Опыт моей жизни. Книга 1. Эмиграция И.Д.
* * *
Одного из них звали Рон. Рон был русоголовый, длинноволосый, худощавый и с большими грустно-мечтательными карими глазами. Второго звали Гэри. Гэри был коренастый, рослый, черноглазый и черноволосый, коротко постриженный молодой человек. Гэри ухаживал за Танькой. Рон ухаживал за мной. Они были израильтяне. Говорили между собой на иврите. Их речь звучала как музыка. Красивый язык, иврит. Из бара они повезли нас в какое-то кафе. Из кафе снова в какой-то другой бар. Так до утра.
– Здесь так принято – за одну ночь посещать по дюжине баров, – пояснила мне Танька, заметив мое недоумение: зачем снова ехать в бар, если мы только что из бара уехали?
К моему удивлению, Танька тут же начала целоваться взасос со своим Гэри. Он лапал ее повсюду, а она только хихикала и никак не сопротивлялась. При том, что я все на свете бы отдала, чтобы наконец испытать эти долгожданные головокружительные поцелуи и объятия, я не могла пересилить внутри себя некий барьер. Я не могла вот так, сразу, не зная человека, не влюбившись в него.
А влюбиться за один вечер, при всей своей «голодности», я не могла. Уже не говорю о том, что позволила себе всерьез рассматривать кандидатуру иностранца, который не мог связать двух слов в беседе со мной, т. к. он плохо говорил по-английски, а я плохо понимала даже то малое, что он мог выжать из себя. Духовного контакта в такой ситуации быть не могло, а любви без духовной близости я не признаю. Голые поцелуи мне не нужны: мне нужна любовь. Даже не просто любовь, а Любовь – умопомрачительная, все смывающая, единственная, на всю жизнь!
В том, что я запала на Рона, несмотря на то, что он был, как немой звереныш, который все терся вокруг меня, был свой секрет. Это было не случайно и не только потому, что я уже озверела от одиночества. Рон очень был похож внешне на Вовку Снегирева, мою первую любовь в школе.
Увидев Рона, я реагировала на его внешний облик, что вообще нехарактерно для меня, и реакция эта была сильней меня самой. Его большие задумчивые печальные глаза, так близко находившиеся от меня, копна русых волос у самого моего лица, этот влюбленный, полный преклонения и преданности взгляд – все это в считанные часы опьянило меня, закружило мне голову. И все же голова хорошо понимала: это не любовь, я его совсем не знаю.
Было что-то сильней меня, что непреодолимо влекло меня встретиться с Роном и на следующий день. Сашка все эти дни был у мамы. Возвращаясь домой утром, я весь день спала, а вечером шла на свидание с Роном. Они приезжали за мной всей веселой компанией: Танька, Гэри и Рон. Мы ездили по барам, потом ехали к кому-то домой. Танька вовсю трахалась со своим Гэри уже со второй встречи, а Рон и я, сидели в соседней комнате, глядя в глаза друг другу, приподнятые метра на три над землей. Он делал попытки обнять меня или придвинуть свое лицо к моим губам, но я так терялась и сопротивлялась, что он только со вздохом покорно переносил мои выходки.
Так было три ночи. На четвертый день Гэри приехал к Таньке без Рона. Рон не приехал и не позвонил. Я была удивлена и не могла понять, что случилось. Конечно, всякое могло случиться, но позвонить-то он мог. Рон не позвонил и на следующий день, и через день, и через неделю. Рон исчез.
Хандра, депрессия и боль, похлеще той, что была до знакомства с Роном, заволокли мою помертвевшую пуще прежнего квартиру, и черная пропасть кровати совсем проглотила меня. В тоске позвонила Таньке:
– Гэри у тебя?
– У меня, – участливо сказала Танька. – Ты все переживаешь из-за Рона?
Впервые за все эти тяжелейшие дни слезы брызнули из меня безудержным потоком. Сидела с трубкой в руках и не могла говорить дальше от слез.
– Ну мог он элементарно позвонить и объяснить, что произошло?.. Как он мог так вот взять и исчезнуть?!
– Ты понимаешь… – мялась Танька, – ты же не даешь ему… Он и решил, что с тобой не стоит терять время. Мужики… ведь они такие.
– Из-за этого он исчез?! – выговорила я сквозь слезы. – Что ты, Танька! С чего ты это взяла?
– Мне Гэри сказал.
– Ты поверила ему?
– А зачем ему врать?
– А что ему сказать? Не скажет же он тебе, что Рону просто-напросто наплевать на меня. Вот он тебе и сочиняет. Сама подумай, разве можно бросить человека за то, что он с трех свиданий с тобой не переспал?
– Ну они же мужики!!!
– А мужики, что, не люди? Если бы он ко мне что-то всерьез чувствовал, разве мог бы он так исчезнуть, после… – слезы снова навернулись мне на глаза, душили меня, – …после всего, что было…
– А что было? Ничего ведь не было! Ты же не позволяла ему даже поцеловать себя!
– А то сколько мы сидели вместе? А эти взгляды? А эта близость… без слов, без прикосновений… – я задохнулась от боли.
– Пойми ты, это Америка! Здесь все по-другому! Здесь тебе не Нальчик, где целки в моде! Если ты не спишь с мужиком, ты ему не нужна.
Я плакала, слушала и соображала: верить Таньке или не верить?
Танька передала трубку Гэри.
– Кончай реветь, ты сама во всем виновата! – сказал Гэри участливо, но по-мужски твердо. – Я тебе говорю, хочешь, я все исправлю. Дай слово, что перестанешь крутить ему мозги, он сегодня же будет у тебя.
– То есть как? – спросила я.
– Оставишь его у себя ночевать? Он приедет и будет с тобой. А если ты хочешь его до скончания лет мучать, он больше не хочет.
У меня не укладывалось услышанное в голове. То есть как? Значит, мне вот так открыто, грубо предлагалось переспать с Роном… если же я не согласна, то он уходит?
– Именно так, – подтвердил Гэри.
– Все понятно, – сказала я, чувствуя, как мои слезы твердеют и все внутри становится невозмутимым и железным.
– Пусть не приезжает. Я не буду с ним спать, – сказала я.
– Ну, как хочешь. А чего ж тогда плачешь? Сдвинутая ты, ей-богу.
Было ясно, Рон никогда и не думал влюбляться в меня. Он просто относился ко мне как к дворовой девке, на одну ночку. Пусть они какой-то другой дуре эти басни рассказывают: я-то знаю, что не бросают человека, которого любят… не бросают вообще, и точка! А уж тем более за то, что после трех свиданий он с тобой не переспал. Это абсурд.
Что же, придется это проглотить.
По тем временам я не могла еще ни понять, ни воспринять, что если в Союзе (или, по крайней мере, в Нальчике), переспав так быстро с парнем, девушка теряла все шансы на серьезные с ним отношения, то здесь, в Нью-Йорке, было как раз наоборот. Девушка теряла все шансы на дальнейшие отношения – если не спала с парнем в первые же ночи.
Я уже знала, что здесь, в этом обществе, у них все наоборот, но просто знать – было недостаточно. Я не могла этого воспринять.
* * *
Стиснув зубы, одеревенев и потускнев, продолжаю жить дальше.
Постарею, побелею, как земля зимой…
Я тобой перестрадаю, ненаглядный мой….
Как эти русские песни умело описывают то, что человек чувствует! Не больно мне. Нет боли. И слез нет. Мне всё все равно. Ну их всех к черту.
А глубоко, глубоко внутри, так глубоко, что я не позволяла себе и заглянуть так глубоко, утвердилось, забетонировалось то, что после Вовки казалось случайностью, а после Лениной холодности, его, Лениной, виной. Вовка, Леня… Рон: а проблема ведь не в них, а в тебе самой. Просто ты – непривлекательная. Урод – не урод, а сильных серьезных чувств возбудить не можешь. Не дано тебе. Такой родилась! Сможешь с этим смириться?
* * *
Моисей, хотя и не смог вывести меня из депрессии, однако многому научил. Он научил меня, например, тому, что ни одно чувство или состояние, которое испытывает человек, – не случайны, а есть результат причинно-следственной связи.
Этот урок я отлично усвоила. Моисей лечил мои «приступы боли» посредством выявления причины, затем устранения причины. Устранишь причину, исчезнет и следствие.
А любовь – ведь это тоже эмоция. Если человек влюбляется, то есть начинает испытывать определенные чувства, значит, обязательно есть этому причина. Если же не влюбляется… хм, то и на это, стало быть, есть своя причина… Так, так, та-а-к…
Если Рон не влюбился в меня, несмотря на такой тесный контакт, значит, надо определить – почему. Возможно, та же причина помешала влюбиться в меня и Вовке. Леня женился на мне и, пожалуй, по-своему любил меня, но любил он меня больше как человек. Это была не та любовь, которой я так сильно хочу. Что-то во мне отсутствует, что вызывает такую любовь… Или, наоборот, что-то во мне такое присутствует, что убивает в молодых людях страстные чувства. Один – может быть случайностью. Трое – нет. Что же во мне…
Если понять, чего именно во мне не хватает, чтобы возбуждать любовь, над этим можно работать. Я смогу в себе это что-то изменить. Я точно знаю. Нет ничего, что было бы мне не по силам. Главное, понять, чего во мне не хватает?
* * *
Подошла к зеркалу: внимательно рассматриваю себя. Что-то во мне отсутствует… что-то очень важное… Что же это???
Трудно быть объективной, рассматривая саму себя. Уродиной меня не назовешь, но и красивой назвать нельзя. Средняя внешность. Рост высокий – это хорошо или плохо? Кто-то любит высоких, а кто-то маленьких. Потом, само понятие «высокий рост» относительно. Я слышала, что здесь, в Америке, на конкурсах красоты нет никого ниже ростом, чем метр восемьдесят. Там я была бы малышкой, метр семьдесят пять. А у нас на уроках физкультуры, я стояла вторая, т. е. была чуть ли не самой высокой в классе.
Худющая. У нас в Нальчике таких называли «больными», а еще приговаривали: «мужчины не собаки, на кости не бросаются». Зато в Америке, худющие, как я, в моде. Слава Богу, хоть в чем-то мне повезло. Ведь мы теперь в Америке!
Однако мало ли на свете худеньких девушек! Есть множество худеньких и посимпатичней меня. Почему Рон должен был самозабвенно влюбиться именно в меня?
Моисей учил рассматривать по деталям, из штрихов складывать целое. «Дедушка умирает – это негативное. Но это еще не все. Страна, в которую вы приехали, вам не нравится. Это тоже негативное, но тоже еще не все. С мужем вы несчастливы. Посмотрите, как складывается громадный негативный монстр»…
То же и здесь. Одна мелочь, плюс другая, плюс третья… Взгляни на свое лицо: оно никакое. Взгляни на фигуру. То же самое. Грудь – ничего особенного, далеко не такая, как на картинках «Плейбоя». Талия – ничего особенного, далеко не София Лорен. Руки, ноги, тонкие и длинные. И что? Это хорошо или плохо? Это никак. Ноги? Совершенно обыкновенные ноги. Не кривые, правда, но мало ли у кого не кривые ноги. Это разве повод, чтобы влюбиться? Ничего в тебе нет такого… особенного. Вот они и не влюбляются. Средняя ты, никакая.
Глаза… возможно еще глаза мои назвать незаурядными… Но глаза – это что? У кого глаза не выражают его собственную индивидуальность? Я присматриваюсь к себе и с отчаяньем не могу найти в своей внешности ничего, что бы могло возбуждать безумную любовь. Я вообще, честно говоря, не знаю, что именно такую любовь вызывает. Внешняя красота? Внутренний мир? Что? Что должно во мне быть, чтобы меня Любили?!
А незаурядный духовный мир? А умная голова? А неординарная личность? А талант?
Это ты считаешь, что в тебе все это есть. Этого всего не видно так сразу. И потом… Кто знает, может, у меня в самом деле завышенная самооценка…
Танька говорит, что мужиков вообще не интересует твоя душа, им нужно мясо: их интересует твое тело. Умная женщина – для мужика, скорей, недостаток, чем достоинство. Они любят красивых дурочек. Так она мне все время доказывает.
Танька, конечно же, ошибается или выпендривается, говоря это. Просто красивым, порой, сходит с рук даже то, что они не совсем умненькие. Так велико влияние внешней красоты на мужчин, что я не могу это не признать. Ум, конечно же, не порок, но одного ума мало. Нужны внешние данные, а их у меня нет.
Нужно разработать программу: выточить талию, накачать грудь, бедра, ноги. Возможно, нужно поработать над стилем одежды. Танька меня всегда ругает, что я одеваюсь, как монашка. А я считаю, наоборот, что это она одевается, как одеваются продажные девки. Разве может порядочная девушка носить такие разрезы на груди? А юбки она носит – еще немного и трусики видны будут. Неловко даже на нее смотреть. Нет, так одеваться я не буду. Найдется мой ценитель, который оценит мой стиль.
Словом, дай-ка я попробую поработать над собой, вместо того чтобы впадать в отчаянье. Я еще десять таких, как Рон, найду. Лучше, чем Рон. Может, оно и к лучшему, зачем мне нужен немой человек?
Глава двенадцатая
Октябрь – декабрь 1983 г.
Ноги в нейлоновых чулках, прикрытые чуть пониже колен скромным, родным до каждой ниточки платьем. Что – их форма, или подъем, или плотность щиколоток и икр, – что в этих ногах выдавало их русскость? В этих простых скромных ногах была заключена вся страна, в которой прошло мое детство. Миллионы ассоциаций, связанных с моей прошлой жизнью, нет не в памяти, в чем-то более инстинктивном, более молниеносном.
Нормальный человек скажет: ну какая может быть разница, русские ноги или американские? Анатомия человека ведь не зависит от его нации! Разумный довод нормального человека, возможно, и правилен. Только реакция моя – впереди разума. Я в доли секунды узнала эти ноги, возникшие прямехонько из моего далекого, теплом пронизанного детства посреди американской синтетики жизни: в них была весенняя оттепель, запах маминой кожи, солнечные лучи, разбрызганные в утренней классной комнате между партами, запах дождевых капель на ветках сирени, тепло стен моего дома… я вмиг это все узнала еще до того, как увидела даже лицо обладательницы этих ног.
– Девушка! – окликнула меня обладательница ног.
Я подняла глаза и увидела незнакомую седую женщину средних лет.
– Девушка, миленькая, я вас очень прошу, помогите мне, – сказала женщина, протягивая мне какие-то бумаги. – Целый день здесь стою, пытаясь кого-нибудь найти. Здесь люди наши так изменились. Письмо прочесть женщине, велико ли дело? Никого не допросишься. Мне это так важно. Прочтите, миленькая!
Я развернула письмо и, с трудом вникая в написанное, прочла.
– Вас вызывают в вэлфер офис[19], – сказала я.
– Вэлфер офис? – громко спросила она, широко раскрытыми глазами уставившись на меня.
– Что вы! Ой, пропала я! Как же я туда поеду? Я дорог не знаю. Языка не знаю. Пропадет мое пособие. Пропала я. На что я буду жить? Девушка, миленькая, сделайте добро, не посчитайте за труд, еще разок, умоляю вас, помогите! Вы меня просто-напросто от голодной смерти спасете: ведь без пособия я умру! Здесь все такие стали жестокие, такие равнодушные к чужому горю. Ты умрешь, никто не похоронит тебя: здесь, дескать, время – деньги. Никто никому даром ничего не делает.
– Вы недавно приехали? – догадалась я.
– Да, в конце прошлого месяца.
Ну вот и разгадка: недавно приехала и ноги «русские» с собой привезла. Каковы мгновенные реакции?!
– А где же ваши дети? Разве они вам не помогают?
– Миленькая! Были б у меня дети, разве я б поехала сюда, в этот Нью-Йорк! В эти каменные джунгли! Нет у меня детей. Никого нет. Одинока я, как в поле воин. Дура! – она стукнула себя по лбу. – Дай, думаю, в Америку поеду. Авось, в дороге друзей найду или замуж выйду. А оно, – она утерла рот кулаком в сильном волнении – здесь совсем я пропала. Что я наделала?! Я пропадаю! Я ничего здесь не знаю. Я ходить по улицам боюсь. Эти наркоманы. Эти черные. Эти бандиты. У меня, верите, сердце сдает. Не могу! – глаза ее блес тели, она мчала вперед поток своей речи, словно боялась передохнуть на мгновение.
Может быть, она боялась, что я не дослушаю ее и уйду.
– Почему бы вам не поехать обратно? – говорю я.
Она многозначительно смотрит на меня, и в глазах ее некоторый ужас, как перед чем-то священным.
– Вы думаете, пустят? – говорит она шепотом.
– Почему же не пустят? Попытайтесь, – говорю я.
– Ах! – восклицает женщина, но тут же лицо ее мрачнеет. – А куда идти, кому, что сказать? Я ничего здесь не знаю.
Мы познакомились. Ее звали Нина. Въехала в дом, где жили родители чуть более месяца назад, сняла квартиру на втором этаже. Вот теперь стоит так у подъезда и ждет, когда кто из «наших» пройдет мимо и поможет разобраться в новой жизни. Я рассказала ей, что сама собиралась хлопотать о возвращении на родину, но не делаю этого, потому что у меня здесь вся семья: родители и маленький сын.
– А давай, доченька, вместе вернемся! Давай, а? Ты станешь мне дочкой, а я стану тебе мамой и семьей! Давай вместе вернемся! Одной мне не осилить этого!
– А что вас привлекает в Союзе? – спрашиваю я, заинтригованная (это, пожалуй, первый человек, которого я вижу, который хочет вернуться!).
– В Союзе, у меня была хоть работа. Я работала библиотекарем. Это позволяло мне читать интересные вещи, общаться с людьми. Поможешь бывало кому-нибудь найти для себя нового писателя, новую книгу, чувствуешь себя так хорошо! И уже кажется, что не даром живешь. А что толку в моем житье-бытье здесь? Здесь жизнь пустая, в ней нет никакого смысла.
* * *
Весь следующий день был убит на поездку с Ниной в Вэлфер-центр. Времени страшно жалко: только кто ж поможет таким несчастным и потерянным, как эта женщина, если не я? Довела ее пособие до конца и оставила ее со спокойным сердцем. Однако на следующий день она опять позвонила: были еще какие-то бумаги, еще какие-то проблемы. И опять. И опять. Я поняла, что если я от нее не избавлюсь, то вся моя жизнь уйдет на решение ее конфликтов и проблем. У меня свои нерешенные проблемы сидели в горле. Я перестала задавать себе вопрос: если не я, то кто?
«Не знаю, не знаю!» – говорю я и кладу трубку.
Чувствуя себя отвратительно (и потому что я отталкиваю человека в беде, и потому что я сама даже себя из беды вытащить не могу), я падаю в постель.
* * *
Через некоторое время Нина, несмотря на мою явную нерасположенность говорить с ней, позвонила снова. У нее была экстремальная ситуация, и мне пришлось ее выслушать.
– Спасите! Спасите меня, это Нина!
– Что случилось? Что такое? – встревожилась я.
– Ой, не могу! Гады эти надо мной издеваются! – говорила она сквозь рыдания. – Подкладывают мне под двери взрывчатку. Их забавляет меня до инфаркта доводить! Я, когда ни выйду из дома, меня ждут «сюрпризы».
– Кто ждет?
– Подосланные. Я не знаю… Меня преследуют. День и ночь, двадцать четыре часа в сутки, ко мне кто-то приставлен. Вчера вышла на минутку, а они в дом проникли, газу напустили, думали я не замечу. Отравить меня хотели.
– Вызовите полицию.
– Они сначала приезжали, а теперь не приезжают.
– Что же вы хотите, чтоб я сделала?
– Миленькая, не уходите, не бросайте трубочку, умоляю вас! Поговорите со мной хоть немного! Я так одинока, ведь у меня никого нет.
Я не могла понять, или Нина находится в страшно расстроенном состоянии, или у нее крыша поехала, или она была сумасшедшей с самого начала, только я сразу не заметила.
Интересное наблюдение: несмотря на все свои истерики и жалобы, несмотря на то, что я угробила массу драгоценного времени, консультируя Нину, куда ей обратиться насчет возвращения на родину, помогая ей писать письма для этой цели и т. д., Нина все-таки не решалась вернуться обратно. Она жаловалась, ныла, все время всего боялась, однако жила здесь и ничего не предпринимала для того, чтобы вернуться обратно.
Почему?
Вот еще один вопрос: Нина приняла решение ехать в Америку сама. Однако это не мешало ей признавать свою ошибку. Почему когнитивный диссонанс не распространялся на нее? Она, что, редкое исключение из правила? Или какие-то другие механизмы в этом замешаны?
Любопытно и другое: может быть, именно поэтому она и двинулась мозгами, что не смогла устранить своего внутреннего воспаления? Почему она, именно то редкое исключение из правила, сошла с ума?
* * *
Открыла шкаф, достала стакан, вдруг ни с того ни с сего, без всякой видимой причины – странный далекий запах корралово-ометистового дня из прожитой жизни – зазыблелся, затрепыхал, попытался подняться в проваленной в небытие, отказавшейся функционировать памяти.
Что-то мучительно неуловимое, как ни старалась я всеми силами схватить это ощущение – слабенький свет, насквозь пропитанный теплом моей некогда живой жизни. Запахи… что-то неуловимое… летние ночи, бабушка, шаркающая по двору в тапках, освещенный лунным светом дед, курящий на крылечке в нижней майке, запах его майки, запахи наших комнат, комары, ночное небо, теплые, солнцем напоенные дни, веточка упавшая в тарелку с борщом, детство, душа, запахи смешанные, – ушло, уже ушло. Выскользнуло ощущение.
Откуда эти мгновенные просветы? Неужели все, что сейчас озарило меня, было лишь следствием пахнувшего на меня сперто-сыровато-съестного душка из шкафа, который я раскрыла, чтобы достать стакан? Такой же душок был, кажется, и у нас в шкафу…
* * *
Жизнь моя – это огромная пропасть, наполненная густым тяжелым туманом, сквозь тяжесть которого я пробираюсь, почти ничего не видя, на ощупь. Каждый шаг стоит усилий громадных, а видеть ясно и четко, куда иду, я не в силах, т. к. туман застилает глаза. Как будто меня напоили снотворным. Как будто я накурилась наркотиков. Ах как я устала, устала мучить, толкать себя; все равно это без толку, в таком состоянии успеха не добиться. Хочется порой лечь, забыть обо всем и заснуть глубоким беспробудным сном… и спать… спать… спать… и не просыпаться.
Неужели же когда-нибудь настанет день, когда я смогу оглянуться вокруг и увидеть предметы, улицы, людей ясно, не двоящимися, не застланными туманом? Смогу легко смотреть и видеть, ясно соображать, без труда двигаться и не выглядеть дохлой.
Физическая вялость, больной вид, заторможенное восприятие. Неужели я когда-нибудь высвобожусь из этого!
* * *
Ведь ты знаешь, что не бывает тупика, из которого не было бы выхода! Выход есть всегда, в любой ситуации! Главное – выход этот найти.
Мне кажется, если бы я встретила одного только человека, его – жизнь моя коренным образом изменилась бы! Ничего было бы не страшно, я все трудности бы перенесла, если бы только я встретила его…
* * *
Привела Сашеньку к родителям, сама ухожу на свидание. Мама ложится прямо на цемент поперек двери, пытаясь преградить мне дорогу, чтобы я не уходила.
– У тебя малэнький ребенка! – причитает бабушка. – Каждый день к новий мужчин идешь! Ты что, проститутк? А если сифилис домой принесешь?! Пожалей ребенк! Пожалей больной дед!
Перескочив через лежащую на пороге маму, я убегаю из дома. Хотят они или не хотят, ребенок остался у них. Не могу я выдерживать это одиночество! Чего они хотят от меня? Чтобы я в восемнадцать лет сидела, годами не выходя из дома, и прилежненько воспитывала ребенка? Да у меня уже и тело, и душа дымятся от постоянного сидения дома. Иногда я всерьез опасаюсь, как бы не сойти с ума. Им этого не понять, они смотрят на все со своей старческой позиции.
Машина ждала меня на углу Авеню Эн и Ист 13-й. Я предусмотрительно назначила место встречи подальше от дома родителей.
Эдвард – высокий краснощекий блондин, в красной наглаженной рубашке и таких же новеньких наглаженных брюках – сидел за рулем. Я нашла его по объявлению в газете. Мы виделись впервые. Все, что на нем было одето, было такое же модное, новенькое и дорогое, как и его машина.
Сзади сидели еще двое ребят, его друзья, такие же рослые огромные и краснощекие. Они тоже были одеты очень модно, по крайней мере, любой человек, приехавший из Союза так бы считал. Американцы не одевались так и, что по их марсианским понятиям считалось модным, я не знала. По нашим понятиям, ребята были одеты хорошо. С ними сидела еще одна девочка, которая с первого взгляда понравилась мне тем, что на ней не было ничего блестящего, безвкусного, и тем, что накрашена она была в меру, а не так, как здесь красятся (малюются!).
Я села на непривычно роскошное сиденье спереди и захлопнула дверцу.
– Здрасте, – сказала я, чувствуя неловкость, оказавшись в машине среди незнакомых людей.
Эдвард представил мне сидящих сзади. Девочку звали Юлей, сидящего рядом с ней – Джо, а толстого усатого детину, похожего на былинного русского богатыря – Боксером.
– Did you wait long? – спросил меня Эдвард.
– No, not really.
– So, where do you wanna go?
– I don’t know, wherever you want to go.
Между тем сзади Боксер громко рассказывал всем о чем-то.
– And then, after everybody had a dinner, couples started to undress. You know? You know! Oh, I fucked two girls at once. They were lesbians, you know? And my girlfriend, you know, at first she said it was OK, but the next day she wouldn’t look at me she was so mad.
– Постой, постой! – перебила его Юля. – Что-то я не поняла! Ты трахал двоих сразу? Одновременно? Как можно одновременно трахать двоих?
– В машине все засмеялись.
– Ты недавно приехала? – сочувственно спросила я.
– Нет, я уже здесь два месяца!
– А!.. Вот поживешь здесь два года, тебя уже ничего удивлять не будет. Вначале я тоже таращила глаза на все. А потом привыкла. Привыкнешь и ты.
– So, I am telling you, never fuck anyone in front of your girlfriend! – продолжал Боксер. – Even if she says its okey! You know?!
– Эй ты, кончай там про свои оргии рассказывать, – крикнул ему Эдвард. – Не видишь, девочек спугнешь? So where we goin’?
– How can we go? – ответил ему Джо. – This guy is all alone talkin’ about sex so hot. How can we go? Послушай, – обратился он ко мне по-русски с тем специфическим акцентом, с которым говорят здесь русские эмигранты, – у тебя есть какая-нибудь подруга? Нужна подруга для него! – Джо хлопнул Боксера по мощному плечу.
Боксер хихикнул.
– Интересно, она все еще стоит там? – Он и Джо засмеялись. – А ну-ка проедь-ка еще мимо того места, посмотрим.
– Ребята, common! – сказала Юля. – Это издевательство над человеком!
– Поехали, поехали! Я хочу посмотреть! – заговорщически, давясь от сдерживаемого смеха настаивал Боксер.
– Тут мы от одного кошмара только что избавились, – пояснил мне Эдвард.
– Ребята, ну это некрасиво! Ну что вы делаете? – возмущалась Юля. – Представляешь, они договорились с ней на blind date[20] и что поднимут ее на углу Ocean Parkway и Chirch. Покрутились вокруг нее, посмотрели и решили ее не поднимать.[21]
– Как, – удивилась я, – почему?
– She is a nightmare! – сказал Эдвард, смеясь. – Что с ней делать? Она урод!
– О, видишь?! Ну представляешь себе? – возмущалась Юля.
– О! Стоит! Стоит!!! – заорали Джо с Боксером на заднем сиденье. – Представляешь себе, стоит?!
Мы приближались к углу Ошеан-парквей и Черч, издалека я могла рассмотреть только темную точку на углу. На лету, проезжая, я успела увидеть съеженные плечи, растерянное лицо, захудаленькое пальто, русские стоптанные башмаки. Проехали под хохот и ликованье в машине. Девушка до сих пор стояла и ждала.
– Пусть не будет уродом, – сказал Эдвард, видя наши с Юлей недовольные рожи.
– Придется тебе, Боксик, сегодня питаться американскими барными красотками, – сказал полусочувственно-полушутливо Джо.
– Тьфу! – сказал Боксер. – На прошлой неделе, короче, поехали мы с Лысым в Polledium. Короче, снял я там одну телку, ну думаю, сейчас пойду с ней, выступлю. Лысый, подонок, ее у меня утянул!
Мальчишки все грохнули дружным смехом.
– Нет, so, listen to this! И что ты думаешь ему за это было? – продолжал Боксик.
– Ты ему морду набил! – сказал Эдвард.
– За что? За эту вонючую шлюху?
– Она ему не дала! – сказал Джо.
– Букетик подцепил целый! Хе-хе-хе… Крабчиков и трихомонус разом! За одну ночь! А? Каково?! А?! – ликовал Боксер. – Во судьба! Боженька, Боксика, миленький, бережет! Тогда я его убить хотел, теперь он меня хочет. Я говорю ему, чего ты злишься, сам виноват!
– Слушай, а ты в Oriental хаузе был? – спросил Джо. – Ух там телки расторчные!
– Нет, мне испанки больше понравились. Такие испанки горячие, уф, уф, уф! Знаешь, на углу of Eighty Forth street они стоят?
– А ты видел, Тимурка приехал с Бразилии, фотографии привез? – сказал Джо. – Тимуркин голый живот торчит огромный и три телки вокруг него раздетые стоят. Говорят, в Бразилии, если ты им понравишься, денег не берут. Представляешь себе? Красивым мужикам – все проститутки бесплатно!
Машина между тем мчалась по хайвею. Длинная обгоревшая стена BQE тянулась бесконечной убегающей лентой.
– Ну, что, господа, where we goin? – спросил Эдвард.
Веселый смех и шутки на минутку затихли и ребята сосредоточенно задумались.
– You wanna try a French club? – предложил Джо.
– Там же кушать надо?
– Yea, there is plenty of food. Plenty! Мы там в прошлый раз так обожрались, у меня потом два дня живот болел.
– Is the food good there? – спросил Боксер.
– You know me! Я пойду туда, где плохая еда? Мы там с товарищем по сто семьдесят долларов оставили за вечер.
– Comon, lets go dance somewhere first! – сказал Эдвард. – Надо сначала выпить чего-нибудь, приторчать, войти в муд.[22] Я не могу так сразу идти в ресторан.
– О, кстати, – сказал Боксик, – do you wanna smoke?
– Вы и ему даете? – с ужасом спросила я, когда Боксик и Джо, каждый сделав по затяжке, передали и Эдварду.
– Как?! И вы тоже – все курите наркотики?! – взвизгнула Юля.
– Нашла наркотики! – в один голос усмехнулись мальчики. – Это всего лишь трава! Эту траву люди курили с тех самых пор, как земля стоит! Это вам в Союзе внушили, что якобы марихуана – это наркотик.
– А что же это? – спросила я.
– Вообще, меня поражает, почему здесь все поголовно курят эту марихуану?! – с возмущением сказала Юля. – В Союзе, я помню, никто не курил! А здесь – все! Куда ни пойдешь – все курят.
– Девочка, это ты откуда ж приехала?! – вызывающе крикнул ей Эдвард.
– Я? Из Москвы!
– И я из Москвы! И ты хочешь сказать мне, что в Москве никто не курил?!!! – перекривив лицо от возмущения, чуть ли не кричал Эдвард.
– Никто! Я не знала ни одного человека, который бы эту гадость курил! Я даже не знала, что эта гадость вообще существует! Я не знала, что это такое!
– Да ты там летала в облаках! Ты небось из своей люльки еще вылезти не успела! Вся Москва на наркотиках сидела и сидит! Никто там не курит! Смеешься что ли?
– Сколько тебе лет? – спросила Эдварда Юля.
– Двадцать два! А тебе?
– Ну, девятнадцать, – немного потупившись сказала Юля. – Но это ничего не значит! Я знала многих, кому было и двадцать пять, и двадцать шесть! Там никто не курил!
– А я готов спорить с тобой на что хочешь, вся Москва курила, ты просто не знаешь. Я бы тебя привел в нужные места, если б можно было туда поехать! Я бы тебе доказал!
– А я бы тебе доказала! Я бы тебя привела. Ты бы увидел – там никто не курит!
Езда сумасшедшая. Раскуривание одного косяка за другим, прямо в машине. Хождение по барам. Дриньки.[23] Моя проблема везде со мной. Сижу ли я в баре, посасывая удивительно вкусный коктейль, иду ли вместе со всеми дрыгать телом в чаду светомузыки, вдыхаю ли дым марихуаны, – всюду меня преследует чувство натянутой до отказа неудовлетворенности собой, своей жизнью, всем и всеми, что и кто окружает меня, и в особенности теми, с кем я нахожусь.
Мне противен их этот нарочитый английский язык, где у них по три ошибки в каждом предложении. Мне противен их русский язык, который они коверкают и уродуют, и этот их эмигрантский акцент. Мне противны их уродливые понятия о хорошем времяпровождении и наслаждениях. Противна себе и я сама: за то, что в эту машину угодила, за то, что не могу решиться вернуться обратно в Союз, за то, что дома бросила маленького Сашеньку опять на маму и он, как беспризорник, живет без родителей.
Моя проблема везде со мной. Покидаем один бар, едем в другой. Опять заказываем дриньки. Опять косяки. Опять уезжаем из бара и едем в другой. Так до утра.
* * *
Серое утро. Я сижу в машине у Эдварда, недалеко от родительского дома. Эдвард не знает ни про моего маленького сына, ни про родителей. В машине, кроме нас, никого нет: он всех развез по домам. Эдвард настойчиво пытается взять меня за руку и все повторяет, что хочет зайти ко мне в гости.
– Comon, whats your problem? – говорит мне Эдвард хлипло. – Lets go upsters!
– I cant – говорю я.
– Why you cant? You don’t wanna enjoy yourself?
– No.
– Como-o-on… – он берет меня за руку повыше локтя.
Я отдергиваю руку.
– Я не верю тебе, – говорит он.
– Что?
– Неужели ты меня не хочешь?
Я смеюсь, глядя, как серый край неба заглядывает в душный автомобиль.
– А ты не веришь, что тебя можно не хотеть?
– No, I mean, I am not ugly, right?
Читать бесплатно другие книги:
