Индульгенции Солнцев Иван

– «А Германа все нет», – понимающе декламирую и, ощущая легкое приятное головокружение, добавляю внутрь себя еще пару глотков головокружителя.

– Погляди, какой красавец, – поджав губы и заметно напрягшись, бормочет Стас.

– Уже с новой бабой, – усмехается Лена.

Я вижу на другом конце зала молодого подтянутого парня и не отступающую от него ни на шаг девицу в коротком платье. Девица – стройная брюнетка, причем стройная настолько, что прямо нечем похвастаться. А черты парня я никак не могу рассмотреть и запомнить, потому что меня отвлекает его взгляд – туманный, устремленный куда-то вдаль, загадочный. Он говорит с кем-то, быстро кивает, уходит дальше, а я все еще не могу в него всмотреться, потому что его лицо и этот взгляд занимают все мое внимание, и его взгляд словно поглощает все окружающее.

– Кто это вообще? – немного смущенно интересуюсь у Лены.

– Сын Елисеева, – с легкой усмешкой отвечает она и после многозначительной паузы добавляет. – Антон.

– И что он, интересно, тут делает. На нашей быдло-вечеринке, – Стас с кислым видом допивает виски и шумно отставляет стакан на столик.

– Да брось ты. Он нормальный парень, – пожимает плечами Лена и потирает свои пунцовые, как всегда бывает у нее уже после второго бокала, щеки. – Ну, пожил человек в Европе, не понравилось. Теперь вернулся. Что такого?

– Не люблю мажоров, всего-то, – в откровенно защитной манере скрещивает руки на груди Стас.

– Золотой ребенок? – пытаюсь вписаться в эту беседу людей, которые явно понимают, о чем говорят, в отличие от меня.

– А что ему, отца сменить? – качает головой Лена. – Его мать передознулась героином, и он заключил с Елисеевым соглашение по закрытию долгов нескольких компаний наследственными активами. Между прочим, если бы не это, мы бы тут все давно на улице были. Или на бирже.

– Чушь, – фыркает Стас. – Я бы не был. Я в комнату для мальчиков.

– Счастливого пути, – едко, но едва слышно цедит Лена.

– Что-то ты его прям не щадишь, – улыбаюсь, пытаясь сгладить напряжение, буквально разогревшее воздух в радиусе пары метров от Лены и Стаса, которых, насколько я знаю, объединяет не только общий кабинет и общий отдел в фирме.

– Просто не люблю, когда начинают по пьяни много на себя брать. Всяких полномочий и прав, например.

Понимающе киваю, хотя я лично от всех этих разборок далека, как Ксюша Собчак от трудов Канта.

– А он это делает каждый раз, – добавляет Лена. – Поэтому его я тоже не люблю. Как бы ему этого ни хотелось, судя по его слюнявым тошнотворным домогательствам в «ватсапе». Очень херовым, кстати, как по грамотности, так и по лиричности. Тот парень, говорят, ей стихи писал, между прочим.

– Ой, большей чуши не слышала, – усмехаюсь. – Кто в наше время и в наших офисных клетках с кучей бездарных клерков может таким заниматься? Те, кто пишут дамам сердца стихи, в офисах не работают и трубами не торгуют.

– Ну, может, и врут, – вздыхает Лена. – А я бы хотела, чтобы мне хоть два слова красиво сказали. А предлагают только перепих – хорошо, если на даче, а не за гаражами.

Мы обе прыскаем со смеху и решаем сместить позицию в направлении полуразрушенного шведского стола. Прихватив по паре корзиночек с лососем, мы снова осматриваемся в поиске жертв для сплетничества, но находим только странного мужика в мерзкого зеленого цвета жилетке и столь же отвратительной застиранной рубашке под ней, торопливо – так, что крошки плотно облепили весь его рот, – уплетающего бутерброды с икрой и ветчиной попеременно и рассказывающего какую-то странную историю двум девочкам из Москвы.

– Олег Иванович? – громко окликает мужика Лена. – Вы ли это?

Мужик едва не давится очередным бутербродом, сжимает крепче тарелку и с хтоническим ужасом в глазах таращится на Лену, но спустя пару секунд ослабляет хватку, видимо, заметив, что у Лены тарелка тоже есть, и у него не отберут его прелесть.

– Леночка, так ведь? – делает пару жевательных движений. – Я Вас сразу заметил, это же Cacharel, да? Вам так идет!

– Боже, Вы так наблюдательны, – Лена явно кривляется, но мужику это льстит, и он быстро становится таким же розовощеким, как сама Лена. – Знакомься, Ирочка – это Олег Иванович, он из снабжения нашего филиала на севере, недавно у нас, но уже покорил мое сердце своей наблюдательностью.

– Очень приятно, – улыбаюсь так тускло, как только возможно, чтобы не подавать впечатлительному мужичку никаких лишних знаков.

– О чем вы рассказываете нашим гостям, поделитесь? – решает взять быка за рога Лена, и я едва сдерживаюсь от того, чтобы не накрыть лицо рукой от стыда, смешанного с отвращением.

– О, это очень печальная история, еще печальнее, чем перейти с Molecule на Paco Rabanne, поверьте мне, – качает головой Олег. – У меня ведь пару дет назад пропала жена, представьте себе.

– Как это пропала? Ушла от Вас? Как она могла? – кудахчет уже явно развеселившаяся от одного вида этого щекастого украшенного теперь еще большим количеством крошек мужичка Лена.

– Нет, я верю, что она не могла так поступить, – едва не всхлипывает Олег, и мне даже на миг становится его жаль. – Она просто пропала в один прекрасный день, когда пошла за лекарствами для меня.

– А какими лекарствами? – зачем-то спрашивает девочка из Москвы.

– Ну, я бы хотел это оставить без комментариев, если позволите, – Олег краснеет еще сильнее, и кажется, что на обоих его висках вот-вот произойдет детонация в венах и разнесет его многострадальный череп на весь банкетный зал. – Она ушла, а я сидел дома и ждал, и она пропала со связи, представляете? Я сразу же написал заявление, на полиция и пальцем не пошевелила, я уверен. Писали мне какие-то отписки, – он расстроено кидает бутерброд на тарелку, но потом, подумав несколько секунд и что-то проговорив одними губами, подбирает его и продолжает уничтожать, параллельно болтая. – Я пытался искать ее сам, но безуспешно. Знаете, я даже пригороды сам шерстил, испортил джинсы от Armani в одном таком походе. Это было ужасное время. Потом вот устроился в вашу компанию, и теперь стараюсь забыть об этом ужасе.

– Что вам помогает справляться с этим горем? – уже потеряв былой интерес, из вежливости спрашивает Лена.

Олег замирает на миг, снова уставившись на нее и крепко зажав губами почти добитый бутерброд и молчит, словно впав в прострацию. Так проходит несколько секунд, и мы решаем вместе с девочками из Москвы плавно удалиться от странноватого дядьки, обменявшись с пигалицами незначительными комментариями на счет отличного вечера.

– А по переписке казался нормальным человеком, – пожимает плечами Лена. – То есть, вот прямо так и не сказала бы. И по фотке казался приличным.

– Зато сразу ясно, за какими лекарствами жена ушла, – усмехаюсь, допиваю жалкие остатки шампанского и небрежно отставляю бокал на чей-то столик.

– Так, Ирусик, все, – избавившись от бокала и демонстративно поправив не самую большую грудь, заявляет Лена. – Мне пора танцевать с вон тем дяденькой. Очень нужный козлик. Минут на полчаса я не твоя, ага?

– Свободна.

С доброжелательной улыбкой машу ей ладошкой, и она зачем-то целует меня в щеку и отчаливает в сторону небольшой сцены, рядом с которой уже начались медляки разных сортов, в которые я точно вписываться не планирую. Впрочем…

– Ты свободна? – меня снова огорошивает этот голос, а широкая улыбка заполняет все вокруг.

Встряхнись, ты просто перебрала – шампанское поверх вина и поверх чего-то еще на старте – вот тебя и заполняет. Как бы ни пришлось это заполнение сейчас в белого приятеля выбрасывать!

– Смотря, в каком смысле, – говорит за меня шампанское.

– Я пока претендовал бы на один танец, – показывает взглядом в сторону беснующихся под неторопливый блюз менеджеров Игорь.

– Честно говоря, именно сейчас, я бы с Вашего позволения лучше посидела, – вымученно улыбаюсь. – Больно уж я расслаблена для того, чтобы Вам было интересно со мной танцевать.

– А разве для этого надо напрягаться? – удивленно вскидывает брови, пытаясь понять источник моей чуши, Игорь. – Ну, вообще, желание дамы – закон. Прошу, – он предлагает мне взять его под локоть, и я совершенно не против, хотя сразу же ощущаю выжигающие огромные дыры на моем платье взгляды таких же Леночек и Ирочек, уже придумавших, куда же это меня повел Елисеев.

А ведет он меня на балкон, возвышающийся над этим банкетным залом и выходящий на террасу, и обстановка здесь достаточно интимная для того, чтобы я сюда трезвой ни в жизнь не зашла. Стол между нами достаточно длинный, и Игорь садится как раз напротив – значит, лапать сразу не будет, это уже здорово.

Ты совсем дура? О чем ты, Ирочка, вообще думаешь? Ты допускаешь, что он может тебя лапать, в принципе? И что ты даешь ему это делать, в случае чего?

Да заткнись ты уже, истеричка.

– Я взял на себя смелость заказать сюда шампанское, но если ты…

– То, что нужно, – показываю большой палец и хочу себя ударить по лицу за этот скотский жест, никак не сочетающийся с моими платьем и до тошноты изящным шилаком.

Боже, что я делаю? Дай мне сил!

– Люблю это место, – скромно замечает Игорь.

– Когда здесь не собирается толпа Ваших подчиненных? – как мне кажется, уместно шучу, и Игорь из вежливости улыбается этой глупости.

– И да, и нет, – пожимает он плечами. – Скорее – когда здесь вообще никого нет. Здесь другая обстановка внизу, не шумно. Вообще, здорово.

– А я и не замечала, что у этого ресторана вообще есть балкон и терраса. Ну, даже глаза не поднимала туда. Хотя, что удивительного, здесь все сделано достаточно дорого, комфортно.

– Какие странные определения у тебя, – улыбается Игорь. – Здесь просто функционально, и все. А вот вид с террасы и уединенность – это здесь здорово. В городе таких мест практически нет. Даже на острове.

– Угу, – киваю, понимая, о каком острове идет речь. – А Вы…

– Ира, – кладет руку на руку и наклоняется в мою сторону Игорь. – прекращай мне выкать, раздражает. Ну, правда.

– Извините, – поджимаю губы. – Мне казалось это уместным.

– Я не президент и не министр, и обращение на «Вы» давно не считается истинным показателем уважения. Говори со мной на равных, пожалуйста, я свой человек. Благо, знаю тебя не первый год.

– А я тебя вообще не знаю, потому так и говорю, – прикасаюсь к пустому бокалу, предполагая его наполнить, но Игорь выполняет это быстрее, чем я добралась бы до бутылки, не уронив ее сейчас.

– Это вполне логично, – наполнив оба бокала, замечает Игорь. – И вполне поправимо. Если ты хочешь этого, конечно.

– Почему бы нет, – рассеянно отвечаю, как бы невзначай теребя выставленное напоказ кольцо на правом безымянном. – В каких-то пределах. Ну, в смысле, ты мне, конечно, интересен, как человек.

– Прекращай искать формулировки, это сложно, когда ты…ммм… расслаблен, – откровенно смеется Игорь, но он делает это настолько свойски и без ощутимого оскорбительного намека на мое пьянющее состояние, что я искренне смеюсь вместе с ним.

– Да, я немножко устала, – киваю. – И здесь немного не та обстановка, к которой я привыкла.

– Да я сам не живу в ресторане, что уж там, – Игорь не перестает меня радовать своим легким, подпускающим к нему все ближе с ним юмором, и та зажатость, с которой я зашла сюда, понемногу улетучивается.

– Ну, понимаешь, я скорее про некоторую грандиозность, которая кажется неподходящей для самого места. В моем понимании, ресторан – это место для бизнес-ланча и ужина, причем ужина – как правило, с кем-то, с кем вечер может продолжиться. Ну, до некоторой поры было так.

– Было? – немного удивленно замечает Игорь.

Ну, вот ты не мог проявить деликатность и не говорить «Тебя муж не водит по ресторанам? Вы живете на твою зарплату? Серьезно?»

Он мог ничего такого и не подумать, истеричка!

Да уж конечно, и он не ощущает разницы между тем, что есть поужинать в ресторане для него и что есть то же самое для большинства населения этой страны.

Спокойно, выключаем дуру, включаем Иру.

– Ну, и сейчас бывает, конечно.

– Да нет, все понятно, я просто всегда немного недоумевал касаемо этой разницы между форматами встреч, которая сидит в головах у многих, – умело переводит тему в нужное русло Игорь. – В том смысле, что обед – это чаще деловая встреча, потому что большинству деловых людей и менеджеров не до посиделок в обед, а вот ужин – уже нечто, как ты выразилась, с продолжением. Но по сути, и то, и другое может носить и формальный, и личный характер, и все эти условности – они и есть условности.

– Обед можно закончить в отеле при ресторане? – снова отпускает – на этот раз, похабную шуточку, – шампанское моими устами.

– Что-то в этом духе, – со смехом, но без излишнего энтузиазма, который обычно ощутим по мужику, поймавшему свою волну в женской расслабленности, отвечает Игорь.

– Мне вообще, в этом плане, больше всего нравится в Чехии.

– Правда? – по-моему, впервые за этот диалог Игорь хоть немного, но всерьез удивлен моей реплике. – Почему же?

Да, сработало выдать что-нибудь нестандартное. Бей посуду, Ира, давай по искушенности от всей души – хотя бы по единственному месту в Европе, куда ты смогла себе позволить съездить за все эти годы.

Отключили. Дуру. Срочно.

– Там как-то проще, атмосфера более простая, дружелюбная ко всем – даже в Праге. Маленькие кафешки, маленькие дома, уютный Пражский Град.

– А где ты была в Чехии?

– Ну, только в Праге и рядом с ней, – надеюсь не покраснеть.

– Здорово. Рекомендую еще Южную Моравию. Там еще радушнее и спокойнее, да и Австрия рядом, если наскучит, – Игорь поднимает бокал в мою сторону.

– А у нас слишком напыщенно, излишне серьезно, по-имперски, – не произнося тоста, чокаюсь с ним, киваю и символически мочу губы шампанским.

– У нас страна помпезная. Тут все поголовно богаты.

– Правда?

– Конечно. Вот в Москве, например, все богачи, только многие этого не понимают. В квартирах за пять-шесть миллионов сидят с баклагой «жигуля» и жалуются на жизнь, буржуев и Путина.

– С таким раскладом, у нас и в Питере одни миллионеры.

– Конечно, – пожимает плечами Игорь. – Вот только «жигуль» все тот же. Что, впрочем, тоже не такая уж и беда. У меня представитель одной из фирм в Китае сидит – русский мужик, так он как приезжает в Россию, после перелета не просто спит, а урабатывается пятью-шестью сортами пива подряд, чтоб отпиться от китайского.

– А что там с ним не так? – делаю большие глаза, забыв о приличиях.

– Оно у них все, как вода. Вообще ни вкуса, ни цвета, ни алкоголя. А еще надо работать по двадцать часов в сутки. Нашим бы нытикам такие условия – того и гляди, одолела бы тоска по былой роскоши.

– А в Праге пиво божественное, – мурлычу, задумчиво поглаживая бокал и ощущая странную теплоту внутри – будто меня начинает переполнять какая-то странная нежность, какое-то чувство абсолютного комфорта, от которого может захотеться плакать – горячими, счастливыми слезами.

Но ведь я наедине с абсолютно чужим человеком.

– Да, но мне больше нравится немецкое. Особенно их вайсбиры, – улыбается Игорь.

Я задумчиво отвожу в сторону прядь волос, поднимаю взгляд на Игоря и смотрю на него, как кролик на удава, не в силах оторваться. Я потерялась здесь, на этом балконе, в этом ресторане, в этом городе и мире, и мне начинает казаться, что только в глазах Игоря есть шанс найтись, вернуться к себе. Но, только начав погружаться в эту мысль и дав ей усилить то теплое чувство внутри, я сразу же одергиваю себя, потому что на смену нежности приходит страх. Я закрываю глаза и почему-то думаю о том, что комфортнее всего мне было бы снова с Леной, со слухами и пересудами, с глупой болтовней за кофе и пьяными шуточками, но сейчас я отрезана от того берега, и двух монеток перевозчику точно не хватит, а у меня и того нет. Я слишком быстро увожу взгляд на террасу, чтобы немного отдышаться, попытаться взять себя в руки, но уже слишком поздно, и еще я забыла кое о чем, и я резко одергиваюсь, поправляя прядь волос на лбу, прикрывающую ту мелочь, которую я скрываю уже так давно, что решила, будто она исчезла.

– Я уже видел его, – мягко, немного вкрадчиво произносит Игорь. – Видел этот шрамчик.

– Да? – рассеянно спрашиваю, чтобы выиграть немного времени, и прячу глаза так, чтобы это имело шансы не казаться оскорбительным.

– И он мне нравится. Тонкий, изящный. Я не знаю, откуда он, и понимаю, что когда-то тебе наверняка что-то причинило боль, но то, что осталось от этого, никак не портит тебя.

– А мне он не очень, – пожимаю плечами, – я ощущаю за ним слабость и невозможность ничего исправить. Это не мое.

– Ты боишься быть слабой?

– Я не пробовала. Только если меня одолевали физически. Тут я не борец, конечно.

Заломай меня и брось на стол и отдери, как следует – это же ты хочешь сказать, ага? Ай-яй-яй, замужняя дама…

Фух. Все, больше никакого «шампуня».

– Мне все в тебе нравится, на самом деле.

Черт, вот оно и подоспело. Я знаю, что не должна вестись на это, что это попросту опасно, и он мягко стелет, а в подоплеке…

Что там? Что там может быть? Посмотри на него. Он тебя не покупает. Это предложение бартера.

Нужно промолчать, замяться, нужно подумать, собрать мозги в кучу, хотя бы на несколько секунд.

– Так вот, насчет моей теории с ужинами, – Игорь слегка улыбается и облизывает губы. – Как ты отнесешься к предложению поужинать как-нибудь на днях? Скажем, послезавтра в Летнем дворце, в восемь?

Сразу конкретика. Он все продумал и уже все за меня решил. А мне надо решить, как к этому отнестись, как выйти из этого с гордо поднятой головой, но голова так отяжелела, что совершенно не хочет подниматься, а хочет она поднять взгляд и снова таращиться в его слегка прищуренные глаза, а зрачки у меня, вероятно, размером с тарелку, потому что, говорят, они расширяются, когда ты смотришь на то, что тебе нравится.

Итак, я говорю нет – я замужем, мне не наливать, – и начинаются проблемы, так ведь? Отказала не тому, и все такое. Или нет? А хочу ли я вообще говорить «нет»?

Ты охренела, дорогая?

Просто заткнись.

Я хочу сказать «да», но так, чтобы это звучало и как «да», и как «я подумаю», но где же их взять, такие слова?

– Это ужин по твоей теории или по общей?

Помоги, священная помада, моей улыбке снова. Это должно звучать нежно, чтобы он не струхнул и едко, чтобы не расслабился. Едкости у меня хоть отбавляй. А вот с нежностью могут быть затруднения.

– Строго в соответствии с моей теорией, – разводит руками Игорь и загибает свой правый безымянный. – Ты обо мне явно не лучшего мнения, ага?

– Нет, что ты, – мотаю головой, окончательно проиграв это сражение. – Просто всякое в голову приходит…

– Не напрягайся. Если тебе некомфортно, то без проблем. Со своей стороны скажу, что мне будет просто очень приятно провести с тобой время, и это не подразумевает всего того, что тебе там приходит.

В голосе, манерах Игоря все также чувствуются какие-то нотки, которые внушают уверенность. В нем не видно щегольства стареющего миллионера, который просто набирает баллы перед окончательной импотенцией.

Андрей уехал на неделю в командировку, он пытается заработать как можно больше и не жалеет себя, и меня уже начинает мучить совесть, будто я совершила настоящую, проходящую по всем статьям измену, хотя я знаю, что этого не будет. Влечет ли меня к Игорю? В какой-то степени – да, что уж тут скрывать. Но это не значит, что я буду творить глупости, из-за которых потом не смогу смотреть в глаза тому, кого люблю. Однако и отказаться я не готова. Словно мне жизненно важно водить за нос, дурачить кого-нибудь, и вот он – мой шанс стоимостью, как минимум, в несколько сотен миллионов…

О чем ты? Совсем сбрендила?

Да это же просто встреча, чтобы поболтать, пофлиртовать и успокоиться, не более того.

Серьезно?

– Давай попробуем.

Лучший способ не сделать глупость – это сделать ее сразу. И глупость станет заблаговременно спланированным маневром. Я могла бы откладывать этот вопрос бесконечно и просто морозить Игоря всю жизнь, но не стану.

– Прекрасно, – улыбается Игорь. – Тогда…

Его прерывает вибрация телефона на столе. Выражение лица Игоря меняется на озадаченное, он извиняется, и я подтверждаю, что все в порядке, и он уходит поговорить с кем-то – сразу на повышенных тонах. Я осушаю бокал на посошок и направляюсь, осторожно ступая по лестнице, в туалет.

Запершись в кабинке и прислушавшись, чтобы убедиться, что в соседних никто не сидит на унитазе, рядом с ним и не занимается на нем сексом, я сажусь на сиденье, достаю мобильник и набираю Андрея. Мне просто необходимо его услышать, чтобы убедить себя, что все в порядке, я не натворила никаких глупостей, и между нами все хорошо. После нескольких невыносимо долгих гудков мир буквально озаряет его «Да, Ирочка».

– Как у тебя дела? – не здороваясь, сразу вбрасываю толику заботы и любви.

– Отлично, работаю еще.

На фоне у него какой-то шум, и мне совершенно не хотелось бы его отвлекать, но иначе я не успокоюсь. Впрочем, я и так не успокоюсь.

– А я еще не дома. Вот.

– Загуляла, все-таки, – смеется Андрей – немного нервно, как мне кажется.

– Здесь скучно ужасно, – вздыхаю. – лучше бы мы с тобой куда-нибудь пошли вместо этого корпората.

Врунишка ты такая, ну как так можно, родному человеку?

– Да ладно тебе, развлекайся. Слушай, надо бежать – машина без меня уйдет иначе. Все остальное в порядке?

– Да. Пока. Целую.

– Пока-пока.

И кладет трубку. Даже не поцеловав меня в ответ. Ну, вот, собственно, я и очистила совесть. Только легкости это мне не прибавило. К стабильности быстро привыкаешь, на самом деле. Отвыкаешь от урагана чувств, от их смятения, когда одни бьются о другие, сметая все на своем пути, и когда все это начинается вновь, а ты уже невесть сколько живешь в режиме одного и того же спокойного дня сурка – стабильный круг общения, стабильный относительно частый секс, стабильная работа, – хаос оставляет тебя безоружным. И вот я сижу на сиденье унитаза в ресторане, спускаю зачем-то воду, будто кому-то есть дело – писала я, блевала или нюхала кокс, – и выхожу, чтобы взглянуть на себя в зеркало и вернуться в переставший быть томным вечер.

Почти сразу по возвращению в зал меня подхватывает руководитель нашего, рондовского отдела продаж, и, хотя я обещала себе не вписываться в эти пляски и даже Игорю отказала, сейчас я слаба, как лист на осеннем ветру, и несет меня олень в свою страну оленью, где олени и оленихи двигают бедрами под неторопливый романтичный ритм, и я довольно быстро оседаю на плече старшего продажника, поддаваясь его неуклюжей и сдобренной изрядным количеством выпитого манере крутить партнершу вокруг кривой поломанной оси, и когда я ловлю взгляд стоящего на балконе и изучающего меня с задумчивым видом Игоря, я хочу улыбнуться или помахать, потому что вот теперь-то я заметила этот балкон, но мне кажется, что сейчас…

{7}

…и как ей это объяснить? Да и нужно ли человеку, который уже перешел определенный возрастной барьер, что-то доказывать и пытаться его чему-то учить? В какой-то момент все мы перестаем признавать свою неправоту в достаточной степени, чтобы сделать правильные выводы и чему-то научиться, и начинаем принимать ее, как унизительное поражение – скрипя зубами и делая хорошую мину при отвратительной игре. Все, на что я надеюсь – это отсрочить это состояние пониженной критики и не стать такой, как она.

– Да понятно все, что уж там говорить, – брызжет в трубку ненависть человека, которого я вынуждена называть своей матерью. – Когда у тебя находилось на меня время?

– Всегда! Всегда было, а сейчас нет, что в этом такого? – начинаю кричать в ответ, потому что не вижу иного варианта переломить этот разговор. – Мне не пятнадцать лет, чтобы бегать за мной хвостом, понимаешь ты это?

– Я понимаю, что тебе далеко не пятнадцать и не двадцать, и ты замужем за каким-то прохиндеем, и внуков мне ждать еще до твоей пенсии, но можно же хотя бы поиметь уважение…

– Хватит с тебя уважения! – отрезаю максимально жестко, сама того не желая; или желая? – Я только и делаю, что уважаю тебя черт пойми за что, а в ответ – одни оскорбления и подколы. Вспомни последнее доброе слово, которое ты мне сказала! Ну! И, кстати, прекрати поносить Андрея – в отличие от некоторых, он оказывается рядом, когда тяжело, а не выносит мозг без повода!

– Ира, – голос матери понижается, а потом становится ломким, неуклюжим, плаксивым. – Поверь мне, ты это все еще припомнишь.

– С радостью. Вспомню, как страшный сон, и снова забуду. У тебя еще что-то?

Мать театрально вздыхает и кладет трубку. Я искренне надеюсь, что это последний разговор на ближайший месяц. И это не такое уж злонамеренное пожелание – обычно, созвон с моей мамашей происходит либо из-за того, что у нее что-то стряслось, либо из-за ее желания вывести меня на задушевный разговор, а потом начать выносить мозг своими тщетными попытками научить перевалившую за тридцатник дочурку правильной жизни.

А какой жизни она могла кого-то вообще научить? С тех пор, как умер папа, она стала практически неуправляемой – истерики, приступы слепой ярости, какие-то полуритуальные поступки и странные манеры. А когда еще и Лиза – моя сестра, – получила магистра, уехала в Германию и оборвала все связи с ней, да и со мной, ситуация зашла в тупик. Но доля заслуг матери в этом отъезде была слишком велика, чтобы говорить о неблагодарных детях всерьез. Изматывающие ссоры, все те же странные истерики на ровном месте, скандалы из-за появления у дочек любых, пусть даже весьма презентабельных, как бывало у Лизы, молодых людей – в этом была вся мать. Отец тащил всю семью на себе всегда – и материально, и морально, зализывая все те раны, которые мы все получали, тогда как мать лишь добавляла новых, действуя на нервы всем, и папе – в первую очередь. И тут, поставив на его могиле памятник и распрощавшись со мной и Лизой, она оказалась в полнейшем вакууме. Некого пилить, не от кого заряжать энергией свою вампирскую сущность. Я иногда боюсь той мысли, что ненавижу ее – просто потому, что это, вроде как, неправильно, и я не имею права ее осуждать, не прожив ее жизнь, но, в то же время, какая-то циничная, чересчур рациональная часть меня говорит, что по Сеньке – шапка, и мать должна получать тот расчет, на который наработала собственной разнеженной, ухоженной со всех сторон папой глупостью и чванливостью.

Машина будет готова только через полчаса, и я, закончив этот очаровательный светский диалог, решаю пройтись до торгового центра, прежде чем вернуться в ниссановский сервис. Уже почти дойдя до крыльца «Каскада», я столбенею от странной картины. На уличной парковке к своей машине идут женщина средних лет – очевидно, мать, – и светловолосая девочка – видимо, ее дочь – они здорово похожи, и девочка держит у себя на ладони ручную птицу. Не могу разобрать, что это за птица, но она послушно сидит на руке у девочки, несмотря на активную жестикуляцию. Троица доходит до машины, и я вижу улыбку матери и дочери, и они вместе с птицей салятся в «мини купер», оставляя у меня странное ощущение – то ли недоверия собственным глазам, то ли странной, затаенной глубоко внутри горечи от осознания огромного количества вещей, заключенных в этом образе – счастливой семьи, управляемой, а не правящей тобой стихии, быстротечной, как жизнь птицы, любви – да много еще чего. Я понимаю, что уже минуту, если не больше, стою на подходе к вращающейся двери торгового центра, и меня с ворчанием обходят люди, и пора двигаться дальше.

Зайдя внутрь, я зачем-то достаю телефон, и только сейчас, перечитав смску от Андрея о том, что он будет поздно, потому что ему подкинули какую-то работу на вечер, отдаю себе отчет в том, насколько меня опустошил, огорошил и затормозил разговор с матерью. Я совершенно потеряна, и даже не помню, чего вообще хотела от этого торгового центра, и все, что остается – это пойти и купить кофе и сесть за столик, глядя сквозь окружающих меня людей – мимо их жестов, походок, улыбок, голосов, – и пытаясь понять то едва уловимое и необъяснимое чувство какой-то вины, которое появилось у меня вчера, когда…

{6}

…будто никогда такого не было, и вот опять. Примерно так это выглядит. Можно сколько угодно удивляться бессоннице, но причины ее, как правило, всегда на поверхности. Во всяком случае, у меня исключений не бывало. Правда, сегодня есть одна странная штука, которая не дает мне покоя.

Слезы ночи сохнут утром.

Эта фраза вот уже полночи крутится у меня в голове – обращается, звучит по-разному, произносится в моей голове то шепотом, то во весь внутренний голос, и мне никак не уснуть, хотя больше никаких конкретных мыслей меня не мучит – разве что отдельные образы, ощущения – словно перекрученные между собой и постоянно меняющие свою мощность – от минимума до максимума.

Слезы. Ночи. Сохнут. Утром.

Я нашла ее в моем старом, подростковом еще дневнике, почему-то до сих пор валяющемся в моих детских вещах – той их крошечной части, которую я в свое время по каким-то необъяснимым ныне причинам забрала с собой из первого дома. О чем я думала тогда, девочкой-подростком записывая такие измышления в расписанную странными узорами тетрадь в девяносто шесть листов? Что хотела этим сказать? Почему именно сейчас это меня так тревожит? Намек на то, что я все это время бродила в кошмарном сне, полном слез отчаяния и горечи, и теперь настало мое утро? Да, мне хотелось бы, чтобы это был именно такой намек, вот только что-то еще – неуловимое, странное, чужеродное, – вплетается в те ощущения, которые охватывают меня, стоит мне снова прокрутить перед внутренним слухом эту фразу, и я совершенно не понимаю их, эти чувства, потому что не могу взвесить, чего в них больше – тоски, страха, жалости… Черт, я совсем запуталась. Я слишком мало сплю.

Осторожно, стараясь не разбудить Андрея, я выскальзываю из кровати и ухожу на кухню, по дороге вытаскивая в прихожей из открытой сумочки свой паспорт. Налив стакан минералки и осушив залпом половину, я закрываю глаза, нащупываю паспорт на столе и открываю его – по наитию, – сразу на странице с семейным положением. Мы не стали изобретать пышную свадьбу, да и я, кстати, как ни странно, никогда о ней не мечтала. Пригласили нескольких хороших знакомых в ЗАГС и ресторан, выпили, поболтали, да и все. Андрей долго уговаривал меня как следует подумать насчет празднества и понаприглашать цыганский табор моих родственников, потому что у него уже никого не осталось, но ему пришлось смириться с тем, что я такая вот нестандартная девочка – вместо «не хочу ничего решать, хочу платье и замуж» – просто печать в паспорт, и счастье в кармане. Я согласна с тем, что это странно, но все эти годы, представляя счастливую семью, я представляла что угодно – годы жизни вместе, совместные поездки, детей даже иной раз, – но никогда в моих планах не было всей этой несусветицы с безмерными тратами на платья, лимузины, пьяных в сопли гостей, половину из которых я не знаю, мордобой, рис и бросание букета и подвязки и прочие радости типичной русской свадьбы. И только сейчас я поняла, что действительно не хочу всего этого. Мое счастье – тихое, незаметное для окружающих и очень скромное. Меня легко любить. Бюджетно, так скажем. Вот только пока никому, кроме Андрея это не удавалось. Это я тоже поняла только сейчас. Мне везло на предателей и слабаков, потому что я перетягивала большую часть груза на себя а с ним так не будет. Я в него верю. И в себя, готовую, несмотря на его уверенность в себе и силу, подставить свое плечо там, где это нужно будет. Теперь это будет гораздо легче, потому что я, наконец, могу по-настоящему дышать. Кольцо, которое душило меня, сменилось золотым, которое делает меня довольной этой жизнью каждый день и каждую минуту. Да, наивно верить в то, что это все навечно, и все такое, и практики разрывов – болезненных, тяжелых, – вокруг хватает, но я хочу хотя бы немного отдышаться, хотя бы немного почувствовать то счастье настоящей, полноценной жизни, о котором так давно мечтала, страдая от вынужденного одиночества.

Черт, сколько же боли и разочарований вообще надо пережить, чтобы даже позволять себе такие мысли сейчас, когда вся моя жизнь перевернулась с ног на голову и дала мне шанс залечить все раны и жить без боли? Насколько же я зажата в клинче собственного самосохранения, что, даже пытаясь отдаться настоящему, реальному, а не увиденному в кино или «фейсбуке» счастью, продолжаю в чем-то сомневаться и на всякий случай проигрывать в голове сценарии тех или иных провалов, бед, расставаний…

Слезы ночи сохнут утром.

А сколько слез ты еще хочешь пролить, Ира?

Хочу? Я?

Да пошло оно все к чертовой матери. Я хочу обратно, в постель, к его теплому дыханию, его желанному, такому близкому и уже родному телу, к его рукам, которые обнимут меня, стоит об этом попросить, и именно здесь…

{5}

– …и мало тоже, – улыбается Лена.

– Насчет мало гарантирую, а вот с «много» будет сложнее, – так же жизнерадостно отвечаю ей и одним легким маневром паркую машину на Бассейной, рядом с Парком Победы.

– Ну, хотя бы не накидайся так, чтобы не запомнить его, – вздыхает Лена. – А то каждый раз будет, как первый, а, значит, хрен ты мне чего нового расскажешь.

– Ой, все.

Я целую Лену в щеку и отпускаю с миром. До воскресенья еще долго, и у меня есть время все обдумать. Как будто есть, что вообще обдумывать. Обычное свидание. Кстати, далеко не первое в таком роде. Вроде как второе. Точно, второе. Первого я толком не помню. Пришло нечто, оставило о себе неоднозначное впечатление, не дало понять, что ему от меня нужно, и исчезло. С тех пор я зареклась знакомиться через интернет, но зарекалась, как известно, свинья, так что попытка номер два объявляется открытой и будет использована в воскресенье.

Я настолько поглощена мыслями об этой встрече, которая может ничего не принести, что совершенно забыла придумать хоть какие-то занятия на вечер пятницы и субботу. Немного поколесив по городу и заскочив в один торговый центр, чтобы разочароваться в ассортименте платьев в «лав репаблик», я беру роллы на ужин и приезжаю домой и окунаюсь в горячую ванну, стараясь расслабиться и ни о чем не думать, но это никак не выходит. Мне нужно быть готовой ко всему, нужно что-то конструировать в голове, придумывать обходные пути, представлять наш с ним диалог, представлять его, в конце концов. Он ведь может оказаться совсем не таким, как на фотках в соцсети, тем паче, что их у него очень мало, и страница вообще смотрится, как фейковая, и…

Ой, какой ты у нас эксперт по знакомствам в интернете, Ира! Шерлок-без-шаров-Холмс, ей-богу.

Тем не менее, я залезаю в мобильник, лежа в ванной и продолжаю изучать его фотки, изучать его черты, словно это как-то поможет в общении с ним. А чему это может помочь? Быть увереннее? Быстрее узнать его и помахать ручкой? Очень полезно, не то слово.

За субботу от нечего делать я пересматриваю все фильмы про Гарри Поттера, держа почти постоянную переписку с ним. Я его совершенно не знаю, потому что кроме этих слов, которые пишет неизвестный мне человек, даже голоса которого я не слышала, потому что он и не предлагал созвониться, но я хочу его увидеть, по-настоящему хочу, хотя и делаю едва ли заинтересованный вид.

«Я ужасно хочу увидеть тебя уже сегодня, но никак не успеть приехать в город( У тебя точно все хорошо насчет завтра?»

«Ну, да) мы же договорились)»

«Я, пожалуй, одену солнечные очки, узнаешь меня по ним)»

«Думаешь, будет так солнечно? Это ж питерская весна)»

«Я думаю, что если ты также прекрасна, как на фотках, меня ослепит, а мне еще машину водить)»

Такие глупости – подростковый юмор, смешанный с традициями пикаперов. Но внутренне я пищу от этого. В среде, где я обращаюсь, хорошим тоном считается быть серьезным, грубоватым и, желательно, толстым. Идеалы пятидесятилетней давности – заношенные, заштопанные, давно переоцененные психотерапевтами, адвокатами по бракоразводным процессам и кардиологами, – до сих пор имеют вес в среде этих людей – торгашей без особых личных примет. Исключение могут составить разве что руководители компании и босс группы компаний Игорь Елисеев – те еще хоть как-то выделяются на общем фоне, хотя по сути – те же типичные «успешные мужики». Не «мужчины», а именно «мужики» – этакий микс из повзрослевшего «правильного» пацана и дельца с определенным уровнем заработка, и ни в одном из этих компонентов уже нет места нежности, игривости, чувственности, которые считаются в этой среде замороченных на своих комплексах лживых циников проявлениями слабости. А Андрей совершенно другой. Вот именно поэтому я и хочу с ним встретиться.

А что касается того, что я его совершенно не знаю, но уже делаю какие-то выводы… Да, ведь можно прожить с человеком десяток лет и совершенно его не знать. Разводы, разделы имущества – все это обычно касается не только-только познакомившихся в интернете пар, а тех, кто жил-поживал, да добра наживал, но вот знания о соседе по кровати не нажил. Людям зачастую плевать на истинные лица друг друга, ведь гораздо проще верить в тот образ, который создал у себя в голове на чей-то счет. А я сейчас не хочу создавать образ. Я хочу верить в то, что мне показывают и рассказывают, потому что это заставляет меня чувствовать себя интересной кому-то и желанной. И плевать на мнение со стороны. Я жду воскресенья.

Он уже рассказал мне массу всего, задал десяток вопросов, и я немного потерянно улыбаясь ответила на них, но все мое внимание где-то вне этого диалога. Говоря с ним, я почему-то не могу перестать сравнивать его образ с тем, что видела на фотках. На лицах большинства людей можно найти отдаленные черты каких-то своих знакомых, но Андрей мне кажется совершенно новым человеком, не похожим ни на кого. Я буквально считываю с точностью до миллиметра его маленькие родинки на лице, обвожу контуры его красивых, чисто мужских рук с немного толстыми, как мне кажется, пальцами, мысленно поглаживаю его черные, немного блестящие волосы.

– Ира? – звучит голос откуда-то, и я понимаю, что прослушала какой-то вопрос от Андрея.

– Ой, прости, – легонько хлопаю себя ладонью по лбу. – Я что-то призадумалась.

– Устала? – нежно, немного вкрадчиво спрашивает Андрей.

– Да, не особо, – машу рукой. – Просто я немножко… ммм… в прострации, что ли.

– Все плохо? – он горестно поджимает губы. – Вечер насмарку?

– Какой там? – возмущенно привстаю на миг. – Вот еще чего удумал. Так просто ты от меня не отделаешься.

– Хорошо, хорошо, я твой раб на этот вечер, – смеется Андрей – как-то по-особому – тонко, деликатно, но очень заразительно.

– Остаток оплаты за остальные двенадцать лет вернешь, – отшучиваюсь в ответ. – Слушай, так кем ты работаешь?

– Да, так, логистика – перевозка всяких грузов, – он неопределенно водит ладонью из стороны в сторону. – Ничего интересного, одна рутина. Но деньги платят.

– По России грузы возишь? – зачем-то интересуюсь я.

– По-разному. Бывает, в ближайшее зарубежье выбираюсь, – подкидывает брови вверх Андрей. – Но нечасто.

Он почему-то слегка краснеет, и я пытаюсь понять, почему именно, но мысли быстро сбегают из этой темы, потому что Андрей переводит разговор в иное русло. У него здорово выходит вести меня по этому разговору, и я перестаю уходить в свои мысли, и остаток этой немного скомканной встречи в кафе на Невском проходит под его руководством.

Почему-то в конце разговора, когда официант приносит счет, я машинально достаю карту и пытаюсь заплатить, но Андрей говорит, что не допустит и накрывает терминал в руках официантки своей картой, на поверхности которой я четко вижу надпись «Кредитная карта». Он быстро убирает карту в портмоне, улыбается мне, и я отвечаю взаимностью. Наверняка, у него неплохие обороты, и ему удобнее распределять деньги через кредитки – нищеброды обычно наоборот стараются светить наличностью. Последней. Во всяком случае, так мне кажется. И это скорее хороший знак. Да, я хочу чувственного мужчину, но мне не нужен мальчик, демонстративно швыряющийся разными суммами, чтобы произвести впечатление.

Как мы заговорили. А не собираешься ли ты за него замуж?

Рано об этом думать. Слишком рано.

Почему-то только сейчас, когда захлопываются створки кабины «чертова колеса», я молниеносно осознаю, что прошло уже три месяца, как я знаю Андрея. Но за все эти три месяца я ни разу не подбивала этот срок – ни в месяц, ни в два, хотя я всегда была любительницей подводить итоги. Я потеряла счет времени и не хочу находить его снова. Все, чего я хочу, это сидеть рядом с ним, как сейчас – друг напротив друга и держаться за руки. Он помнит, что я иногда побаиваюсь высоты, и поэтому держит мои ладони так крепко и нежно, и это так странно и так здорово – мы, как простые школьники, слегка под шафе гуляем по залитому солнцем и беспечными семейками, подростками и детьми «Диво-Острову» вместо того, чтобы играть во взрослых, подчеркивая чем-то более серьезным статус своих отношений. Я хочу сказать ему кое-что, но не знаю, как к этому подвести, и мы просто болтаем ни о чем, и этот процесс неудержим.

– Мне кажется, мы всегда были знакомы. Будто ехали в одном автобусе каждый день, но не обращали внимания друг на друга, – выдает очередную шутку Андрей, когда мы сближаемся почти на расстояние поцелуя.

– Точно. В сто девяносто шестом, – хихикаю, ощущая, как слегка кружится голова от сочетания жары, легкого пива и качки кабины.