Тактильные ощущения Слюсаренко Сергей

Глава тридцать пятая

Чей-то голос разгонял остатки сна. Он назойливо разрушал последние видения ночи и возвращал меня в действительность.

— Чего-то начальник у вас хлипкий. Взял и хлопнулся. — Я понял, это Федя-милиционер болтает. — Вот у нас был один в участке. Он бомжами ведал. Сидит, сидит, потом захрипит, и хлоп — лежит на полу, дергается, слюни пускает. Врачи потом сказали — эпилепсия. А у этого не эпилепсия?

— Нет, он просто перенервничал, видать тот депутат не простой оказался. Точно чужой. — О, это, конечно, давешний ловец Феди — Митяй. Они, судя по всему, нашли общий язык. Ну, хоть не будет ненужных свар.

Вместе с тем, как рассеивались видения ночи, все яснее проступали события вечера. Крепко меня тряхнуло лазание по мозгам Саймона. Не простые это алиёны. Ещё одно такое путешествие и я сам превращусь в невнятно бормочущую рухлядь.

— Вы чего там шушукаетесь, как две крысы, — не открывая глаз прорычал я.

Федя просто подпрыгнул от неожиданности. Ну, по крайней мере, громко изменил свое положение в пространстве.

— О! Майер, все в порядке? — это Митяй начал меня трясти за плечо.

— Все в порядке, ты сейчас мне вывихнешь руку.

— А что вчера с тобой случилось, когда ты с этим козлом говорить пытался, ты взял, хлоп, и свалился. Мы уже испугались было.

— Так, ребята, — раздался строгий голос Бабаева, — оставьте нас. Тут разговор.

— У нас нет секретов, — воспротивился было Сай.

— Я как врач буду говорить с пациентом, — отрезал доктор и выгнал всех.

На то, что мы — «скорая» по вызову, в райсовете отреагировали спокойно и пропустили нас внутрь здания без труда. Даже особенно давить на охрану не пришлось. Так, внушить слегка, как плохо депутату. Секретарша не успела ничего сделать, успокоенная марлей с хлороформом. С самим депутатом решили не рисковать. Виктор просто огрел его по башке. Благо, врачи рядом. Помогут. Саймона, если это действительно был он, привезли к нам на базу и подключили к жутковатым медицинским приборам, по точным инструкциям Бабаева. Пришлось, правда, накачать нашего пациента дополнительно какой-то гадостью, чем врач и занялся, судя по всему, с удовольствием. Запикали встроенные динамики, поползли замысловатые кривые на цветном дисплее. Бабаев прилип к экрану. Он долго сопел, хмыкал. Потом повернулся ко мне:

— Слушай, а это хоть человек вообще? У него как-то совсем с нейропотенциалами нехорошо. Мне кажется, надо разбудить.

— Ну — разбудим. Только привязать надо крепко.

Так и поступили.

В капельницу, из которой в вену Саймона капала какая-то специальная медицинская жидкость, Бабаев влил очередную гадость, и опять погрузился в свои кривые. Вернее, в кривые пациента. Я же подсел поближе к неподвижному Саймону. Мне очень хотелось заглянуть в его глаза. Попытаться проникнуть в его мир, в его мысли. Тихо пикал какой-то прибор, успокаивая меня своим мерным звуком. Пик, пик, пик… Глаза Саймона распахнулись внезапно. Серые и спокойные. Я почувствовал, что влетаю в его мысли и ощущения, как в чужой мир. Валом налетели на меня образы. Я понимал, что это все нереально. Чужой разум порождал в моём мозгу ассоциации и привычные картины, чтобы сделать все хоть чуть-чуть понятным. Далекий мир, о котором помнил Саймон, его родной мир представился длинным рядом серых картотечных шкафов. И еще болью пересохшего горла. Потом какой-то длинный-предлинный путь с чередой однообразных событий. Потом уже знакомое. Земля. Надкушенное яблоко. А потом я сам. И чьи-то смерти вокруг меня. Боль и ещё раз боль. Но не Саймона, чужая. Все это было похоже скорее на тревожные фосфены при тяжелом гриппе. А потом громадная стальная стена. Она отгораживала от меня что-то очень важное. Я попытался разбить эту стену. Я колотил в нее руками и ногами. Это не производило никакого эффекта. Я было решил уйти от этой стены, но тут на холодной поверхности металла блеснуло отражение. Танильга. Она плакала. Не выдержав, я ринулся опять на эту холодную стену. От удара с разбегу она все-таки рухнула, разлетелась вдребезги, погребая меня под обломками и погружая весь мир во тьму.

— Это все, что ты помнишь после вчерашнего? — строго спросил Бабаев.

— А что? Что-то важное пропустил?

— Боюсь, что все гораздо сложней, — тихо проговорил Бабаев, — пойдем посмотришь.

Идти за Бабаевым оказалось непросто. От слабости ноги почти не слушались. Но придерживаясь за стенку и опираясь на руку Сали, я потихоньку потопал за врачом. Интересно, почему никто кроме Сали не помог мне? Тоже мне, соратники.

В том отсеке, который мы отдали Бабаеву под его импровизированную лабораторию, горел слегка приглушенный свет. Настольная лампа у кровати была прикрыта марлечкой. В постели лежал Саймон. Вернее тот, кто ещё сосем недавно был Саймоном. Дряхлый старик со слезящимися глазами. Старик что-то прошептал.

— Подойди поближе, — врач подтолкнул меня к кровати, — он все время тебя звал.

— Мы все-таки не ошиблись, это ты, — просипел Саймон. Казалось, он был уже между землей и небом. — Но кто мог подумать, что ты именно так…

Это было последнее, что удалось услышать от Саймона, прежде чем он то ли уснул, то ли потерял сознание.

— В общем, — начал излагать свои мысли Бабаев, когда мы ушли подальше от его, казавшейся мне уже страшной, лаборатории, — предварительный диагноз можно поставить. Я действительно подозреваю, что это не совсем человек.

— Он что, совсем чужой? — я задал вопрос, на который, казалось, у меня самого есть четкий ответ.

— Ну, все не так просто, — можно подумать, остальное было ясно, как белый свет. — Я сделал анализы. Вернее, не я, а в лаборатории мне сделали анализы образцов крови. Ну, в общем, особой разницы нет. Правда, биохимия крови не совсем обычная, но лаборантки ничего не заметили.

— Ты что, в своей клинике делал эти анализы?! — ну что за народ вокруг! Как они меня все достали. Они, наверное, на инопланетном корабле заправляться приедут на обычную бензоколонку. Никакой ответственности.

— Ну что я, совсем не понимаю? — искренне удивился Бабаев. — Я отдал в службу «Биодиагностика». Они анализы делают анонимно и на дом присылают с курьером. Никаких проблем.

— Ага, а представляю — мужик к ним приходит и в пробирочке кровь кота приносит. Или коробочку сухого дерьма. Что за ерунду ты городишь?

— Да что ты, Майер, совсем нервный? Кто у меня в пробирочке анализ возьмет? Я их вызвал честь по чести, типа в частный госпиталь. А адрес, куда анализы присылать — свой домашний. Они сюда приехали, старичка иголками поширяли и все в порядке. Ты совсем какой-то зашуганный.

— А если им на хвост сели? Или там спецы в лаборантах сидят от этих, чужих?

— Ну, во-первых, кому нужны медлаборанты, чтобы на хвост садиться? А во-вторых, я знаю все эти лаборатории — да кому они нужны?

Я чувствовал, что этот разговор можно вести ещё лет двести и с тем же результатом.

— Ладно, так что там анализы?

— В общем, нормальные анализы дряхлого старикана. Гемоглобин пониженный, эозинофилов много… Но, что приятно — глистов нет, возможно, просто аллергия.

— Тебе приятно?

— Ну да. Кому охота с инопланетянином, у которого глисты, дело иметь?

— А с землянином — приятно?

— Ну, там все родное. А вот чужие, я в кино видел, те могут в мозг проникать и искажать энцефалограммы. Я этого и боялся.

— Чего боялся? Глистов с Марса? — ну почему, куда ни ткни, все превращается в безумный фарс?

— Нет, ты не понял, я боялся, что искаженные энцефалограммы — это от глистов. Чужих.

— А что, наши не проникают?

— Наши — не страшно…

Чему их учат в мединституте и там, что у них идет дальше?

— Ну и? — прервал я возникшую паузу.

— Ну короче, — встрепенулся Бабаев, — анализами нельзя определить, что это кто-то чужой. Но есть другие нюансы. Нюансами было следующее:

Температура тела у нашего гостя, или как иначе назвать похищенного, была необычной. Примерно 32.5 градуса. Помня о моих замечаниях, Бабаев провел тесты на тактильные ощущения, оказалось — чувствительность сильно понижена. Но этого мало — пальцы, да и все тело, проявили гиперчувствительность на тепловые раздражители. То есть они чувствовали тепло также, как мы ощущаем прикосновения. Это хорошо показывал энцефалограф. Тепловидение, теплочувствительность — вот главная сенсорика нашего гостя. Но и это не все.

— Судя по всему, в его в сознание внедрен блок, полный или частичный, в эмоциональной сфере.

— Зачем это сделано? Это же их, наверное, в дебилов превращает.

— Я думаю, все не так однозначно. Блок функционирует выборочно. Но ты смог снять блок. Только вот результат… Лавинное старение.

— Ну и фиг с ним, может так и надо переморить их всех, и никаких проблем.

— Да, переморить-то можно. Но ещё одно такое снятие блока — и ты сам превратишься в дебила. Твой мозг при этом входит в резонанс. Ты что не замечаешь, насколько сейчас твои экстрасенсорные способности слабее? Я уже час с тобой болтаю, но ты ни разу ничего такого, в твоем духе, мне в мозги не пнул. Ты обычный человек, наверное, на время. Я думаю, отойдешь. Но пожалуйста, больше такого не делай.

Бабаев был прав. Тем более, что Танильга… Да ладно, не надо об этом, разберемся.

Через пару дней Бабаев сообщил, что Саймон уже вполне набрался сил.

— Тебе надо решить, что делать с этим мерзким типом, — ковыряясь в замке двери, за которой мы прятали Саймона, проговорил доктор. — У него гнуснейший характер. Вчера в меня судном запустил. Додумался, полным. Все на него и вылилось. Мой его потом, чисти.

Наш пленник сидел на краю кровати, положив руки на замысловатую клюку. Это Бабаев ему подарил, что ли?

— А, явились, фашисты! — поприветствовал нас Саймон. Выглядел он, действительно, лучше. Впрочем, все равно, как древний дед.

— Ты как себя ведешь? — парировал я. — В доктора кидаешься всяким, обзываешься. Неизвестно ещё, кто из нас фашист.

— Шарлатан твой доктор! — сердито проговорил Саймон, пытаясь огреть клюкой Бабаева по голове. — Девочку пришли. Молодую. А этого гони!

Бабаев, отняв оружие у старика, совершенно незлобиво обратился к своему подопечному.

— Ты зря буянишь, Саймон. Что я тебе плохого сделал? Ухаживаю за тобой, дерьмо выношу из под тебя. Клюку подарил! А она из кизила. — Доктор при этом успел и измерить пульс и заглянуть в глаза Саймона. — Вот видишь, ты уже вполне ничего.

— В гробу я твою клюку видел. Неудобная она. — А Саймон точно был гнусен характером. — Ты мне такую железную фиговину на четырех ногах принеси. Чтобы я мог опираться на неё, когда ходить буду.

— Это куда это мы гулять собрались? — вмешался я. — Ты сиди тут и радуйся, что жив.

— А я и радуюсь! У меня может только сейчас и жизнь начинается! — отнимая у потерявшего бдительность Бабаева свою клюку, сообщил Саймон.

— Тоже мне, Матроскин выискался, — я сел рядом с Саймоном. — Ты мне прежде, чем права тут качать, должен многое рассказать.

— Вот тебе! — Саймон сделал классический неприличный жест. Он, не расставаясь с клюкой, вытянул левую руку и согнул её в локте при помощи правой.

— Будешь хамить, мы усыпим тебя, — прокомментировал я.

— Ничего ты не сделаешь, Майер, — захихикал старикан, — я-то тебя знаю лучше, чем ты сам! Ни хрена я вам не скажу. И прикажи, чтобы коньяк мне подавали.

— Микстуру тебе для поноса! Чтобы бегать учился, — это уже Бабаев.

— Саймон, не говори глупости. Ответь мне на один вопрос. Что произошло с Асей?

— Ничего я тебе не скажу! — Саймон отвернулся. Потом повернулся снова ко мне лицом. — Я всегда этим придуркам говорил — биоклоны это тупиковый путь. Вот и с этой твоей. Ну подменили мы её клоном, так ты на следующий день уже учуял. А знал бы ты, чего стоило клон этот сделать?

— А ребята мои?

— Сам догадайся, — Саймон опять отвернулся и захихикал.

— Мы их после выборов сразу всех поменяли, — сказал он, глядя в стенку, — но ты тут опять полез, куда не надо. Вот я и говорю — ерунда эти все клоны! — с истеричными нотками закончил Саймон.

— Ну и что теперь вы делать будете? Ты хоть объясни — что вам надо? Что вы за твари такие, бесчувственные? — мне хотелось огреть этого наглого старика его же клюкой.

— А мы, считай, уже все сделали, и ты уже не помеха! А надо нам причал делать! Тут много народу понадобится. А потом на причал и наши подоспеют! — болтовня Саймона становилась похожа на бормотание маразматика. — Мы, считай — квартирьеры.

— Ну и что Саймон, раскололся? — оказалось, что под дверью нас ждали несколько человек.

— Все в порядке. Собираемся в банкетном зале. Надо спешить!

Федя бегом ломанулся прочь.

— Ты куда так летишь?

— Так спешу. В банкетный зал.

— Не о том спехе речь, — вот простой!

А вчерашние события действительно требовали действия.

И тут в памяти всплыло имя майора Заступко. А точнее то, что он рассказывал о всех радиотелескопах, которые теперь только кометы ищут. А найти этого майора для Виктора было пустяковым делом.

Глава тридцать шестая

— О! Майер! — Заступко узнал меня сразу, — а мне говорили, что тебя задавило грузовиком!

Оптимизм особиста мне был не особенно понятен.

— Кто говорил?

— Ну не то, чтобы говорили, ориентировка такая была. Мол, все дела: и наружку, и проверку счетов закрыть в связи с трагической гибелью объекта.

— Гибель всегда трагическая, не надо усложнять, — меня раздражали подобные формулировки, — но я-то, видишь — жив.

— Так и отлично! Ты мужик классный! Я даже было расстроился сначала, мы же с тобой так классно посидели, и коньяк такой классный у тебя.

— Хватит классностей. Дело есть, — прервал я энтузиазм служивого.

— Так наливай! Я разве ж что! — видно относительно энтузиазма Заступко я был не вполне осведомлен.

Тут я понял, что придется пить. Вот интересно, всегда дела глобального масштаба решаются при помощи спиртного? Может, можно как-то попроще?

Внезапно распахнулась дверь и ввалился Виктор.

— Майер, — Виктор деланно выпучил глаза, — тут у нас гости, а ты меня даже не познакомил!

Вот хитер, видно понял, что пить мне не хочется.

— Заступко, — вежливо представился майор.

— Шо? Тот самый Заступко, что нам тогда..? — Виктор стал пучить глаза с ещё большим энтузиазмом, явно переигрывая.

— Да, тот самый! Ещё старая гвардия, — подыграл я.

— Это надо выпить! — весело оповестил Виктор, разливая невесть откуда взявшийся коньяк в невесть откуда взявшиеся пластиковые стаканчики.

Тут за дверью послышался приглушенный грохот. Через мгновение, громя никелированной конструкцией, к нам ввалился Саймон. Был он целеустремлен.

— У! Опять без меня, — голосом хозяина, не приглашенного гостями к столу, произнес он — Почему не позвали?

— Кто тебя выпустил? — не очень вежливо, но и стараясь не удивить майора, спросил я.

— Так Бабаев велел — выгуливать его по два часа, — сообщил Виктор. — Что он сделает? Все же старик, уважить надо. Шиншилл вот, и тех выпускают из клетки погулять.

Причем здесь шиншиллы?

— Это сотрудник ваш? — поинтересовался Заступко. Судя по всему, без всякого интереса.

— Это сын полка, — пробормотал я, — мы его на курьера учим.

— Пошел отсюда, — это я уже Саймону. — Скажи там, что прогулка окончена.

Однако, выдворить Саймона, неистово гремящего своим табуретом, удалось, только угостив коньяком.

Виктор настолько активно включился в игру, что не прошло и получаса, как полилась спокойная беседа с критикой политической ситуации, анекдотами и воспоминаниями о том, как раньше было хорошо. Ну, это кому как…

— А вот анекдот свежий! — вещал Заступко. — Приходит, значит, жена оппозиционера в магазин и говорит…

— Слушай, майор! — перебил я. Анекдот этот из Интернета уже на музыку положили. — А помнишь, ты говорил про радиотелескопы?

— Вот только не надо цинично нарушать плавное течение беседы! — не сильно злобно возмутился гость. — Мне эти телескопы во где сидят!

Далее последовал типичный жест, когда показывают, кто, где и у кого сидит. Сейчас — в мускулистом затылке.

— А что такое? — Виктор сегодня явно в ударе перехвата реплик. — Ничего не могут сделать?

— Да козлы они там! Программисты. Ни стрижки нормальной, ни одежды приличной. И все, как ни посмотришь, у них на экране какие-то уроды по подземельям бегают. «Это мы отрабатываем прохождение вирусов на визуальных моделях». Знаем мы эти модели.

— Слушай, майор, тут у нас есть задачи некоторые, их как раз программерам можно поручить. И им приработок, ну и тебе проценты, — как все просто оказалось.

— Мне от друзей процентов не надо! Ещё по чуть-чуть и я объясню! — майор явно был из тех, кто надирается коньяком быстро и плодотворно. — Ща, секунду!

Заступко полез в карман и вытащил дешевый сотовый телефон.

— Гамбург? Шо делаем? А пацаны твои? Ну-ну. Так, короче, шоп мне через пятнадцать минут был. Где ему быть? — это уже нам, прикрыв рукой трубку.

Из нехоженых закоулков памяти всплыла такая давняя встреча и почему-то не было сомнений, о каком Гамбурге идет речь.

— Гамбург, это…, — но майор прервал меня.

— Да именно! Взяли вроде специалиста, с такими рекомендациями, а толку никакого! Второй год там по клавишам бряцают, и ни одного метеорита! Непорядок.

Тут особист спохватился, что до сих пор держит прикрытую ладонью трубку телефона.

— Так куда его доставить? Сюда? — он вопросительно уставился на Виктора, по— видимому решив, что тот ответственен за все оперативные вопросы.

— Нет, не надо доставлять никуда, — прервал его я, — давайте я сам ему назначу встречу. Скажите, что позвоню через час. У него мобильный есть? Ну пусть он с ним ждет меня, ну, пусть у памятника на Черной площади. На этом майора выпроводили в сопровождении Митяя, как и в начале нацепив на глаза черную повязку.

— Ты что, опять под пули лезть собрался? Опять Саля тебя вытаскивать будет? — Виктор был совершенно прав.

— Ну, во-первых, надо посмотреть, что там в городе делается, — привел я не очень веский аргумент. — Во-вторых, вы меня прикрывать будете. Просто Гамбург, как мне кажется, человек, требующий вначале деликатного разговора на неформальной, как говорят, остановке.

— И где же такая? — Саля была явно не довольна идеей.

— А просто погуляем по парку, воздухом подышим.

В городе господствовала зима. Она долго не приходила, а теперь навалилась морозом и обильным снегом. Его кое-как разгребали на центральной улице, но в Царском парке, куда я и позвал Гамбурга, снег лежал на цветниках и газонах почти метровым слоем, и лишь на дорожках был утоптан, не теряя однако своей белизны. Литого чугуна фонтан недалеко от входа в парк был украшен покосившейся снежной бабой. У нее на голове зачем-то была повязана странная тряпочка с небольшим зеркальцем. Глупое украшение. Ждать Гамбурга пришлось ровно столько, сколько необходимо было, чтобы подняться от площади вверх. Я увидел его издалека, бодро шагавшего по пустынной улице. Поднявшись по мелким ступенькам в парк. Гамбург растерянно оглянулся, а потом направился прямо ко мне.

— Здравствуйте, Майер! Видите, я помню, как вас зовут! А виделись-то вон когда, и совсем случайно. Хотя вы помните, что такое случайность.

— Здравствуйте! Я тоже запомнил и вас и тот странный разговор. — улыбнулся я, протягивая ему руку.

Тот слегка замешкался, стягивая перчатку.

— Так чем обязан? Наш куратор потребовал, чтобы я оказал вам поддержку во всем и всем, чем мы можем. Вы ведь занимались чем-то странным, дайте вспомнить… Сайентологией, или нет, а вспомнил, да! Да-да, вспомнил! Вы какой-то менеджмент стимулировали. Вы уж простите, я не очень в этих новомодных делах, да и пессимист…

— Да помню, вы меня убедительно критиковали. Давайте пройдемся по парку, и ноги не будет мерзнуть, да и красиво как.

Гамбург не возражал и мы неспешно потопали вглубь парка, мимо памятников великим к монументальной ракушке летней эстрады.

— Помните, Гамбург, вы говорили о том, что нас ждут всякие катаклизмы? О том, что общество перегрето, что система несправедлива?

— Вы часом не в оппозицию меня агитировать собрались? — засмеялся Гамбург, — так знайте, я в политику ни ногой, там куда ни ступи… Ну, в общем, вроде деревянного клозета на районной автостанции. Вы понимаете.

— Нет что вы, что вы! — меня тоже рассмешила эта мысль. Об участии в политике. — Политика давно перестала быть кому-то интересной. Людям наплевать и на власть и на оппозицию. Все одна шайка. Тут совсем другое.

— А именно?

Гамбург почему-то все время слегка принимал влево и почти прижал меня к снежной обочине.

— Согласитесь выслушать мою историю, не делая сразу выводов, не думая, что я просто сошел с ума?

— Ну, нет, даже если и так, то я не буду перебивать вас, — успокоил меня Гамбург.

Как ни странно, мой рассказ получился вполне складным. Мы плутали по белым дорожкам почти час. Гамбург, сначала пытавшийся что-то спрашивать, все больше мрачнел. Иногда мне даже удавалось незаметно вкладывать в его сознание некоторые картинки. Но слегка, просто вызывая образы.

— Вы хотите, чтобы я вам помогал? Но как? — произнес он после тягостного молчания, наступившего по окончании моего рассказа.

— Скажите, вы давно занимаетесь этой ерундой — метеориты ловите с помощью радиотелескопов? — я решил сразу изложить нашу идею.

— Это вам тот дебил-особист рассказал, чем мы занимаемся? Он весьма примитивно изложил нашу задачу. Существует целая глобальная система дальнего оповещения, она включает и наземные системы слежения и космические. На орбитальной станции положено более часа ежедневно заниматься этим. Все данные поступают в единый центр, обрабатываются. А вам это зачем? Надеетесь, что я помогу ваших типов в космосе обнаружить? Не очень верится, что они на орбите сидят. К тому же, много лет существует негласное указание не рассматривать информацию о внеземных аппаратах, как нереальную. Это вроде опровержение теории относительности. Любое упоминание запрещено оглашать.

— Ну, а как же эта рекламная кампания? На каждом углу, в каждой детской передаче рассказывают о добрых пришельцах, которые спасут мир? — то, что говорил Гамбург, действительно меня удивило.

— Посмотрите, как красиво, почти Куинджи, — Гамбург остановился на смотровой площадке,с которой открывалась величественная панорама нижнего города и реки. — А эта вся пропаганда — не по нашей части. Но судя по вашему рассказу — не бессмысленна.

— Вот с вашей помощью мы и хотим найти инопланетян. Только виртуальных. Если кто-то так настойчиво готовит Землю к пришествию, так пусть оно и произойдет. Только прилетят наши. Вернее, пусть станет известно, что прилетели. А мы посмотрим, как наши местные на это отреагируют.

— Но ведь никто нигде не напечатает ни одной строчки об этом! — Гамбург остановился и повернулся ко мне лицом, — Майер, если дело обстоит так, как вы говорите, то эти ваши ублюдки сделают все, что хотят! И никто ничего не заметит!

— Я думаю, если они поймут, что кто-то летит на так тщательно подготовленную ими Землю, и эти кто-то — не они, то мы сможем наконец вытащить их на свет божий и показать всем, кто они есть. И что им надо, — как же невнятно я объясняю!

— Невнятно, но я понял, что вы хотите. Там шепнуть, там в Интернете ссылочку, там ещё что-то… Глядишь, и клюнет рыбка на мормышку. А что! Может, и вправду мы что-то сможем? — Гамбург даже пошел быстрее.

Заметив, что я отстал, он вернулся и заявил:

— Я с вами. Более того, у меня есть много друзей, умных и честных, в этом метеоритном проекте. И на станцию экипаж запускают через неделю. А там бортинженер — он у меня аспирантом был несколько лет назад. Он большой любитель розыгрышей.

А на входную дверь в наш бункер пришлось поставить сложнейший кодовый замок. Случилось это после того, как Саймон, который научился шустро передвигаться со своим табуретом, был пойман при попытке бегства. Впрочем, очень вялой, скорее демонстративной.

Глава тридцать седьмая

— ЦУП, мы готовы к прямому эфиру!

Это фразой Сарански начал традиционный четверговый эфир. Надо сказать, что уже много лет этот эфир никого не интересовал. Прошли времена, когда прямые эфиры, звездные мосты или документальные фильмы про полеты за марсианскими яблоками, вызывали неподдельный интерес. Вот и сейчас Сарански собирался просто надиктовать предисловие к фильму о формировании глобальных тенденций в изменении климата. Он должен был произнести пару фраз, а затем включилась бы заранее сделанная запись и открытый урок природоведения в школах прошел бы под обычную фонограмму. Надо сказать, что Сарански только делал вид, что собирался. И то, что произошло в следующие несколько минут, было никак и никем не предусмотрено.

— ЦУП, я готов начать лекцию.

— Лебедь, включаем прямой. Тебя сейчас видит и слушает почти половина школьников Земли. Даю отсчет, на три, начинай: раз, два, три.

— Здравствуйте, дети! — отработанно, самым жизнерадостным голосом начал Сарански. — Сейчас мы, я и наш бортинженер Уильям Рендолл, расскажем вам о том, как формируются перистые облака.

— ЦУП, прекратите трансляцию — у нас внештатная! — Сарански вдруг прервал свою речь.

— Да вы что!? Мы можем заглушить на секунду звук, но если уберем картинку, нам потом Лига финансы срежет вдвое! — с тревогой в голосе закричали из ЦУПа.

— Не о Лиге думайте! О заднице своей. Посмотрите!

Сарански набрал на клавиатуре бортового компьютера простую команду. На мониторы ЦУПа было выведено изображение с другой, ориентированной в сторону от Земли, камеры. Картинка была неясной. Но через мгновение, поиграв трансфокатором, Сарански сделал её четкой и совершенно понятной. Усеянное мириадами звезд небо ближнего космоса закрывал черный силуэт. Понадобилось еще несколько мгновений для того, чтобы автоматическая регулировка яркости привела изображение в нормальный вид и ЦУП увидел то, что так встревожило космонавта.

Почти идеальная сфера. Диаметром в несколько десятков метров. Она казалась гигантской даже здесь, где обычные масштабы теряли свое привычное значение.

—Лебедь, включайте все средства телеметрии. Андрей, снимай её всем, чем можешь! — в голосе оператора ЦУПа слышались истеричные нотки.

— Телеметрия включена.

— Расстояние до объекта?

— Примерно двести километров.

— Лебедь, это Первый, — раздался в динамике строгий голос. — Приказываю открыть пакет номер три. Код доступа в сейф 12Ен34а23ё7. Приступайте к процедуре.

— Есть, — дрогнул голос Сарански. Он не слыхал, чтобы за все время работы МКС поступала команда открыть сейф с секретными инструкциями. Остряки говорили, что там на самом деле бутылка водки и пистолет.

Тихо пискнув, подтверждая принятый код, открылась дверца сейфа. В нем лежали три скромных пакета. На тыльной стороне каждого было прикреплено нечто вроде калькулятора.

— Первый, я Лебедь, разрешите начать процедуру вскрытия пакета? — с Первым можно было говорить только по уставу. Да и кто он, Первый?

— Лебедь, я Первый, вводите код доступа к пакету.

Сарански набрал продиктованную, уже новую последовательность. После этого поступило разрешение просто разорвать оболочку пакета. Оболочка хранила модуль флеш-памяти.

По приказу Первого модуль был вставлен в порт бортового компьютера. Главный дисплей вывел: «Процедура „КОНТАКТ“».

— Лебедь, я Первый, активизируйте процедуру. Введите код.

Опять была продиктована последовательность символов. Станция ожила. Первыми включились системы ориентации. Небольшой эволюции хватило, чтобы станция развернулась так, чтобы направить на объект максимальное число средств сбора информации, от камер до спектрометров. Затем заработало все, что могло излучать. В диапазоне от метровых радиоволн до глубокого ультрафиолета началась передача сигналов. Последовательность их была определена много лет назад. По мнению экспертов именно так можно было показать, что мы разумны и дружелюбны. Хотя, кто знает, чем это все могло бы кончится.

— Лебедь, получаем телеметрию, — это уже оператор ЦУПа , — все штатно.

— По-моему, этой штуковине наплевать, — голос у Сарански был уже вполне спокоен. — Хотя…

Все, кто находился в гигантском зале ЦУПа — операторы, наблюдатели, даже случайно оказавшаяся там уборщица, притихли. Сфера начала вращение. Совершив полуоборот, она остановилась. На практически однотонной поверхности сферы возник сначала рисунок, как параллели и меридианы на глобусе. Затем один из секторов слегка сместился вперед и отъехал в сторону. Из внутренней черноты выдвинулась угрожающего вида конструкция. Она была похожа на авангардистскую скульптуру. Но изучать особо долго её не пришлось. Вспышка белого света залила все мониторы ЦУПа. Связь со станцией прекратилась по всем каналам. Ни телеметрии, ни голоса. Да и какая может быть связь? Ни один из компьютеров ЦУПа не работал. Забегали операторы. Вначале это походило на панику. Однако скоро стало ясно, что просто каждый выполняет инструкции, предназначенные именно для такого экстренного случая. Через несколько минут мониторы засветились. Вскоре на гигантских экранах ЦУПа возникли сначала цифры телеметрии, а затем и картинка со станции. Только после того, как на экране появился Сарански в прекрасном настроении и полном здравии прокатился вздох облегчения.

— Лебедь, я Первый, — опять зазвучал строгий голос, — доложите ситуацию.