасплох. У него нет не то что свиты, но даже телохранителя. Его экономический консультант Дэвид Крейн и консультант по связям с общественностью Адам Мендельсон, которые присоединились к прогулке удовольствия ради, остались далеко позади. Любой обративший на него внимание мог бы подумать: «Этот парень похож на Арнольда, но он никак не может быть Арнольдом, потому что Арнольд никогда бы не поехал на велике один в 7.00 и не мчался бы как самоубийца». Реальный контакт с публикой происходит только тогда, когда он останавливается на красный свет. Говорящая по мобильному телефону женщина с детской коляской переходит улицу как раз перед ним и пристально смотрит на него. «О… Боже… мой, – выдыхает она в телефон. – Это же Билл Клинтон!» Она отходит метра на три, но продолжает говорить по телефону с видом человека, который не верит своим глазам: «Я здесь с Биллом Клинтоном».

– Это парень, у которого был сексуальный скандал, – говорит Арнольд, улыбаясь.

– Подожди… подожди, – говорит женщина в телефон. – Может, это и не Билл Клинтон.

Но прежде чем ей удается правильно установить личность, загорается зеленый свет, и мы трогаемся с места.

Его жизнь – это серия тщательно инсценированных переживаний и мероприятий. В нем, однако, нет ничего наигранного. Он свеж, энергичен и способен на импровизацию: кажется, он и сам не знает, что сделает в следующий момент. Нельзя сказать, что он скромен – впрочем, я не уверен, что сам был бы скромным на его месте, хотя, возможно, притворялся бы таковым чаще, чем он, т. е. почти никогда. Что делает его непохожим на эгоцентриста, помимо природной любознательности, так это искреннее отсутствие интереса к собственному отражению в зеркале. Он живет так же, как ездит на велосипеде, обращая куда больше внимания на то, что впереди, чем на то, что позади. Будучи у власти, он не вел никаких дневников. Меня это удивляет, но он говорит, что не делал даже кратких записей на скорую руку, по которым впоследствии можно было бы воспроизвести события и впечатления о них. «Зачем мне это нужно? – говорит он. – Это все равно что вы приходите домой, а жена спрашивает, как прошел день. Я сделал это один раз и больше не хочу повторять». По окончании долгого дня губернаторства он захотел, например, позаниматься со штангой.

Мы проезжаем пару миль, и он резко поворачивает за угол и выезжает на узкую улочку сразу на выезде из Венис-Бич. Все это время он любезно отвечал на мои вопросы о том, каково ему было, когда в 1968 г. он впервые приехал в Америку почти без денег, с плохим английским, не имея практически ничего, кроме спинных, грудных, трапециевидных и брюшных мышц, которые не пользовались особым спросом. Он останавливается возле высокой кирпичной стены. Она окружает некогда впечатляющий каменный дом, который сейчас выглядит старым, унылым и пустым. Его больше интересует стена, потому что он сам построил ее 43 года назад сразу же по приезде, когда начал тренироваться на Масл-Бич. «Мы с Франко [Коломбо, который, как и Шварценеггер, был обладателем титула «Мистер Олимпия»] таким образом зарабатывали деньги. В бодибилдинге денег не было. Мы были чемпионами мира в этой небольшой субкультуре, а этим зарабатывали на хлеб. Франко руководил бизнесом. Я мешал цемент и махал кувалдой».

Пока Коломбо не споткнулся, когда бежал под уклон с холодильником на спине, он был лидером в турнире за звание «Самый сильный человек мира» 1977 г.; поэтому для Шварценеггера работать у такого человека в качестве мускульной силы было даже почетно. При заключении сделки они разыгрывали сценку: Франко играл роль не заслуживающего доверия итальянца, а Арнольд – благоразумного немца. Сначала они орали друг на друга на немецком языке, пока заказчик не выдерживал и спрашивал, что происходит. Арнольд поворачивался к заказчику и объяснял: ой, он же итальянец, а вы ведь знаете, какие они. Он хочет запросить слишком много, но я думаю, что это можно сделать дешевле. Затем Шварценеггер озвучивал совсем не низкую цену. «И клиент, – говорит он смеясь, – всегда, бывало, говорил: “Арнольд, ты такой хороший парень] Такой честный]” Понимаете, они всегда на это покупались».

Он осматривает свою работу. «Стена простоит здесь 1000 лет, – говорит он, затем показывает на небольшое разрушение наверху. – Я сказал Франко, что мы должны вернуться и отремонтировать верх. Понимаете, мы должны обеспечить пожизненную гарантию».

Бедный ребенок из австрийской деревушки, сын бывшего нациста, садится на самолет и летит в Америку, где начинает с работы каменщиком, а заканчивает управлением штата и становится одним из выдающихся политических лидеров Америки. И он проходит этот путь меньше чем за 35 лет. Я не мог удержаться от очевидного вопроса.

– Если бы во время строительства стены кто-нибудь сказал вам, что вы станете губернатором Калифорнии, как бы вы на это отреагировали?

– Это было бы нормально, – сказал он, не совсем улавливая смысл моего вопроса.

– Вы верили в детстве, – спросил я, заходя с другой стороны, – что у вас будет не совсем обычная жизнь?

– Да. – Он не задумался ни на секунду.

– Почему?

– Не знаю.

– Никто еще не ездил так ненормально лихо, – говорит он, когда мы спешим прочь от кирпичной стены, но, судя по интонации, он имеет в виду, что такая езда была случайностью. «Америка очень сильно притягивала меня к себе, – сказал он. – Гигантские шестиполосные автострады, небоскреб Empire State Building, рискованные решения». Он до сих пор ясно помнит представление об Америке, которое сложилось у него в мальчишеском возрасте из того, что он слышал или читал в Австрии: там все было большое. У него была только одна причина для наращивания мышц: это могло стать билетом в Америку.

Если бы не было народного движения за смещение стоящего тогда у власти губернатора, а также шанса баллотироваться на пост губернатора без тягостных первичных выборов, он никогда не стал бы с этим связываться. «Тут отзывают действующего губернатора, и люди меня спрашивают, что я собираюсь делать, – говорит он, маневрируя по пляжной велосипедной дорожке между праздно шатающимися и бегущими трусцой. «Я подумал и решил, что не буду выставлять свою кандидатуру. Я сказал об этом Марии. Я говорил об этом всем. Я не баллотировался». И вот в разгар этой сумасшедшей кампании отзыва выходит фильм «Терминатор-3: Восстание машин». В ходе раскрутки фильма его, как ведущую машину, пригласили на ток-шоу Tonight Show («Сегодня вечером»). По пути в студию он почувствовал знакомый импульс – выкинуть что-нибудь из ряда вон выходящее. «Я подумал: “Все просто обалдеют, – говорит он. – Будет очень забавно. Я объявлю, что буду баллотироваться”. Я сказал об этом Лено. И через два месяца я стал губернатором». Он оглядывается на меня, изо всех сил крутящего педали, чтобы не отстать, и смеется. «Ни фига себе!»

Велосипедная дорожка кончилась, и мы едем по дороге, полной автомобилей. Он поворачивает налево, пересекает четыре полосы и на другой стороне дороги продолжает: «Все эти люди спрашивают меня: “Какая у вас программа? Кто у вас в команде?” У меня не было программы. У меня не было команды. Я вообще не собирался баллотироваться, пока не пришел на шоу Джея Лено».

Его впечатления о семи годах управления штатом Калифорния, как и оценки его ближайших соратников, можно обобщить следующим образом. Он пришел к власти случайно, но не без идей о том, что хотел сделать. В глубине души он понимал, что правительство стало в большей степени проблемой, чем решением: институтом, которым управляют не столько во благо народа, сколько во благо политиков и других должностных лиц. Его поведение вполне отвечало представлениям американцев об идеальном политике: он принимал смелые решения без учета общественного мнения; он не оказывал покровительства; он честно относился к своим оппонентам; он без колебаний признавал свои ошибки и учился на них, и т. д. Он был редким выборным лицом, верящим, и не без основания, что ему нечего терять, и поступал соответственно. Если появлялась возможность выполнить программу, которая шла вразрез с его личными узкими политическими интересами, он с энтузиазмом брался за нее. «Много раз бывало так, что мы говорили: “Тебе не надо этого делать”, – говорит бывший глава его администрации Сьюзан Кеннеди, убежденная демократка, которую республиканцу-губернатору не полагалось брать на работу. – А он всегда говорил: “Мне плевать”, и в 90 % случаев дело было стоящее».

За два года пребывания на посту губернатора, к середине 2005 г., он перепробовал все возможное, чтобы убедить законодателей штата Калифорния голосовать против краткосрочных желаний своих избирателей ради более значительного перспективного блага для всех. «У меня были тяжелые моменты», – говорит он. Промчавшись мимо знака «ПРОЕЗД ЗАПРЕЩЕН», мы, не останавливаясь, летим через перекрестки. Я не могу не отметить, что если бы мы не нарушили правило, запрещающее проезд навстречу потоку на улице с односторонним движением, то мы бы нарушили другое правило, запрещающее проезд без остановки на знак «СТОП». «Например, ты хочешь сделать пенсионную реформу для тюремных охранников, – говорит он, – и вдруг против тебя выступают республиканцы. Трудно было в это поверить, но это происходило снова и снова: мне, бывало, говорили: “Да, это отличная идея! Я бы с радостью проголосовал за нее! Но если я за нее проголосую, то вызову гнев у лобби, поэтому я этого не сделаю”. Я не мог поверить, что люди могут такое сказать. У нас солдаты умирают в Ираке и Афганистане, а эти не хотят рисковать своей политической карьерой и поступают не по совести». Он вступил в должность с бесконечной верой в американский народ – в конце концов, он его избрал – и полагал, что всегда может обращаться непосредственно к нему. Это был его козырь, и он активно пускал его в ход. В ноябре 2005 г. он назначил дополнительные выборы, чтобы собрать голоса по четырем реформам с целью ограничить расходы штата, положить конец махинациям с избирательными округами, ограничить расходы профсоюза государственных служащих на выборы и продлить испытательный срок для учителей государственных школ. Все четыре предложения были прямо или косвенно направлены на устранение вопиющего и усугубляющегося финансового беспорядка. Все четыре провалились, набрав слишком мало голосов для квалифицированного большинства. С тех пор и до конца пребывания на посту губернатора его инициативы активно выхолащивали: теперь законодатели знали, что люди, которые выбрали их для того, чтобы они действовали именно так, как они уже действовали, не будут подрывать их позиции, если обращаться к ним напрямую. Пусть люди в Калифорнии безответственны, зато по крайней мере последовательны.

Захватывающая книга под названием «Развал Калифорнии» (California Crackup) дает более широкую картину этой проблемы. Ее авторы – Джо Мэтьюз и Марк Пол, журналисты и ученые, беспартийные представители «мозгового треста», в числе прочего объяснили, чем опыт пребывания Арнольда Шварценеггера на посту губернатора отличался от остального опыта в его карьере: он никогда не выигрывал. Не случайно каждый избирательный округ в Калифорнии активно поддерживал свою партию и избирал власть из числа активистов, от которых потом требовал обеспечить большинство в 2/3 голосов для принятии закона о введении нового налога или вмешательстве в решения о крупных расходах. В крайнем случае, если они вдруг выработают общую платформу, избиратели могут выбить ее из-под них с помощью процедуры законодательной инициативы. Увеличьте сроки полномочий – никто из выборных лиц в настоящее время не служит в правительстве Калифорнии достаточно долго, чтобы в полной мере осознавать это, – и у вас появится повод для выражения максимального презрения к выборным лицам. Политиков выбирают, чтобы они делали дела, но система не дает им возможности делать их, и в результате у народа растет возмущение политиками. «Порочный круг презрения», как выражается Марк Пол. Правительство штата Калифорния задумано прежде всего для того, чтобы оно максимально оправдало ожидания, что избиратели будут продолжать презирать людей, которых они избрали.

Однако если посмотреть в корень, прибавляет он, система замечательным образом дает калифорнийцам то, что они хотят. «Как показывают все опросы общественного мнения, – говорит Пол, – народ желает услуг, но не желает платить за них. И это как раз то самое, что они сейчас имеют». При всем уверении граждан Калифорнии в презрении к своему правительству они разделяют с ним одну существенную черту: тягу к долгам. В 2011 г. средний калифорниец при доходе $43 000 имел долги на $78 000. Такую практику нельзя назвать разумной, но у народа тем не менее она работает отлично. Что касается лидеров, то даже в краткосрочной перспективе она работает куда хуже. Они вступают в должность преисполненными великих надежд, но вскоре понимают, что никак не могут их оправдать.

По мнению Пола, Арнольд Шварценеггер является лучшим на сегодняшний день примером того, что проблема политиков Калифорнии носит личный характер и для приведения себя в порядок системе нужно одно: независимо настроенный лидер, способный быть выше мелочной политики и готовый выполнить волю народа. «Отзыв предыдущего губернатора сам по себе означал попытку народа сказать, что новый губернатор – другой человек – мог бы решить проблему, – говорит Пол. – Он перепробовал все средства в борьбе с кризисом в сфере услуг. Он пытался действовать как республиканец. Он пытался действовать как демократ. Он пытался заигрывать с законодательной властью. Когда это не помогло, он обозвал их “бабами”. Когда и это не помогло, он обратился непосредственно к народу. А народ проголосовал против его предложений».

Однако эксперимент не совсем провалился. Будучи губернатором, Шварценеггер смог реализовать несколько важных вещей: реформировал оплату труда работников, узаконил открытые предварительные выборы и, в самом конце, добился, чтобы деление на избирательные округа осуществлялось беспристрастным комитетом вместо законодательного собрания. Но он проиграл по большинству пунктов, в том числе практически по всем пунктам, относящимся к доходам и расходам штата. Во время первого губернаторского срока Шварценеггер вознамерился сократить расходы и обнаружил, что может сократить только то, что штату было действительно нужно. Ближе к концу второго срока ему удалось провести закон о незначительном повышении налогов, для чего он уговорил четырех республиканцев обеспечить необходимое квалифицированное большинство. На следующих выборах все они потеряли место. Он занял пост в 2003 г. с рейтингом популярности около 70 % и наказом избирателей поправить финансовое положение Калифорнии; он покинул пост в 2011 г. с рейтингом популярности менее 25 % и практически невыполненным наказом. «В своей работе я пытался полагаться на здравый смысл, – говорит он теперь. – Ведь это избиратели отозвали Грея Дэвиса. И они же выбрали меня. Поэтому именно избиратели вручат мне инструменты для выполнения работы. Но другой стороне удалось принудить избирателей лишить меня этих инструментов».

Дэвид Крейн, его экономический советник, который в тот момент спешно ретировался, мог бы перечислить итоги по пунктам – получился бы длинный перечень безрадостной финансовой статистики правительства. Например, когда он уходил, пенсии государственных служащих съедали в два раза большую часть бюджета по сравнению с тем, что было, когда он пришел. Официально признанный дефицит средств штата для выплат рабочим составлял примерно $105 млрд, но вполне возможно, что благодаря бухгалтерским ухищрениям эта сумма занижена в два раза. «В этом году штат израсходует $32 млрд непосредственно на выплаты трудовых вознаграждений и пособий, а это означает, что за прошедшие 10 лет этот показатель вырос на 65 %, – говорит Крейн позже. – Сравните эти цифры с расходами штата на высшее образование [на 5 % ниже], здравоохранение и социальное обеспечение [всего на 5 % выше] и парки и зоны отдыха [на том же уровне] – все эти показатели пострадали, главным образом, из-за быстрорастущей стоимости рабочей силы». Крейн всегда был демократом без особо враждебного настроя по отношению к правительству. Но чем детальнее он изучал финансовое положение, тем более оно его возмущало. Например, в 2010 г. штат израсходовал $6 млрд на менее 30 000 тюремных охранников и других сотрудников, занятых в системе исполнения наказания. Так, охранник, начавший работать в этой системе в возрасте 40 лет, уже через 5 лет, в 45, мог получить пенсию, которая была весьма близка к его зарплате. Главный психиатр калифорнийской службы надзора за условно-досрочно освобожденными был самым высокооплачиваемым государственным служащим Калифорнии: в 2010 г. он получил $838 706. В том же финансовом году, когда штат израсходовал $6 млрд на тюрьмы, расходы на высшее образование, т. е. на 33 университетских городка и 670 000 студентов, составили всего $4,7 млрд. За последние 30 лет доля штата в бюджете Калифорнийского университета сократилась с 30 до 11 % и едва не упала еще сильнее. В 1980 г. студент этого университета платил за обучение $776 в год, а в 2011 г. – $13 218. Куда ни глянь – везде отдаленное будущее штата приносилось в жертву.

Такой набор фактов в совокупности с очевидными выводами поверг бы обычного человека в депрессию. Он мог бы прийти к заключению, что живет в неуправляемом обществе. После предпринимаемых в течение семи лет попыток – по большей части неудачных – управлять Калифорнией Шварценеггер определенно не выглядит подавленным. «Вы должны понять, это было так здорово! – говорит он. – Нам было так весело! Были времена неудач. Были времена разочарований. Но если хочешь жить, а не просто существовать, то нужно пережить и драматические моменты». Когда мы делаем остановку вблизи того места на пляже, где он начинал свою американскую карьеру культуриста, он говорит: «Надо отстраниться и сказать: “Меня избрали при необычных обстоятельствах. И я ухожу при необычных обстоятельствах”. Надо выбирать что-то одно. Нельзя быть маменькиным сынком».

Необычные обстоятельства заключались в непрекращающихся финансовых кризисах. Он пришел к власти в период спада после интернет-бума; он ушел в период спада после жилищного бума. До и после нашей поездки на велосипедах я пытался выяснить его точку зрения на жилищный пузырь. Он рассказал, как в середине 2007 г. впервые заметил, что в экономике Калифорнии происходит что-то неладное. В то время как раз заканчивалось обсуждение бюджета, и он получил данные, хотя и липовые, которые позволяли объявить бюджет сбалансированным. К нему в кабинет пришел помощник и сообщил тревожную весть: налоговые поступления за текущий месяц были ниже ожидаемых. «Мы вдруг недополучили $300 млн за месяц, – говорит Шварценеггер. – В голове промелькнуло: “Ничего себе”. Я чувствовал, что-то назревает». Вскоре после этого он нанес визит Джорджу Бушу в Белом доме, где сделал доклад – как всегда, оптимистичный. «И там был этот парень – он отвечал за жилье, забыл его имя. Мировой мужик. Почему-то он был откровенен со мной. Уж не знаю почему. Он, наверное, решил, что я не буду болтать об этом всему миру, и я действительно не болтал. Так вот, после доклада он и говорит: “Отличная речь, но впереди у нас большая проблема”. Я спросил: “Что вы имеете в виду?” Он ответил: “Я изучил некоторые цифры – дело дрянь”. Больше он ничего не сказал. Не стал уточнять». Падение цен на жилье в Соединенных Штатах означало обвал цен на жилье в Калифорнии, а обвал цен на жилье в Калифорнии означал снижение налоговых поступлений. «В следующем месяце наши доходы сократились на $600 млн. К сентябрю дефицит достиг миллиарда».

Исчезла надежда, что налоговых поступлений Калифорнии хватит для оплаты даже урезанных услуг. «Этот кризис свел на нет последние три года работы, – говорит Шварценеггер. – Вдруг ты начинаешь раздражать всех и каждого. Парки не получают денег, и сразу же оказывается, что все влюблены в парки. Люди особенно обращают внимание на то, что непосредственно воздействует на них: так уж устроен человеческий разум».

То, каким образом дальнейшее ухудшение публичных услуг непосредственно воздействовало на людей, могло и не быть непосредственно очевидно губернатору, сидящему в Сакраменто. Как указывала Мередит Уитни, у штата есть шикарная возможность утрясти свои финансовые проблемы, свалив их на города. Вот самый яркий из бесчисленных примеров: в мае 2011 г. Верховный суд США поддержал вывод о том, что в тюрьмах Калифорнии заключенные подвергались жестоким и необычным наказаниям в нарушение Восьмой поправки к конституции. Суд предписал штату либо построить больше тюрем, либо выпустить на свободу 30 000 заключенных. Штат – который по-прежнему переплачивал тюремным охранникам – предпочел выпустить заключенных и таким образом сэкономить на их содержании. Возможно, в будущем возрастет число преступлений и зависимость от местных общественных услуг, но платить за это должны местные власти. В какой-то момент нашей беседы я спросил Шварценеггера, сколько времени он как губернатор уделял помощи на местах в решении проблем, связанных с кризисом большого штата. Вопрос явно вызвал у него раздражение. «Я не вникал во всякую ерунду на местах, – сказал он. – Мое призвание – решать глобальные вопросы».

ПОСЛЕ ЧАСОВОГО ПРИСУТСТВИЯ на еженедельном собрании Городского совета Сан-Хосе я почувствовал, что мне тоже хочется решать глобальные вопросы. Сотня граждан зевает и пишет SMS-сообщения, пока подводятся итоги Национальной недели сельскохозяйственного рынка; несколько человек, которые вроде бы обращали внимание на происходящее, поднимаются и уходят после присуждения наград. Совет напоминает, что 7 августа отмечается День памяти ассирийских мучеников, и «чтит память об убийстве 3000 людей в августе 1933 г. и отмечает 2000-летие преследования ассирийских христиан». Человек 30 переключают внимание с мобильников на торжественный момент, но затем тоже уходят из палаты. И лишь небольшая горстка остается слушать управляющего городом Сан-Хосе, который докладывает безрадостные финансовые новости: штат Калифорния забирает на десятки миллионов долларов больше, и «140 лиц наемного труда удалились из города». (Новые времена требуют новых эвфемизмов.) Исследователь общественного мнения сообщает, что как бы ни формулировался вопрос, результат один: граждане Сан-Хосе не проголосуют за повышение налогов. Поднимается статистик и объясняет, что доходность вложений в пенсионный план города никоим образом не приближается к предполагаемой цифре. Для начала, помимо того, что суммы для этой конкретной цели не хватает, эта сумма не увеличивается теми темпами, на которые все рассчитывали, и поэтому разрыв между тем, на что имеют право работники города, и тем, что имеется, даже больше, чем ранее предполагалось. Затем совет голосует за то, чтобы на шесть недель отложить голосование по вопросу объявления «чрезвычайного положения» в городском бюджете и предоставления мэру Чаку Риду новых полномочий.

После каждого предложения тучный человек, не столько одетый в голубой джинсовый комбинезон, сколько окутанный им, не упускает своего права быть выслушанным в течение пяти минут по каждой теме: снова и снова встает из первого ряда мест для публики, идет вразвалку к трибуне и выдает очередную замысловатую и недоступную пониманию критику. «Абсолютное снижение уровня компетентности правительства демонстрируется произошедшим сегодня…»

Связь между людьми и их деньгами в Калифорнии такова, что можно взять наугад любой город и обнаружить там кризис. Среди американских городов Сан-Хосе имеет самый высокий после Нью-Йорка доход на душу населения. У него самый высокий кредитный рейтинг среди городов Калифорнии с населением свыше 250 000 человек. Он является одним из немногих городов Америки, облигациям которого агентства Moody’s и Standard & Poor’s присвоили рейтинг ААА, но лишь благодаря тому, что держатели облигаций имеют право заставить город обложить владельцев недвижимости налогом для погашения облигации. Сам же город совсем недалек от банкротства.

Вечером я встречаюсь с мэром Чаком Ридом в его кабинете на верхнем этаже высотного здания муниципалитета. Собравшаяся внизу толпа начинает скандировать. Государственные служащие, как обычно, протестуют. Рид уже настолько привык к этому, что едва замечает. Он бывший летчик-истребитель ВВС и ветеран войны во Вьетнаме с интеллектуальными наклонностями и резкими манерами фермера Среднего Запада. У него диплом магистра Принстонского университета, ученая степень в области права, полученная в Стэнфордском университете, и не пропадающий интерес к публичной политике. Тем не менее он больше походит не на мэра большого города Калифорнии, а на стойкого, честного шерифа небольшого городка, который не хочет неприятностей. В 2000 г. он был избран в совет, через шесть лет стал мэром, а в 2010 г. был переизбран, набрав 77 % голосов. Он демократ, но на данном этапе принадлежность к той или иной партии не имеет особого значения, как и его идеологические симпатии или, если уж на то пошло, популярность среди населения Сан-Хосе. У него проблема такой величины, что отодвигает обычную политику на задний план: город настолько задолжал бюджетникам, что даже если бы долги уменьшились вдвое, он все равно вылетел бы в трубу. «Я подсчитал расходы на содержание одного государственного служащего, – говорит он, пока мы усаживаемся. – У нас положение все-таки не такое плохое, как в Греции, нет-нет».

Он объясняет, что проблема началась еще до последнего финансового кризиса. «Черт, я же был здесь. Я знаю, как все начиналось. А началось это с интернет-бума в 1990-х гг. Мы живем рядом с богачами, вот мы и думали, что тоже богатые». Бюджет Сан-Хосе, как и бюджет любого города, тратит изрядную долю бюджета на оплату работников сферы общественной безопасности: содержание полиции и пожарной службы в настоящее время составляет 75 % всех дискреционных расходов. Интернет-бум породил как высокие ожидания для государственных служащих, так и налоговые поступления для их реализации. В переговорах с профсоюзами городские власти обязаны подчиняться арбитражным решениям, которые для полицейских и пожарных имеют такую же обязательную силу, как для игроков Главной бейсбольной лиги. Каждая сторона в споре об оплате труда делает наилучшее предложение, а предположительно нейтральный судья выбирает одно из них. Компромиссов не бывает: судья просто выносит решение в пользу одной из сторон. Соответственно, у каждой стороны есть стимул к проявлению разумности, так как чем меньше разумность, тем меньше вероятность, что судья предпочтет их предложение. По словам Рида, проблема с арбитражем в случае с полицейскими и пожарниками заключается в отсутствии нейтрального отношения со стороны судей. «Они склонны выступать в роли адвокатов по трудовым спорам, отдающим предпочтение профсоюзам, – говорит он, – поэтому городские власти делают все, чтобы избежать судебного процесса». Да и какой политик захочет публично ссориться с полицейскими и пожарниками?

За последние 10 лет город Сан-Хосе неоднократно уступал требованиям профсоюзов работников сферы общественной безопасности. На практике это означало, что когда полицейское управление или отделение пожарной охраны любого соседнего города договаривалось о лучших условиях оплаты, это давало новый повод просить повышения зарплаты полицейским и пожарным в Сан-Хосе. В итоге договоренность о самой лучшей зарплате в сфере общественной безопасности в любом городе северной Калифорнии служила отправной точкой следующего раунда переговоров во всех других городах. Эти службы также использовали друг друга для того, чтобы набрать больше очков в споре. Например, в 2002 г. профсоюз полицейских Сан-Хосе добился повышения на три года зарплаты полицейских на 10 % по сравнению с суммой, указанной в контракте. Вскоре после этого пожарники Сан-Хосе выторговали улучшение условий для себя, включая повышение зарплаты на 23 %. Полицейские почувствовали себя ограбленными и выражали сильное недовольство до тех пор, пока городской совет не пошел на сделку, повысив оплату труда на 5 % в обмен на обучение навыкам борьбы с терроризмом. «Мы прославились платой за антитеррористическую подготовку», – объясняет один чиновник городского самоуправления. Постепенно занятия по антитеррористической подготовке прекратились, а надбавка так и осталась за полицейскими, да еще со льготами. «Наши полицейские и пожарные будут получать на пенсии больше, чем когда работали, – говорит Рид. – Они раньше приводили такой аргумент: вы должны дать нам деньги, иначе нам не по карману жить в этом городе. Теперь понятно, что чем больше мы им платим, тем меньше вероятность, что они останутся жить в городе, поскольку могут позволить себе уехать. Потрясающе. Нам осталось перейти от практики предоставления отпусков по болезни к возможности накапливать их и превращать в сотни и тысячи долларов, когда они перестанут работать. У нас существует коррупция. Это не просто финансовая коррупция. Это коррупция отношения со стороны государственной службы».

Когда в 2000 г. его избрали в городской совет, сообщает Рид, он «даже не задумывался о пенсиях. Я не могу сказать, что я говорил: “Вот мой план”. Я никогда не думал об этой ерунде. Такой вопрос никогда и не возникал». Он не интересовался финансовым положением Сан-Хосе до тех пор, пока в 2002 г. власти Сан-Диего не оказались перед лицом банкротства. Тогда он и занялся изучением этого вопроса. «Вот когда я понял, что там были большие проблемы, – говорит он. – Вот когда я стал обращать на это внимание. Вот когда я начал задавать вопросы: может ли такое произойти у нас? Это как жилищный пузырь или интернет-бум. А ведь вокруг были люди, которые писали об этом. Нельзя сказать, чтобы никто не говорил нам, что все это сплошное безумие. Просто ты отказываешься верить, что сам безумен».

Он показывает мне график и объясняет, что, когда он впервые заинтересовался этой темой, пенсионные расходы оценивались в $73 млн в год. В этом году они составят $245 млн: расходы на пенсии и медицинское обслуживание ушедших на пенсию работников теперь съедают более половины бюджета. Через три года одни только пенсионные расходы могут вылиться в $400 млн, хотя «с учетом реальной средней продолжительности жизни эта величина, скорее всего, приблизится к $650 млн». Поскольку по закону город обязан покрыть эти расходы, ему ничего не остается, кроме как урезать другие статьи. В результате, если раньше г. Сан-Хосе насчитывал 7450 работников в системе городского хозяйства, то сейчас их осталось только 5400. Город вернулся к численности работников 1988 г., когда он обслуживал на четверть миллиона меньше жителей. Оставшимся работникам сократили зарплату на 10 %; тем не менее этого оказалось недостаточно, чтобы покрыть выросшие пенсионные обязательства города. Город держит библиотеки закрытыми три дня в неделю. Урезаются расходы на содержание парков. Власти решили не открывать новый общественный центр, построенный до жилищного кризиса, так как нечем было бы платить сотрудникам. Впервые за всю историю пришлось пойти на увольнения полицейских и пожарных.

К 2014 г., как подсчитал Рид, город с миллионным населением, десятый по величине в Соединенных Штатах, будут обслуживать 1600 муниципальных работников. «Невозможно управлять городом при таком уровне кадрового обеспечения, – сказал он. – Возникают вопросы: “Что такое город? Почему мы стремимся жить вместе?” Но это только начало». Проблема будет расти до тех пор, пока, как он выразился, «не останется один человек». Единственный человек для управления целым городом, который, по-видимому, сделает упор на выплату пенсий. «Не знаю, как далеко надо пойти, чтобы остался один человек, – сказал Рид, – но это время не за горами». В этот период, если не раньше, город просто-напросто превратится в средство для выплаты пенсий своим бывшим работникам. Единственное, что могло бы эффективно помочь решить проблему, это быстрая смерть бывших муниципальных работников. Но бывшие муниципальные работники, слава Богу, нынче живут как никогда долго.

Это не просто жуткий гипотетический сценарий, утверждает Рид. «Это математическая неизбежность». Мысленно мне пришло в голову сравнение с инвестиционным бизнесом Бернарда Мэдоффа. Любой, кто обращал внимание на доходность Мэдоффа, понимал, что он создает пирамиду; только один из понявших это взял на себя труд рассказать об этом миру, но никто его не слушал. [См. Гарри Маркополос «Никто не хочет слушать: Настоящий финансовый триллер» (Harry Markopolos, No One Would Listen: A True Financial Thriller).]

Переговоры мэра с профсоюзами ни к чему не привели. «Я понимаю полицейских и пожарных, – говорит он. – Они думают: мы, дескать, самые важные, и пусть сначала уйдут [потеряют работу] другие». Недавно профсоюз полицейских предложил мэру закрыть библиотеки и на остальные четыре дня. «Мы изучили этот вопрос, – говорит Рид. – Закрытие библиотек еще на один день дает возможность оплатить работу 20–30 полицейских». Усиление полиции на 20 человек в год не решило бы ничего. Копы, которых не уволили по сокращению штатов в этом году, будут уволены в следующем – следствие резко растущих расходов на пенсии муниципальных работников. На другой стороне неравенства стоит налогоплательщик Сан-Хосе, который не хочет платить больше, чем сейчас. «Дело не в том, что мы неплатежеспособны и не в состоянии оплачивать свои счета, – говорит Рид. – Все дело в желании».

Я спрашиваю его, какова вероятность того, что в эту трудную минуту он может повысить налоги. Он соединяет большой и указательный пальцы в форме ноля. Он говорит, что недавно придумал выражение: «несостоятельность на уровне обслуживания». Оно означает, что дорогой общественный центр, который был построен и получил название, не может быть открыт. Это означает закрытие библиотек на три дня в неделю. Это не финансовое, а культурное банкротство.

– Как же это случилось? – спрашиваю я его.

– У меня есть только одно объяснение: они получили деньги, потому что деньги были, – говорит он. Но у него есть и другое объяснение, и он тут же его высказывает.

– Думаю, мы имеем дело с рядом массовых заблуждений, – говорит он.

Я не совсем понял, что он имел в виду и сказал об этом.

– Мы все будем богатыми, – говорит он. – Мы все будем жить вечно. Все силы штата нацелены на то, чтобы сохранить статус-кво. Чтобы сохранить иллюзию. И вот тут-то – в этом месте – реальность и бьет вас по голове.

По пути к лифтам я успел переговорить с двумя советниками мэра Рида. Рид упоминал, что, как бы плохо они ни думали о своей жизни в Сан-Хосе, во многих других американских городах жизнь еще хуже. «Я еще благодарю судьбу, когда беседую с мэрами других городов», – сказал он.

– Какой город вам жаль больше всего? – спросил я советников как раз перед закрытием дверей лифта.

Советники засмеялись и одновременно произнесли: «Вальехо!»

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ВАЛЬЕХО. ГОРОД БОЛЬШИХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ]» приветствует надпись при въезде в город, а на магазинах, которые остались открытыми, висят таблички «МЫ ПРИНИМАЕМ ПРОДОВОЛЬСТВЕННЫЕ ТАЛОНЫ». Территории заброшенных компаний заросли сорняками, а все светофоры отключили, но это чистая формальность, поскольку полицейские не патрулируют улицы. Вальехо является единственным городом в районе Залива, где можно где угодно парковаться и не волноваться о штрафе, потому что женщин-контролеров на платных стоянках тоже нет. Окна в здании мэрии затемнены, но у парадного подъезда наблюдается оживление. Молодой человек в надетой задом наперед бейсболке, солнечных очках и кроссовках фирмы Nike стоит на невысокой стене и выкрикивает адрес:

– Кембридж-драйв, 900. В Бениции.

Стоящие внизу люди мгновенно начинают предлагать цены. С 2006 по 2010 г. стоимость недвижимости в Вальехо упала на 66 %. На один из 16 домов в городе наложен арест. Очевидно, здесь происходит срочная продажа, но участвующие в ней персонажи настолько сомнительны и вороваты, что мне с трудом в это верится. Я останавливаюсь и спрашиваю, что здесь происходит, но участники торгов не желают говорить. «С какой стати я должен вам что-то рассказывать?» – говорит один парень, сидящий на складном стуле марки Coleman. Очевидно, он считает себя рассудительным, и, наверное, так оно и есть.

Вестибюль в мэрии совершенно пуст. Стоит стойка секретаря, но самого секретаря нет. Вместо нее табличка: «АУКЦИОНЕРЫ И ПОКУПАТЕЛИ АРЕСТОВАННОГО ИМУЩЕСТВА, ПРОСИМ ВАС НЕ ПРОВОДИТЬ АУКЦИОНЫ В ВЕСТИБЮЛЕ МЭРИИ».

На третьем этаже нахожу помещение нового городского управляющего Фила Бэтчелора, но когда вхожу туда, там никого не видно. Одни пустые секции. Наконец появляется женщина и ведет меня к самому Бэтчелору. Ему за 60, и он, как ни странно, является публикуемым автором. Он написал одну книгу о том, как воспитывать детей, и еще одну о том, как встретить смерть. Обе открыто несут христианское послание, но он не похож на приверженца евангелической церкви; он похож на человека здравомыслящего и немного утомленного. До выхода на пенсию его повседневная работа заключалась в управлении городами, страдающими финансовыми трудностями. Он согласился на эту работу только после неоднократных просьб со стороны городского совета. «Чем больше говоришь им “нет”, тем больше они хотят тебя заполучить», – говорит он. Его главное условие носило не финансовый, а общественный характер: он согласится работать только в том случае, если присутствующие на городском совете перестанут дурно относиться друг к другу и будут вести себя вежливо. Он закрепил это требование в письменном виде, и они выполнили свою часть условий. «Я побывал во многих местах, которые попали в очень трудное положение, но нигде не видел ничего подобного», – говорит он. Затем он рассказывает, что находит необычным, начиная с кадров. Сейчас он управляет городом, а в штате у него только один человек: дама, которую я только что видел. «Отлучаясь в туалет, она вынуждена запирать дверь, – говорит он, – потому что я постоянно на совещаниях, а больше никого у нас нет».

Еще в 2008 г., не сумев прийти к соглашению с многочисленными кредиторами, город Вальехо объявил о банкротстве. Муниципальный бюджет на 80 % – а ведь была еще и львиная доля исков, которые довели их до банкротства, – шел на зарплаты и прочие выплаты работникам сферы общественной безопасности. Отношения между полицией и пожарными, с одной стороны, и гражданами, с другой, ухудшились как никогда. Работники сферы общественной безопасности думали, что город намерен экономить на их контрактах; граждане думали, что работники сферы общественной безопасности вымогают у них деньги, манипулируя фактором страха. По городу ходила шутка, что «П. У.» [полицейское управление] расшифровывается как «плати или умри» (англ. P. D. – Police Department – «Рау or Die»). Собрания городского совета стали местом публичных упражнений в оскорблениях: так, на одном из них кто-то швырнул на пол отрезанную свиную голову. «Непонятно, за что Вальехо так обломали, – говорит старожил по имени Марк Гарман, который создал веб-сайт, где фиксирует события гражданской войны. – Это как поездка на катере в Сан-Франциско. Бросаешь камень наугад и случайно попадаешь в Напу». После объявления о банкротстве количество полицейских и пожарных сократили вдвое; некоторые граждане пришли к Филу Бэтчелору и заявили, что отныне в собственных домах не чувствуют себя в безопасности. Все другие городские службы фактически сократили до нуля. «Вы знаете, что в некоторых городах мостят улицы? – спрашивает Бэтчелор. – Так вот, это не про нас».

Я заметил у него на полке журнал Fortune с Мередит Уитни на обложке. И пока он говорил о доведении Вальехо до банкротства, я понял, что уже слышал эту историю или ее частную версию. Люди, имеющие власть и призванные избавлять общество от необдуманных действий, вместо этого оставили его истекать кровью. Сложности с полицейскими и пожарными – это не частный вопрос, и дело здесь не в правительстве – это проблема общества в целом. Это то, что произошло на Уолл-стрит в преддверии ипотечного кризиса. Это проблема людей, которые берут то, что можно, – просто потому, что можно, – и не думают о масштабных социальных последствиях. Ведь не случайно долги городов и штатов вышли из-под контроля одновременно с долгами американских граждан. Оставшись в темной комнате наедине с кучей денег, американское общество, причем всё, сверху донизу, точно знало, что хочет. У американцев был выработан условный рефлекс – хватать как можно больше, не задумываясь об отдаленных последствиях. Потом в узком кругу на Уолл-стрит будут стенать по поводу низкой морали американцев, которые перестали платить по низкокачественным кредитам, а американцы будут возмущаться дельцами с Уоллстрит, которые заработали состояния на выстраивании пирамиды производных инструментов на основе этих плохих кредитов.

Не сумев убедить работников общественной безопасности в том, что он не в состоянии сделать их богатыми, город Вальехо, Калифорния, опустился до самого низкого уровня: дальше падать было некуда. «Я считал так: не важно, кто виноват, – сказал Бэтчелор. – Нам нужны перемены». Когда я встретил его через несколько месяцев после вступления в должность, он по-прежнему пытался разрешить сложный финансовый вопрос: как распределить имеющиеся у города $6 млн между 1013 истцами, которые предъявили иски на общую сумму $500 млн. Они были подобны оставшимся в живых после кораблекрушения и плывшим на спасательном плоту с ограниченным количеством продовольствия. В его задачу, как он ее понимал, входило убедить их в том, что единственный шанс выжить – это дружно работать. Он полагал, что главная проблема города связана не с финансами: финансовые проблемы были симптомом. Болезнью страдала культура. За несколько недель до описываемых событий он направил докладную записку оставшемуся штату муниципальных работников – городскому совету, мэру, работникам общественной безопасности. Красной нитью проходила мысль о том, что, если вы хотите наладить ситуацию в городе, вам нужно изменить стиль поведения, причем всем и каждому. «Все дело в людях, – сказал он. – Надо научить их уважать друг друга, проявлять честность и стремиться к совершенству. Культура меняется. Но нужно, чтобы люди захотели измениться. Люди, которых убеждают вопреки их воле, остаются при своем мнении».

– Как же вы меняете культуру всего города? – спросил я его.

– Прежде всего мы заглядываем внутрь, – ответил он.

ДОРОГА ИЗ ВАЛЬЕХО ПРОХОДИТ как раз мимо офиса д-ра Питера Уайброу, британского нейробиолога из Института неврологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, у которого есть своя теория американской жизни. Он считает, что нарушение нормальной деятельности американского общества является побочным продуктом американского успеха. В научных статьях и в популярной книге «Американская мания» (American Mania) Уайброу фактически утверждает, что с неврологической точки зрения человеческие существа созданы неприспособленными к современной американской жизни. Сотни тысяч лет мозг человека развивался в условиях, ограничивающих его потребности. Он не был создан, по крайней мере изначально, для условий чрезмерного изобилия. «Повсюду бродят человеческие существа с удивительно ограниченным умом, – весело изрекает он. – В центре у нас мозг средней ящерицы». Эту сердцевину пресмыкающегося, объясняет он, окружает слой млекопитающего (который ассоциируется с материнской заботой и социальным взаимодействием), а поверх него есть третий слой, который обуславливает работу памяти и способность к абстрактному мышлению. «Единственная проблема заключается в том, – говорит он, – что наши страсти по-прежнему определяются мозгом пресмыкающегося. Мы настроены брать как можно больше тех вещей, которых, как мы считаем, нам не хватает, и это, в частности, относится к сексу, безопасности и продовольствию». Даже сидящему на диете человеку, который старается, чтобы ему на глаза не попался кусок шоколадного торта, трудно контролировать себя, если шоколадный торт каким-то образом оказывается у него перед глазами. Это понимает каждый кондитер в Америке, а теперь и неврология. «Когда сталкиваешься с изобилием, трудно противостоять издавна сложившейся системе положительного подкрепления, – говорит Уайброу. – В такой момент ценность шоколадного торта кажется выше ценности диеты. Когда перед нами шоколадный торт, мы не в состоянии думать о последствиях».

Самое богатое общество, которое когда-либо видел мир, разбогатело за счет изобретения все более совершенных способов предоставления людям того, что они хотят. Воздействие множества мгновенных положительных подкреплений на мозг сродни воздействию, которое отсечение левой руки оказывает на правую: чем больше задействована суть ящерицы, тем более доминантной она становится. «Мы сводим к минимуму использование той части мозга, которой нет у ящерицы, – говорит Уайброу. – Мы создали физиологическую дисфункцию. Мы утратили способность саморегулирования на всех уровнях общества. Те $5 млн, которые вам платят в Goldman Sachs, если вы делаете все, что они просят, и есть шоколадный торт, только осовремененный».

По мнению Уайброу, череда финансовых пузырей и накопление индивидуальных и государственных долгов есть не что иное, как результат ведения образа жизни, продиктованного мозгом ящерицы. Цветовую карту распределения индивидуальных долгов в Америке можно наложить на цветовую карту центров по контролю и профилактике заболеваний, которая показывает фантастический рост с 1985 г. числа страдающих ожирением на территории Соединенных Штатов, и картина в целом совпала бы. Бум торговли, осуществляемой индивидуальными инвесторами в акции, распространение узаконенной азартной игры, рост наркомании и хронического алкоголизма – все это звенья одной цепи. Куда ни повернись, везде американцы приносят долгосрочные интересы в жертву сиюминутному положительному результату.

Что происходит, когда общество утрачивает способность к саморегулированию и упорно приносит собственные долгосрочные интересы в жертву сиюминутным вознаграждениям? Чем все заканчивается? «Мы могли бы регулировать себя, если бы захотели задуматься над этим, – говорит Уайброу. – Но мы явно не собираемся этого делать». Помимо этой маловероятной возможности, Уайброу рассматривает два других потенциальных исхода. Первый он иллюстрирует правдивой историей, которую можно было бы назвать притчей о фазанах. Весной прошлого года он был в творческом отпуске в Оксфордском университете и с удивлением обнаружил, что может снять квартиру в самом Блен-хеймском дворце, фамильном доме Черчиллей. Предыдущая зима в Бленхейме была суровой, и охотники подстрелили много фазанов, в результате чего в дворцовом парке остался один-единственный фазан. Птица получила свободный доступ к недавно засеянному полю. Если раньше количество съедаемой пищи регулировалось окружающими условиями, то теперь не было абсолютно никакого регулирования: фазан мог есть сколько влезет, что он и делал. Он вырос до таких размеров, что когда другие птицы подлетали поклевать зерна, он отпугивал их одним своим видом. Жирный фазан стал туристической достопримечательностью и даже получил имя: Генри. «Генри был самым крупным фазаном, который когда-либо существовал, – говорит Уайброу. – Даже растолстев, он все ел и ел». Вскоре Генри стал страдать ожирением. Он по-прежнему мог есть сколько влезет, но уже не мог летать. И однажды его не стало: фазана съела лиса.

Другой возможный исход был чуть-чуть более обнадеживающим: опуститься на дно. Осознать, что произошло с нами, потому что другого выхода у нас нет. «Если мы откажемся регулировать себя, за нас это могут сделать только окружающие условия, – говорит Уайброу, – и вытекающие отсюда ограничения». Другими словами, для совершения значимых перемен нам необходимо, чтобы окружающие условия обеспечили необходимый уровень страданий.

В АВГУСТЕ 2011 Г… НА ТОЙ ЖЕ неделе, когда агентство Standard & Poor’s понизило долговой рейтинг правительства Соединенных Штатов, суд утвердил план оздоровления г. Вальехо, Калифорния. Кредиторы Вальехо в итоге получили по пять центов с доллара, а государственные служащие – примерно по 20–30 центов с доллара. Ни Moody’s, ни Standard & Poor’s уже не присваивали городу рейтингов. Понадобились бы годы, чтобы заработать репутацию для получения приличного рейтинга. Отсутствие рейтинга не имело особого значения, поскольку город меньше всего собирался занимать деньги на стороне.

Больше из любопытства, чем преследуя определенную цель, я еще раз поехал в Вальехо и посетил отделение пожарной охраны. При существующем распаде нашего чувства общей цели пожарники являют собой впечатляющий пример иных отношений. Нетрудно представить себе, как полицейское управление могло бы закончить конфликт с обществом, которое наняло его для своей защиты. Человек, который становится полицейским, любит власть. Он хочет остановить плохих парней. Ему не обязательно заботиться о том, как к нему относятся люди, покой которых он охраняет. Человек, который становится пожарным, хочет быть хорошим парнем. Он хочет, чтобы его любили.

Пожарника из Вальехо, с которым я встречался в то утро, звали Пейдж Мейер. Ему 41 год. У него волосы с проседью и смуглая кожа со следами ожогов на щеках. На лице постоянно играет улыбка. Он не из тех, кто ударяется в религию или в политику. («Я не такой уж праведник».) Религиозное отношение у него разве что только к семье и работе. Он чрезвычайно гордится своей работой, а также коллегами. «Не хочу показаться кичливым, – говорит он, – но многие отделения в городах получше нашего тушат серьезные пожары, может, раз в год, не больше. Мы же тушим их постоянно».

Население Вальехо старше и беднее по сравнению со многими соседними городами, а уж здания, в которых оно живет, и того старше. Типичный дом в Вальехо – очаровательное, легковоспламеняющееся деревянное здание в викторианском стиле. «В этом городе мы сражаемся с пожарами, – говорит Мейер. – Этот город разваливается от старости». Местные условия определяют характер пожарной бригады: эти ребята чрезвычайно энергичны. «Когда я пришел работать в эту бригаду, город был обречен сгореть, – сказал он. – У пожарной части не было даже водоема. Мы приступаем к делу. Тут заходит какой-то болван с хриплой глоткой и давай нас понукать – вы, мол, не слишком поворотливы. А я вам вот что скажу о нашей бригаде. Если нам позвонили и сказали, что задыхается малыш или десятилетний ребенок не дышит, лучше всем убраться с дороги, а то переедем ненароком».

В молодости, чтобы заработать на оплату колледжа, Мейер работал спасателем на озере в центральной Калифорнии. Он думал, что в этой работе не будет особых драматических моментов, но люди то и дело приходили, напивались и тонули. Некоторые из тех, кого он вытащил из воды, были в тяжелом состоянии и нуждались в помощи медиков. Вот тут-то и появлялась пожарная бригада. Он поговорил с пожарными и узнал, что «они просто влюблены в свое дело. Надо начать жить по-настоящему и создать вторую семью. Как такое может не понравиться?». Он приехал в Вальехо в 1998 г., когда ему было 28 лет. Он оставил теплое местечко в Саннивейле, где пожаров было мало, именно потому, что хотел бороться с огнем. «В других бригадах, – говорит он, – я не был ог-неборцем. Здесь же в первые полгода я раз в полмесяца ездил тушить пожар среди ночи. Просто удивительно». Дома в Вальехо в основном деревянные, каркасно-щитовые. Внутренние стены не могут выполнять противопожарную функцию: по всем четырем стенам сверху донизу огонь распространяется так же легко, как по дымовой трубе. Неопытные пожарные в Вальехо, бывало, начинали тушить огонь с первого этажа, а потом обнаруживали, что пламя с ревом вырывается через крышу. «Прибыв на пожар, мы говорим: “Так] Нужно кого-нибудь послать наверх”. Потому что огонь обязательно пойдет прямо на чердак».

Мейер и сам, будучи новичком, допустил эту ошибку. Однажды, вскоре после поступления в бригаду, он спрыгнул с пожарной машины, уже надев дыхательный аппарат, и кинулся в горящую двухкомнатную квартиру. Он выбил дверь и начал заливать огонь. К его удивлению, пожар не унимался. «По идее, температура должна была снижаться, но становилось все жарче и жарче». По защитной маске прямо перед лицом побежали линии, напоминающие дождь, струящийся по ветровому стеклу. Пожарные старой закалки не закрывали уши, чтобы не прозевать повышение температуры: жара содержала в себе критическую информацию. Мейер же мог лишь видеть жару: его шлем плавился. «Если шлем начинает коробиться и плавиться, пора забеспокоиться», – говорит он. Плавящийся шлем, помимо других проблем, указывает на то, что помещение скоро вспыхнет. Вспышка, объясняет он, «это когда одновременно загораются все горючие материалы. После этого вы превращаетесь в вареную картошку в мундире». Нужно было или увеличить подачу воды, или убираться, но его самолюбие велело ему оставаться в помещении, и он остался. Вскоре подоспел другой пожарник с рукавом, у которого была более мощная струя.

Позже он понял свою ошибку: в этом здании было три этажа, оно стояло на склоне, что мешало оценить его истинный размер, и пожар перекинулся на чердак. «Возможно, не подоспей мой коллега вовремя, я бы погиб, по его словам, так оно и случилось бы», – говорит он. Именно тогда у него появился этот шрам на лице. «Мне нужно было научиться правильно оценивать обстановку, – сказал он. – У меня было ложное ощущение безопасности».

Заботясь о чем-то, вы привязываетесь к предмету своего внимания, вот и Мейер привязался к Вальехо. Он испытывал крайнюю неловкость из-за конфликта между профсоюзом и гражданами и ввязался в скандал с участником переговоров от имени профсоюза. Мейер считал, что таких доверчивых идеалистов, как огнеборцы, легко надуть. А еще он считал, что рядовых пожарных обманывали и городские власти, которые постоянно врали во время переговоров, и собственное начальство, которое использовало возмущение пожарников для предъявления необоснованных требований при заключении контракта с городом, переговоры по которому велись профсоюзом. Однако за столом переговоров упустили из виду причину того, почему они зарабатывают на жизнь именно этим ремеслом. «Говорю вам, – убеждает меня Мейер, – когда я начинал, я даже не знал, сколько мне будут платить. Мне было все равно, сколько я получаю. И ничего не известно о льготах. Все то, что мы сегодня политизируем, мне и в голову не приходило. Я думал лишь о работе, о которой всегда мечтал. И вот еще что: в 2007 г. никого не интересовало, сколько я получал. Если сумма была шестизначная, мне говорили: “Блин, ты это заслужил, парень. Ты бросился в горящее здание”. Потому что у всех была работа.

О нашей работе знали только то, что она опасная. Как только экономика покатилась в пропасть, люди стали поглядывать друг на друга». Сегодня тот парень, который, возможно, спас его от смерти, вряд ли придет на подмогу. Когда Вальехо обанкротился, численность пожарной команды сократили со 121 до 67 человек, и это на город, где 112 000 жителей. В пожарное отделение поступает примерно 13 000 вызовов в год, что чрезвычайно много для такой численности населения. Когда люди чувствуют угрозу или беспокойство, не связанные с другими людьми, они звонят в отделение пожарной охраны. Большая часть этих вызовов – звонки по пустякам, например с просьбой снять кошку с дерева. («Как будто кто-то когда-то видел скелет кошки на дереве».) Им звонят люди, у которых болит голова. Звонят, у кого чешется в местах, куда они не могут дотянуться. Они должны отвечать на каждый звонок. («Самый прикольный звонок был о фантомных болях в ногах от парня, у которого ног не было».) Раньше для реагирования на такое огромное количество звонков у них было восемь станций, восемь экипажей из трех человек на пожарных автомобилях, экипаж из четырех человек на автоподъемнике (используемый исключительно для тушения пожара и проведения аварийно-спасательных работ), одно пожарное судно, одна спасательная команда для проведения операций в закрытых помещениях и одна команда для работы с опасными материалами. Теперь их ограничили четырьмя станциями, четырьмя пожарными автомобилями и автоподъемником. Это весьма заботит Пейджа Мейера, которого два месяца назад назначили новым шефом службы пожарной охраны Вальехо. Это удивило его: он не претендовал на эту должность. Просто однажды городской управляющий Фил Бэтчелор вызвал его в свой кабинет. «Он даже не спросил, хотел ли я занять эту должность, – говорит Мейер. – Он только поинтересовался, как семья, сказал, что предлагает мне эту работу, и спросил, не будет ли это для меня проблемой».

Это действительно не было для него проблемой. Он сел и составил список мер по улучшению работы отделения. Перед ним стояла новая сложная задача: как обеспечить прежний, или даже более высокий, уровень обслуживания при урезанных наполовину ресурсах. Как решить вопрос недостаточности средств. Он стал количественно оценивать вещи, которые раньше не измеряли. Причиной смерти номер один при пожаротушении был сердечный приступ. Причина номер два – авария автоподъемника. Теперь он отвечал за отделение, которому предстояло работать в условиях повышенной нагрузки и спешки. Если меньшими силами выполнять двойную работу, то это, скорее всего, приведет к удвоению травматизма пожарных. Он решил ввести специальные режимы физической подготовки. При меньшем числе пожарных станций с меньшим числом пожарных на них следовало ожидать увеличения времени реагирования. Ему нужно было найти способы ускорения работы. Увеличение времени реагирования означало, что у них меньше права на ошибку; увеличение времени реагирования означало, что им предстоит тушить более сильные пожары. У него были кое-какие мысли насчет борьбы с сильными пожарами. Короче говоря, он начал переосмысливать пожаротушение.

Когда люди накапливают долги, которые им будет трудно, а то и невозможно вернуть, они приводят сразу несколько доводов. Среди очевидных – то, что они хотят больше, чем в данный момент могут себе позволить. Среди менее очевидных – то, что их настоящие потребности настолько важны, что ради их удовлетворения они готовы пойти на некоторые трудности в будущем. Но, заключая такую сделку с самим собой, они надеются, что, когда эти трудности в будущем наступят, они придумают, как с ними справиться. Они не всегда делают это. Но нельзя исключить вероятность, что они сделают это. Каким бы идиотским ни казался порой оптимизм, он имеет обыкновение окупаться самым удивительным образом.

Благодарности

Каждый раз, когда книга подходит к концу, я понимаю, что есть люди, которые заслуживают большего, чем благодарность в конце книги. И эта книга не исключение. Действие второго акта финансового кризиса разворачивалось в местах, посетить которые мне никогда бы не пришло в голову. Благодарю Грей-дона Картера и Дуга Стампфа из журнала Vanity Fair за совет поехать туда, а Джейма Лалинде – за такое прекрасное изучение этих мест, что мне подчас казалось, что это он, а не я, должен был бы писать о них. Тео Фанос не только проявил дружеское участие и оказал поддержку, но, как заинтересованный – от начала до конца – инвестиционный менеджер, поделился своими проницательными наблюдениями. Совершенно неожиданно мне предложила помощь Джанет Бирн из книгоиздательской компании W.W. Norton. Она не просто отредактировала мой текст, но и, насколько это было в ее силах, спасла меня от меня самого. Старлинг Лоуренс остается моей лакмусовой бумажкой.