Библия бедных Бабушкин Евгений

Русский сюрреализм, или Путь скотника в Париж

Монолог у навозной кучи

– Не смотри на этого пса. Он злой. На почте служит. Покусал меня. А я за это его портрет нарисовал и продал, где-то в Париже теперь висит.

Осьминское сельское поселение – в два раза больше Андорры и в три раза больше Мальты. Примерно с райский остров Кирибати размером. Найти его на карте так же трудно. Трудно и нагуглить: единственная новость за много лет – как местные чуть не закормили аистов до смерти.

– Тут я могу создать галактику сюжетов, не сходя с места. Глянь-ка: навозная куча! А я видел, как на ней собака курицу загрызла. Тут такие места! Брейгель отдыхает!

Благодатно, глухо. На руинах мертвого завода поет иволга. На тысячу квадратных километров – тысяча человек, да никто их уже и не считает.

– Они прекрасные. Сначала таскали мне помидоры из уважения: думали, я священник, потому что с бородой. Потом разобрались. Но все равно выручали. Мы с женой ходили всюду, помогали на огородах, работали за еду и соленья. Кем я только тут не был! Ничего, Бродский тоже ездил в экспедиции, там и начал стихи писать.

У дороги церковь – художник топил там печь и пел на клиросе. У церкви сарай – художник его строил. Художник брался за все, что дают, а давали немного. Поэтому дольше всего художник работал скотником за 10 тысяч рублей в месяц.

– Разгребал навоз. Разгружал мешки. Дежурил сутками. Следил, чтобы коровы не повесились на цепи. Когда не уследил, пришлось перерезать теленку горло. А в свободные минуты я делал первые наброски. Красота – единственное, что позволяет не сойти с ума. Картины стали покупать. И однажды я понял, что в руках у меня зарплата за три месяца работы…

Евгений Бутенко говорит про ферму с усмешкой. Но, кажется, больше всего в жизни боится туда вернуться.

– Давай туда не пойдем, а? Мы их… шокируем. Подумают, что хочу перед ними выпендриться, с журналистом пришел. Нет, бить нас не будут. Ограбить могут. И совершенно точно обругают. Крепкая русская речь полетит, как из дробовика по мозгам…

Мы идем по полям – обратно. Мимо крутит педали блаженная девушка, на шее – магнитофон.

– Это Ольга. Тоже скотница. Вместе говно убирали, в дни безумия.

Мертвец из чата

Три блондинки мчатся сквозь луга. Солнце на волосах.

– Папа! – визжат блондинки. – Папа идет!

Домик в деревне – и дорого, и опасно: сгорит или сгниет. Хороший вариант – квартира на главной площади, с видом на магазин. Мало кто может таким похвастаться. Стены из тончайших панелей: слышно, как сверху смеются, снизу плачут. Когда сосед готовит ужин, из розетки тянет гарью. Дверь буфета скрипит. За новыми петлями ехать в Лугу, за сто километров.

Тут и живет художник с тремя дочками, новорожденным сыном и женой Сашей, кроткой, как мадонна.

– Мы с Женей на помойке познакомились. В чате «Философское кафе». Он был под ником Deadman. Это из Джармуша. Всех раздражал, потому что вежливый был. А меня, наоборот, на хи-хи пробирало. Потом мы в мейл-агенте переписывались несколько месяцев. А потом я ему сказала: я тебя люблю. И он поверил. Фото я его увидела только спустя год – со свадьбы друга прислал. А он меня вообще не видел – я стеснялась своей внешности. А потом я к нему приехала в Кишинев…

А потом он продал молдавскую квартиру и купил двушку в Осьмино – потому что край красивый. И потому что больше ни на что денег не было. И Саша стала женой художника. Она видела, как он воцерковился и расцерковился. Как выкинул в мусор свои тончайшие гравюры в немецком стиле. Как снова начал рисовать.

– В сентябре шесть лет, как мы тут. Каждый год не похож на другой. Были очень тяжелые времена. Сейчас посвободней. Я и готова, и боюсь, что это закончится. После третьего ребенка как-то особенно ясно понимаешь, что нет ничего постоянного. Все у нас хорошо. Вот только бы чуть-чуть надежности. Женя в этом плане – ужас. Но самое тяжелое – общественное мнение. Мои родные. Моя подруга. Моя мама. Я бы не хотела, чтобы она увидела эти работы. Она скажет – он больной человек….

Художник не слышит. Он берет в руки тонкую кисть и пишет новый ночной кошмар. А она смотрит с безграничной нежностью и говорит с неожиданной силой:

– А я считаю, что жесть писать – надо! Все еще все увидят! Все узнают, что были не правы!

Центральная Африка, поселок Осьмино

Еще пять лет назад в Осьмино не было интернета. Только на почте, по карточкам. Потом дали. И фейсбук спас Евгения Бутенко от пути скотника.

Сейчас у него четыре тысячи друзей – он самый популярный блогер Лужского района, а может, и всей Ленинградской области. Однажды он выложил триптих: «Дом культуры», «Ферма в поле» и «Похороны в поселке». Пошли репосты. Свой жирный лайк поставил художник Николай Копейкин. В личку написала галерея «Арт-Наив». И вот за два года – вторая выставка в Париже. На первую зашли топ-менеджеры «Шанель», купили гравюру «Деревня Залустежье» и включили ее в линию одежды, посвященную маргинальному искусству. Теперь в штанах с принтами из Бутенко ходят парижанки, теперь картины Бутенко в британских музеях и американских коллекциях, а сам Бутенко продолжает жить в Осьмино.

– Четыре года назад я стал радиоприемником. Все мое творчество о том, что существует мир невидный. И у человека два варианта. Либо он начинает эту реальность воспринимать, либо помирает и только тогда видит все как есть.

Мы продолжаем путь. Мимо лавки автозапчастей, где вместо тормозных колодок торгуют крапчатыми цесарками. Мимо пожарища – дом сожгли бандиты, хозяйку изнасиловали – где теперь собирают малину. Мимо обычной русской жизни.

– Мама моя умерла, когда мне год был. А отца я видел последний раз в десять. Он был профессиональный пианист, но увлекся большим рублем, поехал за золотом в Якутию, а потом в Африку на копи, где все с калашами ходят. Хотел поднять миллионы и вернуться богатым. Тут, в Осьмино, я чувствую, что тоже попал в какую-то африканскую страну. Не знаю, каким бы я был автором, если бы не эта жизнь. Можно сколько угодно читать Канта и Кьеркегора. Но потом ты врубаешься, что люди вот так вот живут… Это поразительный опыт. А отец… очевидно, его там убили. Если нет – дай Бог ему здоровья. Я не обижен.

Бомжи, маргиналы, апостолы

Наместник Бога в поселке Осьмино – отец Павел, один из тех чудесных сельских священников, у которых светятся глаза. Иногда – от праведного гнева.

– В соседней деревне люди – живые мертвецы. Пожрать, поспать, пенсию пропить-погулять. Пошли, грибов-ягод насобирали в лесу – сдали. И ту-ту! В другой деревне, где у меня второй храм, люди, наоборот, сияют. А тут, посередке, в Осьмино – и так, и эдак. Народ тяжелый. Но жить можно припеваючи. У одного даже две машины есть и свиньи! Правда, потеет с утра до вечера, но все у него нормально.

Отец Павел – человек деятельный. Художник Бутенко – человек созерцательный. Отец Павел завел уток и мечтает о козе. У художника Бутенко – кошка по имени Коха. Отец Павел из руин поднял местный храм. Художник Бутенко завел в поселке авангардное искусство. Оба южане: один молдаванин, второй одессит. Оба люди страстные, и противоречий у них немало.

– Бог дает благодать человеку. Но лишь до какого-то времени, как родители до какого-то возраста растят детей. Приходит время – сам делай. Евгений когда при храме был – в колокола бил, не рисовал. Начал отдаляться от храма – и вот… не справился. Курить начал, пить, творчеством заниматься. Я творчество не осуждаю. Осуждаю, что именно такое. Муха говно собирает, пчелка – мед. Так вот, Евгений… он не по цветочкам. В мире столько всего прекрасного! Надо от плохого избавляться. Ну, даст Бог, и он оклемается.

Через дорогу гопники пригнали «Жигули» и открыли багажник. Оттуда ревет музыка. Они стоят и тихо дергаются телом: танцуют. На их фоне художник – долгополый белый пиджак, борода и кудри – особенно иконописен.

– Отец Павел – удивительный человек, которого можно попросить о чем угодно. Но у меня появились новые духовные потребности. Они явно идут от Бога, я чувствую! И их удовлетворяет только творчество! Искусство и церковь делают одно и то же дело. У церкви свой путь, как у авангардных художников. Главное, чтобы это с государством не срасталось. Я против официоза, который душит все живое. Вот, например, апостолы. Они кто? Бомжи, маргиналы, отребье! Мы возглашаем им славу – и они ее достойны. Но кем они были в жизни? Об них ноги вытирали. Ни один из них не умер естественной смертью. Вот об этих вещах почему церковь не рассказывает?

Думать вредно

Выбраться непросто. Сто километров до Луги. Еще полтораста – до Петербурга. Еще семьсот – до Москвы.

Мы едем в Лугу. Я – домой, художник – за петлями для буфета. На автобус надежды нет, и нас везет Анатолий Иванович. Он раньше тушил пожары, а теперь слушает голоса. Он радиолюбитель, бородатый отставник с интересными взглядами. Верит в славянские руны и что Троцкий убил Есенина. Он очень добрый и тоже борется за душу художника.

– Я Женю давно знаю. Видел его намоленным дядькой. А потом жисть ему показала новую грань. И он от этой грани дернулся, изменился. И стал иначе видеть мир. Без гражданства, без денег, теща достает, никто и звать никак. Вот и обиделся на жисть.

– Да я не обиделся.

– А зачем тогда херню рисуешь? И в политику лезешь?

– Да нет у меня политики.

– Тогда бы ты не писал ничего на картинах своих. А у тебя твои козявочки всякие слова вякают. Это самая политика и есть!

Остановка на полпути: родник со святой водой. Набираем канистру. Спутники спорят, но по-доброму:

– Твои либеральные ценности – это когда у человека калькулятор в глазах!

– Нет, это когда свобода. И когда думаешь своей головой.

– Думать вредно! Надо не думать, а знать!

И художник не обижается, а отвечает очередной байкой:

– Было дело, еще в Кишиневе, охранял табачный комбинат. Там начальник тоже говорил, что думать не надо. Работа была спокойная. Но смотрю, один охранник со мной о Боге говорит. Другой. Третий. Оказалось, всю охранную систему города захватили баптисты и пятидесятники. Нормальные люди! Записал им цеппелинов на болванку.

Приехали. Город Луга. Пьяные корчатся на вокзале. Я прощаюсь. Анатолий Иванович улыбается тепло:

– Не надо мне твоих спасибо. Есть русское слово – благодарю! Ты, главное, историкам не верь. Это все из Торы. Потому и называется: история.

Смысл жизни и груша в заднице

Мы встречаемся снова уже в Москве, в Лялином переулке. Во дворе, направо от крохотного бюста Жуковского, прячется единственная в России галерея наивного искусства. Там уже две дюжины картин Евгения Бутенко, он открывает выставку, неловко бьет в гонг и стесняется стандартных вопросов:

– Как бы вы охарактеризовали свой стиль?

– Да никак.

– Сколько времени уделяете творчеству?

– Да не уделяю. Любое время – творчество.

– Каковы ваши творческие планы?

– Да никаких. Может, умру.

Спорят о стиле: ар брют? наив? аутсайдерское искусство? русский сюрреализм? Вспоминают Босха и Дали. Художник подмигивает:

– Просыпаюсь я в Кишиневе с похмелюги и вижу, как в лучах восходящего солнца друг Паша стоит абсолютно голый и задумчиво засовывает себе грушу в задницу. И это только один эпизод моей жизни. Все выходки Дали – я вживую видел!

Художник убегает – я щас! – и возвращается с бутылкой коньяка. Сам не пьет – наливает поклонникам. Щелкают айфоны. Кто-то спрашивает про деньги.

– Разбогатеть? Конечно, думал. Детям жизнь обеспечу. И еще помогу всем бездомным художникам. А то они работают в офисе, а рисуют по ночам. Я бы давал им деньги просто так. Я бы школы организовал, чтоб там царили свободный дух и любовь к человеку, как в Царскосельском лицее! Я бы сделал так, чтобы люди перестали воевать. Чтобы жили в любви и простоте. Открылись друг другу для общения и созидания прекрасных вещей. Для этого нас Бог создал. А мы ищем надуманных объяснений, которые мы высасываем даже не из пальца, а из жопы. Это просто говно, которым мы себя обмазываем вместо любви и простоты! Но скоро люди объединятся и забудут об условностях. Поймут, что мы все живем на одной планете, а не по разным странам. И настанет время, мы будем едины.

Быть беженцем

1 час. Македонская граница

В Европу два входа: парадный и черный. Я пробовал оба.

– Путин-Путин! Медвед! – кричат на парадном.

Это сербский пограничник рад красному паспорту. Автобан абсолютно пуст.

Черный ход – тропинка тремя километрами восточней. По тропинке ползет змея из людей. Мы разные. Сирийцы светлые, как я. Курды смуглые, с усами. Хазарейцы. Персы. Ассирийцы. Афганские таджики. Какие-то вовсе узкоглазые парни. И еще люди с серой кожей. Это когда долго идешь пешком по пыльной стране.

Потом навстречу выходят дети.

– Френд! – кричат они. – Такси-такси, хандред эвро!

Но до деревни – я знаю – осталось немного. И мы идем. Позади пожилой хазареец. С ним жена и дочка. В Иране в них стреляли. В Турции отобрали еду. В Греции натравили собак. В Македонии избила полиция. А идут они месяц.

Это я узнаю потом. А пока я вижу, как человек спотыкается, падает и остается лежать.

2 часа. Деревня и Антигона

Впереди деревня Миратовице, солнце заходит за минареты. Хрипло, в записи, поет муэдзин. Это Сербия, но в грязных домиках под красной черепицей живут албанцы, мусульмане. Фермер гонит скот с полей. Люди и коровы выходят на деревенскую площадь.

Там тоже люди – другие. Молодые, в чистом. Видно, волонтеры. Кто-то сует кулек: хлеб, сок, яблоко. Никто тут не знает нашего языка. Ни арабского. Ни фарси. Ни урду. Ни дари. Ни моего русского. Зато они улыбаются. Особенно одна девушка. На груди ее имя латиницей – Антигона – и арабские закорючки.

Первыми ее обступают курды. «Гараж! – кричат. – Гараж!» Это «город» на их языке. Были бы арабы, кричали бы «аль-медина».

Волонтеры старательно улыбаются. До города Прешево семь километров. Там лагерь, там кормят и выдают бумаги. До города ходит бесплатный автобус. В автобусе едем мы.

5 часов. Лагерь в Прешево

Раньше тут была работа: растили табак, сдавали на склад. Потом гражданская война, как в Сирии. С прошлого века склад стоял пустой, теперь там лагерь. На первом этаже записывают, кто ты и откуда. Отпускают грехи, даже если ты пришел по тропинке. Выдают бумагу: право пересечь страну за 72 часа. На исходе этого срока ты нелегал.

Нас выгружают. Полицейские в масках от заразы, одному не хватило – перевязался шарфиком. Рамки металлоискателей. Тенты. Номера от 1 до 1000. Талоны на еду, врачебный осмотр, бумаги, только потом сон. На втором этаже кровати. Ждать долго – часы.

Поэтому я ускользаю, и часть ускользает со мной. Мы идем в «Арнольд» – номера над главной городской качалкой. Единственный отель в радиусе ста километров. Тут за 20 евро ночуют самые богатые беженцы. Вентилятор не крутится, вода не льется. Но есть кровати, и мы засыпаем, не раздеваясь.

13 часов. Албанские волонтеры

– Они пришли в июне, – говорит Валон Арифи, шеф «Молодежного офиса Прешево». – Встали у полицейского участка. Ждали бумаг. А мы – Антигона, Бехар, все мы – там живем неподалеку. Пустили их к себе ночевать. Кормили. Через три недели правительство наконец устроило лагерь. А мы стали при нем волонтерами. Тридцать человек. Пять бесплатных автобусов. Работаем с утра до полуночи. Так-то я дизайнер.

Антигона грузит людей в автобус. Бехар флиртует с арабкой в модном хиджабе. Англичанин Гарольд раздает воду и яблоки. Он монтирует водопровод в Косово, взял отгул поволонтерить.

Бутылка лопается под автобусным колесом. Курдка падает в пыль и ревет. Она боится громких звуков, похожих на выстрелы. Так говорит ее дочь, Мариам. Она немного знает английский, и группа беженцев из Алеппо выбрала ее переводчицей. Ей 11 лет. Ее школу взорвали.

15 часов. Просто албанцы

– Что вы делаете?

– Ничего.

– Где работаете?

– Нигде.

– Как веселитесь?

– Вот – сидим.

– А почему у всех немецкие машины?

– «Вестерн Юнион»!

В лучшем кафе, где коньяк «Скандербег» запивают газировкой, я познакомился с интеллигенцией города Прешево.

Ндерим – безработный экономист, изучал банковское дело.

– Видишь тут хоть один банк?.. Зато брат у меня нашел женщину в Германии, в Аахене. Работает на пивоварне. Кормит всю семью. И так все в Прешево живут. Мы не против беженцев, потому что сами хотим, как они. Хотим жизнь получше. Только у нас пока не воюют.

Дали – безработный монтажер, раньше растил табак.

– Мой был хороший, но по пять евро за кило. А турецкий плохой, но по два евро. Они тут все приватизировали и стали покупать турецкий. Я и пошел на телевидение. В бывший дом культуры, где у волонтеров офис. К нам туда сам американский посол приезжал, в меня охрана из винтовок целилась! Но там уже восемь месяцев не платят. Думаю теперь пойти подметать за беженцами, кормить их. 350 евро в месяц, отличное начало!

– Почему не в Белград? Там есть работа.

– В Белграде хорошо. Сербам. Но не албанцам. Не албанцам.

17 часов. Как забить автобус

Из Прешево в Белград никогда ничего не ходило. Теперь площадь у лагеря вся в автобусах. Билет – 60 евро, если ты нелегал. И 25, если получил бумаги. Чистая прибыль с автобуса – тысяча. Таксисты ту же тысячу имеют с одного человека и везут сразу до венгерской границы.

Я вписался в автобус к Павлу. Он знает только сербский и албанский.

– Има папир? – орет Павел.

Есть ли, мол, бумаги. Нелегалов он не возит. Площадь черна от людей, но никто не понимает Павла.

Автобус полупуст и не поедет, пока не будет полон. Что ж, я немного знаю иврит, он похож на арабский, как сербский на русский.

– Аль медина Белград хамеш эсре еуро им аль харта! – зазываю я на жутком суржике.

Так, наверно, и рождаются новые языки. Так я экономлю на билете: теперь я толмач.

20 часов. Сдать экзамен и не умереть

Автобус полон. Путь петляет. До Белграда триста километров. Можно поговорить.

Рами, 22 года, Сирия:

– Я студент, инженер-электрик. Сдавал экзамен. Тут влетела ракета, троих студентов убило.

Джавад, 21 год, Афганистан:

– Я тоже. Пришли, учителя убили, плохие люди.

Фарид, 51 год, Сирия:

– Я аптекарь. Моей аптеки теперь нет. Бум! – и все.

Мухаммад, 34 года, Ирак:

– Мне там делали больно-больно.

Женщина из Пакистана:

– Там плохо.

«Туалета! Туалета!» – приплясывает в проходе безымянный парень из республики Бангладеш.

Водитель тычет локтем в бок – сербский мне уже как родной:

– Переведи ему, что нету туалета. А еще радио сломалось, можешь посмотреть в своем телефоне, как наши с финнами сыграли?

Сербы очень любят баскетбол. Автобус трясет по холмам. Сзади, кажется, кто-то рожает.

22 часа. Билет в Европу

Добраться до Европы дорого, а беженец платит втройне. Сирийцы тратят на дорогу тысяч пять. Афганцы – пятнадцать. Мустафа – программист из Латакии – потратил двадцать. У него прекрасный английский, степень, двое детей, жена на сносях, не хватает пальцев и шрам на лбу. Ради жены он бронирует лучший белградский отель. Он продал дом, чтобы сюда добраться.

– Друг, – говорит Мустафа, – тут семья из Ирака. Видишь того старика? У них ничего нет. Им еще долго ехать, сын живет в Голландии. Помоги собрать с каждого по пять евро. Я даю пятьдесят.

Мы собираем кое-что и кое-как. Даже водитель кряхтит, но достает свои динары.

И старик в бурнусе плачет над охапкой мятых денег.

27 часов. Вечер в Белграде

Белград бомбили 212 раз. Но НАТО точней ИГИЛа, и в городе мало руин. Он местами похож на Милан (но лучше), на Будапешт (но хуже), тут есть ампир, модерн и крепость, и в крепости играют в баскетбол. На скамейках целуются. На улицах поют. В кафанах – кабаках, где подают посредственное пиво и лучший в мире кофе, – старики говорят про жизнь. Мол, идет она себе и не кончается.

Белград хорош. Окраинная, но Европа. А мы, типа, варвары. Нас выгружают у вокзала. И я прощаюсь с Мустафой. Вызываю такси по-сербски, экономя ему двадцатку. Дороги расходятся. Он бежал от войны, и ему гарантирована сладкая жизнь в Германии, как рай за мытарства. Мне – вряд ли. Он отправляется в лучший отель. Я – в привокзальный хостел. У него айфон, я – не могу себе позволить. Еще чуть-чуть – и я начну завидовать. Но я смотрю на его шрамы, и Мустафа обнимает меня, а жена его кланяется, насколько позволяет живот. Договорились зафрендиться на фейсбуке.

37 часов. Вонючие уроды

Кто побогаче – в хостелах и отелях, кто победнее – в палатках и на земле. Беженцы в Бристоле – парке у автовокзала. Беженцы – через дорогу, в сквере у чего-то пятизвездочного. Богато одетая тетка морщит нос:

– Опять эти вонючие уроды!

Мне стыдно. Это сказано по-русски.

В сквере не воняет. В сквере дети фехтуют веточкой. Серб из ближайшей столовой бежит за арабом – тот забыл сдачу. Курды купили ящик колы и мешок батонов, делят припасы на скамейке. Среди палаток бродят местные. Спит совершенно славянского вида дед. Играют в шахматы. Гуляют парочки. Сербы невозмутимы.

– Беженцы? С ними трудно. Но я вам ничего не скажу. Раз вы из России, то все переврете, – говорит женщина с догом.

– Нормальные беженцы. Я тоже был беженец, когда хорваты нас резали, – говорит мужчина в спортивном костюме со стразами.

– Жизнь, она… такая, – говорит старый-старый шахматист.

– Да их же тысячи! – говорит продавец шавермы, щелкая пальцами. – Живые деньги!

38 часов. Чертовы наркоманы

Засекаю подозрительных парней. Смуглые, но не очень – сирийцы, наверно. В руках целлофановые пакеты. Запах знаком. Похоже, сербский клей «Момент» по-прежнему токсичен и хорошо вставляет. Парни шатаются и хохочут. Настоящие варвары. Один сочно затягивается и громко выдыхает:

– Ебене ти матер у пичку!