Крымская война. Соратники Батыршин Борис
Кременецкий по очереди обвел взглядом присутствующих. Я кивнул вслед за Фомченко; Валя пожал плечами и отвернулся.
– Хорошо, значит, решено. – Кременецкий сделал пометку в блокноте. – Спасибо, Дмитрий Владимирович, не смею отрывать вас от дел.
Старлей понял, что таким образом его выставляют вон. Как только дверь за ним захлопнулась, командир сторожевика повернулся к Рогачеву:
– Товарищ инженер, теперь вы. Что нам скажет наука хронофизика?
Рогачева на «Адаманте» по имени-отчеству никто не называл. Большинство офицеров и мичманов обходились панибратским «Валька», матросы, и командир, и Фомич предпочитали официально-безликое «товарищ инженер».
– Сколько раз повторять, Николай Иваныч, что я не хронофизик! – ответил Рогачев. – Я отвечал за монтаж и наладку оборудования, а в хронофизике смыслю ненамного больше вашего.
– Помню, помню, товарищ инженер. – Кременецкий добродушно улыбнулся – ему нравилось поддразнивать Валентина. – Так, значит, вы ничего нового нам не расскажете?
– Почему же? Вчера я закончил анализ записей, сделанных в момент Переноса, и обнаружил кое-что весьма интересное.
Ай да Валька, подумал я, и ведь молчал, подлец! Нет чтобы поделиться с друзьями…
– Если в двух словах, то дело обстоит так. Энергетический уровень перебросившей нас «воронки» – вы понимаете, товарищи, о чем я? – оказался заметно выше расчетного. Опуская подробности: интервал временного переноса был установлен очень жестко, а потому результатом избытка энергии стал захват дополнительной массы. Иначе говоря, кроме двух кораблей экспедиции, «воронка Переноса» зацепила «Адамант» и катер, на котором находился товарищ Велесов. Между прочим, Сергей Борисович, вам повезло, что вас не располовинило.
– А могло бы? – поинтересовался я, живо представив, как на «Заветный» поднимают мой баул, а затем долго думают, что делать с половиной трупа.
– Еще как могло! Воронка «отщипнула» от вашего катера ровно столько, сколько ей не хватало для покрытия «дефекта массы». А раз катер разорвало, так почему бы не откусить вашу, скажем, ногу?
Улыбка, которую я изобразил, со стороны, наверное, больше походила на оскал. Поди вот, пойми, шутит Валентин или нет? С одной стороны, крайне сомнительно, что загадочный вихрь так скрупулезно вымерял массу. А с другой – катер и правда разломило пополам…
– Погоди, Валя, – вмешался Дрон. – Ты хочешь сказать, что «Можайск» и «Помор» тоже отправились в прошлое? И где они в таком случае? Никита неделю по всем частотам шарил – пусто!
Начальник БЧ-4 закивал.
– В этом и есть самый цимес! – обрадовался инженер. – Не знаю, почему, но переброс состоялся как бы в два этапа. Сначала нас кинуло в 1916-й, на сто лет назад, а там произошло явление, которое я называю «клапштосс». Это термин из бильярда, – пояснил он, – удар, при котором биток после соударения остается на месте, а шар катится дальше.
– Ты хочешь сказать, что БДК и противолодочник остались в 1916-м, а вместо них сюда закинуло «Алмаз» с «Заветным»?
– Да, а также турецкий пароход и подводную лодку. Уверен, если подсчитать общую массу этих судов и тех, наших, то окажется, что они примерно равны.
– А почему мы не остались с ними? – спросил Кременецкий. – И потом, я не понимаю, товарищ инженер. Отряд Зарина изначально возле Зонгулдака, мы – у Балаклавы. А в результате…
– Это в данном случае не так важно, – торопливо отозвался Рогачев. – А мы, я полагаю, стали своего рода фактором… нестабильности, что ли? Воронка пыталась от нас избавиться, но ошиблась, и вот, напортачила!
Кременецкий нахмурился.
– Вы говорите об этой воронке так, будто она – разумное существо.
– В каком-то смысле так оно и есть. То есть не разумное в нашем понимании этого слова, скорее она обладает чем-то вроде инстинктов. Ни чем иным я не могу объяснить некоторые моменты.
– Дожили! – буркнул Фомченко. – Воронка у него с инстинктами! Не пробовали с ней по методу академика Павлова?
Валентин демонстративно развел руками – «мол, извините, что знал – изложил», – и сел.
Дрон удивленно качал головой, Фомич бычился, Кременецкий внимательно посмотрел на меня и неожиданно спросил:
– Вы чем-то недовольны, Сергей Борисович?
«Неужели у меня все на лице написано? Ну да ладно, чего скрывать, все свои…»
– Да, товарищ капитан второго ранга. Я крайне недоволен тем, что эта беседа проходит в отсутствие офицеров с «Алмаза». Когда вы наконец поймете, что мы – все мы, попаданцы, простите за подобный термин, – в одной лодке и нет смысла скрывать что-то от наших попутчиков! В конце концов, это нецелесообразно! Мы уже сражались плечом к плечу с этими людьми и, видимо, еще будем сражаться. И главное, что для этого нужно, – доверие. А какое может быть доверие, когда мы скрываем от них такие важные сведения?
– «Плечом к плечу…» – усмехнулся генерал. – Много пафоса, господин писатель. Постарайтесь выражаться конкретнее. Если можете, конечно.
Я совсем собрался ответить колкостью, но сдержался. Генерал прав, на военном совете следует изъясняться менее цветисто.
– Понимаю ваше беспокойство, товарищ Велесов, – сказал Кременецкий. – Но я пока счел целесообразным обсудить это в своем кругу и надеюсь, что сказанное пока останется между нами.
Я пожал плечами. Кто бы сомневался?
– Раз возражений нет, продолжим. Товарищ инженер, у вас все?
Валентин кивнул.
– Тогда вопрос к начальнику БЧ-4. Товарищ Бабенко, что по крайнему сеансу с Белых? Доложите, только вкратце, нас всех к 20.30 ждут на «Алмазе».
III
Миноносец «Заветный».
29 сентября 1854 г.
Мичман Красницкий
– А донырнет? – Красницкий недоверчиво покосился на грека. Тот прибыл из Балаклавы на пароходике, назначенном в тральную партию.
– Донырнет, куды денется! – уверенно ответил боцман-севастополец. – Балаклавские греки первеющие в здешних краях ныряльщики, а Коста из них лучший. Говорят, ныряет на двадцать саженей и четверть часа под водой может пробыть!
Мичман критически обозрел ныряльщика. Малый лет двадцати пяти, щуплый, жилистый, весь будто скручен из канатов. Загорелый дочерна, смоляные волосы, антрацитово-черные глаза на улыбчивой физиономии.
– На двадцать не надо. Мы ставили мины на заглубление в три сажени, чтобы пароходы и прочая мелочь заведомо прошли над ними. Как вон «Карадок».
И он показал на сидящий на камнях английский корабль.
– Три сажени – совсем мало, – медленно произнес грек. – Три сажени – даже моро[7] справится, камня не надо. Так достану, кирие[8].
И кивнул на круглые, обкатанные морем булыжники, выложенные на палубе.
– Они их между коленями зажимают, – пояснил севастополец. – А как всплывать надо – отпускают. А нож в зубах держат. Вынырнет такой из воды – рожа надутая, глаза кровяные, нож в зубах – чисто морской черт!
– А зачем они вообще ныряют? – поинтересовался Красницкий. – Тут вроде ни устриц, ни губок, ни раковин-жемчужниц. Неужели на потеху публике?
Мичману приходилось бывать на Красном море – гардемарином, на учебном судне Морского корпуса. Он помнил арабов, вытаскивающих серебряные десятипенсовики и бронзовые монетки в десять сантимов, которые европейские путешественники бросали в воду с пароходов.
Коста рассмеялся – его позабавила непонятливость русского офицера.
– Так сети же! – объяснил боцман, исподтишка показывая греку немаленьких размеров кулак. – А на дне чего только не валяется! И скалы, и мачты шаланд, которые потонули, корабли тож. Ежели сеть зацепится – бросать ее, што ль? Сети, вашбродие, денех стоют, и немалых, эдак рыбак никаких средствов не напасется! Привязывают, значить, бочонок, али доски кусок, заместо буйка и зовут ентого самого Косту. Он ныряет, сеть освобождает. Ежели надо – разрежет немного, потом починят, дело-то нехитрое…
– Ясно, – кивнул минер. – Сети, значит… Нет, на этот раз ничего резать не надо. Мы идем вдоль берега, двумя кораблями, раскинув трал. Идем медленно, как только минреп зацепим – даем гудок и останавливаемся. Потом вы, мичман, на барказе подгребаете к мине, Коста ныряет и крепит к минрепу конец. А дальше либо «Заветный», либо это корыто, – он кивнул на лениво дымящий в полукабельтове от миноносца пароходик, – подходит и лебедкой вытаскивает якорь мины. Она всплывает, мы ее стропим и поднимаем на «Заветный». Ну а дальше дело наше, до вас не касаемо.
Прапорщик Кудасов кивнул. Боцман почесал в затылке и посмотрел на торчащие из воды мачты «Агамемнона».
– А она, вашбродие, не шандарахнет? А то вона какие корабли топило, чего от нас останется?
– Наши мины имеют форму шара, – терпеливо пояснил Красницкий. На этот вопрос он отвечал уже в десятый раз за сегодняшний день. – Сверху на шаре торчат эдакие рожки. Они из свинца, мягкие, чтобы сминаться, когда ударятся о днище. Ежели не сомнутся – не шандарахнет.
– А ежели сомнутся? – опасливо осведомился боцман.
– Не будете своими дурацкими лбами о них колотиться – так и не сомнутся. – Мы, когда мину с борта в воду сваливаем, она же не взрывается, верно?
– Ну, ежели не взрывается, тогда конечно, – кивнул севастополец. – Мы, вашбродь, за пароходом на веслах пойдем. Как вы гудок дадите – мы тут как тут, ея, сатану, и зацепим. Не сумлевайтесь, все сделаем. Верно, Коста?
* * *
Взрыв ста килограммов тротила разнес барказ в щепки вместе с двенадцатью гребцами, боцманом, бедолагой Кудасовым, и греком Костой. Страшный удар сотряс миноносец, корма на мгновение поднялась из воды, а потом осела так, что вода захлестнула и палубу, и кормовую семидесятипятимиллиметровку Канэ, и пять вытраленных мин, уже принайтованных на кормовых слипах. Красницкого швырнуло на кожух вентилятора, и он едва устоял, схватившись за проволочную растяжку. Острая боль пронзила руку, а «Заветный» повалился на правый борт, потом на левый. Мимо Красницкого, хватаясь за что попало, пронеслись матросы во главе со старшим офицером. Водяной столб, в котором испарился несчастный барказ, уже осел, по воде расходились грязно-пенные круги, плавали какие-то обломки.
Мичман шагнул к борту, качнулся, ухватился за леер – руку снова пронзило болью. «Кажется, сломал»…
– Паберегися! Не стой на дороге, зашибу!
Старший боцман, оскальзываясь на покосившейся палубе, спешил на ют. За ним матросы аварийной партии волокли свернутый длинной колбасой шпигованный пластырь. Следом за ними торопливо шагал командир миноносца. Увидев Красницкого, он остановился.
– Сильно ранены, голубчик? Ступайте в лазарет, сейчас велю вас проводить.
Мичман посмотрел на свою ладонь. Она была залита кровью.
– Нет, Николай Алексаныч, ничего страшного, просто кожу содрало, ну и зашиб немного.
– Вот и славно! Тогда пойдемте посмотрим, что у нас на корме…
Придерживая поврежденную руку, Красницкий пошел вслед за командиром. Боцман с пятью матросами уже возился у борта, заводя концы для подводки пластыря.
* * *
– Что ж, господа, подведем итоги. – Лейтенант Краснопольский отставил в сторону недопитую чашку чая. Аврал, продолжавшийся два с половиной часа, до предела вымотал всех офицеров миноносца. Буфетчик подал чай и бутерброды, и теперь измученные люди торопливо поглощали горячую жидкость и куски ветчины на толстых ломтях хлеба.
– Федор Григорьич полагает, что при попытке зацепить мину оборвался минреп и мина всплыла. По несчастью – точно под днищем барказа.
Красницкий торопливо закивал:
– Да, может быть, рымболт на якоре был с трещиной и держался на соплях. А может, дело в креплении на мине, теперь уж не понять. Она бы и сама скоро сорвалась и всплыла, а тут мы со своим тралом. Дернули – вот крепление и не выдержало!
– Нам, в сущности, повезло, – заметил артиллерист миноносца мичман Сидорин. – На десяток футов ближе к корме – и так легко мы бы не отделались. А так – потеряли перо руля и баллер, правый дейдвуд покалечило, вал погнуло. Дыра в корме не такая уж и большая, в доке быстро залатаем. Шпангоуты, правда, повело, это неприятно.
– У правого винта лопасть оторвана, – добавил инженер-механик. – Мой Каряков нырял, смотрел, говорит, как ножом срезало. Остальные согнуты в дулю, как их выправлять – бог весть.
– Выходит, господа, отбегался наш «Заветный», – сокрушенно покачал головой командир миноносца. – Сейчас зацепят нас на буксир – и в Севастополь.
– А толку? – уныло отозвался механик. – С такими повреждениями не справиться. Дыру в обшивке залатаем-с, не здесь, так в Николаеве. Запасной винт есть, за третьей трубой принайтовлен – как с постройки, на заводе его прикрутили, так и стоит. Перо руля с баллером с грехом пополам тоже можно изготовить. Но вот отремонтировать и отцентрировать валовую линию местными силами – это уже танцы с бубнами-с… Операция крайне сложная и ответственная. Чисто заводская работа, у нас – и то не везде такое сделают-с…
Офицеры угрюмо молчали. Они успели осмотреть мастерские порта и понимали, что такой ремонт находится далеко за пределами возможностей севастопольцев.
– Как рука, Федор Григорьич? – осведомился Краснопольский. – Фельдшер говорит, перелома нет?
Мичман кивнул. Рука болела и почти не гнулась, но не жаловаться же на такие пустяки, да еще и в кают-компании?
– Нет – и слава богу. Вы, голубчик, возьмите своего кондуктора и с десяток матросов. Надо бы до завтрашнего вечера мины все-таки вытралить. Сколько их там еще осталось, полдюжины?
Глава седьмая
I
Из записок графа Буа-Вильомэза
«29 сентября. Сегодня, в 3 часа пополудни, покончил с собой адмирал Гамелен. Не вынес позора – на совещании, состоявшемся на борту флагманского «Вилль де Пари», ему пришлось выдержать жесточайший шквал упреков. Сент-Арно взбешен тем, что ему пришлось бесславно отступить, так и не начав по-настоящему сражения; Раглан же и Лайонс, спасшийся с подорванного миной «Агамемнона», не могли упустить случая и не расквитаться с нами за недавнее унижение. Они оба подвели итог вчерашнего страшного дня и по очереди заявили, что разгром флота, по существу, поставил всю армию на грань катастрофы. А виной тому флот, и в особенности – трусость и предательство самого Гамелена, бросившего эскадру.
Адмирал сделался бледен как мел и не пытался спорить с этими безжалостными (и увы, отчасти справедливыми!) обвинениями.
Да и что мог возразить на них несчастный флотоводец? Даже после коварной минной ловушки у нас еще оставалось двенадцать боеспособных вымпелов – почти столько же, сколько у русских, которые к тому же не располагали винтовыми линейными кораблями. И тем не менее – такой страшный разгром! В Евпаторию сумели прорваться всего два парусных линкора: флагман самого Гамелена увел на буксире фрегат «Могадор», да еще «Алжир» каким-то чудом сумел поставить на обрубки мачт штормовые паруса и вырвался из творившегося там ада. Вместе с ушедшими раньше «Наполеоном», «Монтебелло», «Шарлеманем» и «Помоном» это составило шесть кораблей линии – меньше трети той великолепной, грозной армады, что еще утром подошла к устью Альмы!
Из малых паровых судов назад вернулось не более трети. Остается благодарить Создателя за вовремя налетевший шторм – если бы не он, наши потери были бы еще больше, да и русские тоже сильно пострадали от удара стихии.
Армия, как ни странно, понесла сравнительно небольшие потери. Почти все пришлись на 3-ю дивизию, начальник которой, принц Наполеон, остался на поле брани вместе со своими солдатами. Оценив поражение, нанесенное флоту, маршал Сент-Арно вовремя скомандовал отход. Что ж, не могу его винить: лишенный поддержки с моря, более того, имея на приморском фланге победоносную, хотя и ослабленную русскую эскадру, он не мог развивать наступление.
Русские преследовали нашу армию по пятам, но не завязывали боя. Сейчас они стоят недалеко от Евпатории и вот-вот обложат плацдарм, отсекая нас от припасов, которые могут доставить местные Tatars. Впрочем, нет сомнений, что эти турецкие прихвостни почуяли, что фортуна отвернулась от союзных войск, и не горят желанием прийти на помощь. Мы можем рассчитывать только на собственные, и притом весьма скудные запасы.
* * *
Я один возвысил голос в защиту адмирала. Указал на то, что сохраненные корабли дают нам пусть небольшой, но шанс дождаться помощи англичан, спешно собирающих в Варне новую экспедицию для возобновления столь несчастливо начавшейся кампании. Мы знаем это наверняка: вчера в Евпаторию пришел британский парусный корвет с посланием от адмирала Дуданса.
Сегодня утром он отправился в обратный путь, унося известие о нашем фиаско. Русские, занятые пока буксированием поврежденных и захваченных кораблей в Севастополь, не удосужились блокировать нас и с моря. Увы, нет сомнений, что они сделают это, и в самое ближайшее время. На борту корвета отправились в Варну двое беглецов из севастопольского плена – раненый русский доктор и британский репортер. С этой же оказией британцы отослали извлеченные из воды обломки крылатой лодки, на которой был совершен смелый побег.
Узнав об этом, я высказал лорду Раглану свое недовольство (напомню, он обещал дать нам возможность допросить этих людей), но англичанин ответил, что сведения, которыми они располагают, представляют слишком большую ценность и должны быть получены и в Стамбуле, и в Париже, и в Лондоне. Я не нашел, что возразить, хотя в глубине души был уверен – на самом деле список этот ограничится одной лишь столицей коварных островитян.
Итак, упреки и обвинения прозвучали, поразив злосчастного флотоводца в самое сердце. В мрачной тишине адмирал закрыл совещание. В 14.47 пополудни вельбот с маршалом Сент-Арно и гичка, на которой возвращались англичане, отвалили от борта «Вилль де Пари», а через тринадцать минут (поистине роковое число!) в адмиральском салоне прозвучал пистолетный выстрел…»
II
Крейсер II ранга «Алмаз».
29 сентября 1854 г.
Военный совет
– Простите, господа, но я не понимаю, кому пришла в голову такая дурь! Использовать выставленные мины повторно – это надо было додуматься! Можно подумать, что решение принимали не опытные моряки, а береговые чиновники, которые флот только с Графской пристани и видят!
Что-то разошелся командир «потомков», с беспокойством подумал Эссен. Он не был близко знаком с капитаном второго ранга Кременецким, но успел составить о нем впечатление: человек тактичный, замкнутый, редко выходит за пределы своих служебных обязанностей, а именно – командования сторожевиком. А тут – такая горячая отповедь! Правда, Сергей как-то упоминал о разногласиях между ним и генералом, которые Кременецкий пресек весьма решительно…
Физиономия старшего лейтенанта Краснопольского пошла багровыми пятнами. Командир «Заветного» сидел на угловом стуле, нервно комкая в руках салфетку. Он чувствовал себя гимназистом, которому устраивают выволочку. И ведь возразить нечего, «потомок» прав на все сто. Но обидно же – ему, боевому офицеру, делает выговор таможенный моряк, ни разу в жизни не нюхавший пороха! И плевать, что он из будущего…
– …мину, вставшую на боевой взвод, вообще лучше не трогать. Непонятно также, почему взрыв произошел так близко от миноносца. Вы какой трос взяли, когда тралили? Метров… простите, саженей пятнадцать? А надо было минимум сотню, иначе это будет не траление, а непонятно что! При большой длине троса он выгибается дугой, и минреп, когда на него попадает, скользит по тросу к центру. Даже если мина взорвется – на таком расстоянии она никакого вреда кораблю не нанесет. Это же азбука!
– К сожалению, у меня самого практически нет опыта тральных работ, – вставил наконец Краснопольский. – А мой минер…
И осекся, поймав взгляд командира «Алмаза».
Зарин не произнес ни слова, лишь сдвинул брови и покачал головой. В глазах его сквозило недоумение: «Как же вы так, голубчик? Не стыдно?»
Но старший лейтенант уже сам все понял и густо покраснел, осознав глубину своего падения. Да, он согласился на эту авантюру, поддавшись на уговоры мичмана. Мальчишка с таким пылом уверял, что имеет опыт траления! Вот вам и опыт – оказывается, Красницкий всего пару раз снимал практические мины во время учебы в минных классах! Но оправдывать этим свой промах, да еще при посторонних, да еще при таких посторонних – пошло-с! Недостойно морского офицера перекладывать ответственность на подчиненного, тем более что тот валяется сейчас в лазарете. Сотрясение организма не прошло даром: мичман маялся тошнотой, мигренями, а под конец аврала не выдержал и повалился в обморок.
Мины в итоге вытралили, обошлось без новых несчастных случаев. Тросом, с пары барказов нашаривали минреп, перерубали, на веслах оттаскивали всплывший взрывчатый шар к берегу и разоружали. О повторном их использовании речи не шло; все старания были ради тротила в начинке мин.
* * *
– Ладно, господа, что сделано, то сделано, – примирительно заговорил Фомченко. Он не успел переодеться, явился на «Алмаз» прямо в пропыленной камуфляжной форме. – К сожалению, миноносец мы потеряли. Алексей Сергеич, можно снять и как-то использовать вооружение?
Зарин вопросительно посмотрел на Краснопольского. Тот сухо откашлялся, чтобы избавиться от остатков замешательства, и начал:
– У нас две семидесятипятимиллиметровые пушки Канэ и два «Максима» на тумбовых установках, еще один сдан на сушу. Все это можно без труда переставить на любой пароходофрегат. Еще есть минные аппараты, но торпеда только одна. На здешние корабли пристроить поворотный аппарат – это надо исхитриться.
– Может, ко мне на «Морского быка»? – предложил мичман Солодовников. – Поставить на корме, и можно будет пускать на оба борта!
– Лучше установить как неподвижный, курсовой, – возразил алмазовский минер. – Выбрать посудинку из местных, побойчее, да и воткнуть на полубак, рядом с бушпритом. На один выстрел хватит, а больше и не надо.
– Согласен, – кивнул головой Зарин. – Вы, Дмитрий Львович, у нас вроде канонерской лодки, минные атаки – не ваше дело. Посоветуемся с Корниловым, какой из пароходов выделить для такого дела.
Солодовников пожал плечами, потом кивнул.
– Вот и хорошо. Алексей Сергеич, завтра с утра начинайте снимать вооружение.
– А что с командой? – спросил Краснопольский. – Я так понимаю, «Заветный» встал надолго. Что же нам, без дела сидеть?
– Выберите троих матросиков с кондуктором, пусть останутся на миноносце. Остальных распишем по кораблям. После того как пришлось отдать людей в пулеметную роту, у нас повсюду большая нехватка.
Краснопольский вскинулся будто от укола.
– А как же я, господин капитан первого ранга? Я хотел бы и дальше служить…
– Будете, голубчик, куда вы денетесь! Вот что – пока минер ваш не поправится, займитесь-ка шестовыми минами. Кому, как не вам? Заодно и подберете подходящую посудину для минного аппарата. Нам предстоит в скором времени нанести визит в Варну – тут-то ваше хозяйство и пригодится!
Краснопольский кивнул.
– Тогда, с вашего позволения, объявляю перерыв. Реймонд Федорыч, не сочтите за труд, скажите подать чаю. В горле пересохло от этой болтологии…
Офицеры задвигали стульями, вставая. Эссен отошел к длинному, красного дерева буфету, предмету меблировки кают-компании еще со времен Цусимы. Отдавая распоряжения вестовому насчет самовара и бутербродов, он услышал, как Зарин попенял коллеге с «Адаманта»:
– Вы уж, Николай Иванович, не обижайте нашего старшего лейтенанта. А то, неровен час, вернется на «Заветный», да и пустит себе пулю в лоб. Зачем грех на душу брать? Будь мы дома – за такую оплошность под суд бы отдали, вплоть до разжалования. Ну а здесь, сами понимаете, не время. Пусть делом искупает.
* * *
Совещание затянулось далеко за полночь. Зарин и Фомченко кратко подвели итоги недавнего дела. Результат впечатлял: союзники лишились двух третей линейной эскадры, понесли потери на суше и теперь, надо думать, будут сидеть на плацдарме и молиться, чтобы англичане прислали помощь. Черноморский флот пополнился двумя трофейными линкорами взамен одного безвозвратно потерянного; семь кораблей, два русских и пять французских, сидят на мелях у устья Альмы и после ремонта могут быть введены в строй. Адмирал Корнилов уже отписал в Николаев и Петербург на предмет присылки для них матросов и офицеров.
Убыль убитыми и ранеными составила соответственно семьдесят пять и триста восемьдесят нижних чинов и пять и двенадцать офицеров. Потери сухопутных войск еще меньше – из строя выбыло по разным причинам двадцать семь человек. Союзники потеряли около семисот, в основном от пулеметного огня. Потери не столь уж и серьезные, но вот потрясение оказалось столь велико, что неприятельская армия шла всю ночь и остановилась, лишь достигнув Евпатории. Казачьи разъезды преследовали их до самого города, не раз вступая в схватки с уланами Кардигана.
* * *
– И напоследок, господа, я бы хотел обсудить вот что…
Андрей Митин говорил, как всегда, негромко, отчетливо произнося отдельные слова. Он, в отличие от большинства присутствующих, не был в военной форме, но это никого не вводило в заблуждение. И алмазовцы, и офицеры с «Адаманта» знали, что майор, как никто другой, владеет обстановкой.
– Как вы знаете, мы получили предложение – послать представителей в Санкт-Петербург, для встречи с Императором Николаем Первым. Прапорщик, вам слово…
Лобанов-Ростовский встал, одернул китель.
– Участвуя в боевых действиях в качестве командира пулеметной роты, я познакомился с сыном Государя, Великим князем Николаем Николаевичем. Если кто не понял, господа – это Старший…
По кают-компании прокатились смешки. «Младшим» в офицерской среде звали другого Николая Николаевича – сына нынешнего, состоявшего в начале германской войны в должности главнокомандующего вооруженными силами Российской Империи.
– Полагаю, это предложение следует принять. Неизвестно, сколько мы пробудем здесь и вернемся ли когда-нибудь… – прапорщик сделал паузу, – …домой. А потому следует подумать о нашем статусе. Вот и у Сергея Борисовича на эту тему предложения.
– Совершенно верно, господа, – вступил в беседу Велесов. – Если вкратце: мы активно вмешались в ход боевых действий и сумели переломить их самым решительным образом. О прежнем, несчастливом для России финале Крымской войны можно забыть. Полагаю, все с этим согласны?
Офицеры загомонили.
– Как же не согласиться, голубчик? – ответил Зарин. Сейчас он напоминал дядюшку, который хвалит племянника-гимназиста за образцовые отметки. – После такого фиаско союзники о Крыме надолго забудут. Штука сказать – потерять половину флота, да еще, пожалуй, и армию! Вряд ли они сумеют вывезти из Крыма хотя бы дивизию… Нет, господа, французам и британцам придется теперь крепко почесать поротые, извините, афедроны.
– Вот и я так считаю, господин капитан первого ранга! – улыбнулся Велесов. – А вот что мы с вами собираемся делать после победы? Не находите, что пора навести в этом вопросе хоть какую-то ясность?
III
Из дневника Велесова С. Б.
«30 сентября. Похоже, в моей карьере наступает новый период. «Перешел на следующий уровень» – как сказал бы один мой приятель, сохранивший к полувековому юбилею самые нежные чувства к многопользовательским РПГ. Но он остался в XXI веке, а я – здесь, и жизнь моя готова сделать очередной крутой поворот.
По решению «совета попаданцев», состоявшегося давеча на «Алмазе», в ближайшие несколько недель мне светит «дорога дальняя и казенный дом». А точнее – путешествие в столицу Российской Империи, в город на Неве и пока еще не колыбель трех революций. А там – встреча не с кем-нибудь, а с Государем Императором Николаем Павловичем. Или с Николаем Палкиным, кому как нравится. Я не отношу себя к числу тех, кто исповедует сугубо советский подход к истории, но тут поневоле вспомнишь Тарле:
* * *
Что касается слабых его сторон как руководителя внешней политики Империи, то одной из главных – была его глубокая, поистине непроходимая, всесторонняя, если можно так выразиться, невежественность.
Гнусная, истинно варварская жестокость, с которой он расправлялся со всеми, в ком подозревал наличие сколько-нибудь самостоятельной мысли, палочная дисциплина в армии и вне армии, режим истинно жандармского удушения литературы и науки – вот чем характеризовался его режим. Ни русской истории, ни России вообще он не знал.
(…)
Лесть, всю жизнь окружавшая Николая, к концу его царствования, т. е. как раз пред погубившей его финальной катастрофой, дошла поистине до совсем неслыханных размеров…[9]
* * *
Я, конечно, знаком с трудами историков, придерживающихся совсем другого взгляда на личность Николая Павловича. Но, согласитесь, одно дело, теоретизировать о делах давно минувших, сидя в зале Ленинки или дома перед монитором, и совсем другое – лично встретиться с этим, безусловно, неоднозначным персонажем! Как тут не допустить до себя мысль: «А вдруг прав все же Тарле, а не его критики и ниспровергатели?»
Казалось бы – историки историками, а нам, оказавшимся в самой гуще событий, должно быть виднее. И пора бы уже составить собственное мнение, а не ворошить чужие теории в поисках ответа на исконно русские вопросы.
Но это только так кажется. За месяц, проведенный в XIX веке, я, по сути, толком не успел пообщаться с местными обитателями (несколько солдат в Каче и контр-адмирал Истомин не в счет). А хоть бы и успел – вряд ли за столь короткое время можно добиться нужной степени доверительности, и не у одного собеседника, а у многих. Потому как в таком деле полагаться можно лишь на сопоставление мнений представителей разных слоев общества. Историк я, в конце концов, или нет?
Да и Тарле оказался не без греха. Кому не известен его пассаж о превосходстве французской стрелковки над русской?
* * *
Прежде всего понимающих людей сильно беспокоило отсутствие усовершенствованных ружей в нашей армии.
В среднем на полк приходилось перед Крымской войной всего 72 «штуцерника». Остальные люди полка были вооружены гладкоствольными ружьями, доказавшими свою негодность уже в венгерскую войну 1849 г. (…) а по приходе в Петербург… преображенцы… опять принялись за свои гладкостволки, расстрелянные, разбитые, снаружи зачищенные кирпичом и внутри совершенно ржавые и негодные. (…) в русской гвардии при стрельбе в цель, на двести шагов, из 200 выпущенных пуль лишь десятая часть попадает в мишень в одну сажень ширины и такой же высоты!
* * *
И так далее, и тому подобное. Я расспросил прапорщика Лобанова-Ростовского, единственного из разношерстой компании «попаданцев», побывавшего в самой гуще альминского дела. И был крайне удивлен, узнав, что французская пехота привезла в Крым кремневые ружья образца 1777 года, нарезные же имели только зуавы и егеря! Так что миф о превосходстве французского стрелкового оружия нуждается в серьезном переосмыслении…
Как нуждается в переосмыслении и многое другое, относящееся к Крымской кампании, – из числа того, что мы привыкли принимать за непреложную истину. Например, то, что поражение России, отнесенное во многом на счет ее отсталости в военной, технической и промышленной областях, толкнуло Империю на путь модернизации. А ну как этого поражения не будет? Вот вам еще один аспект нашего вмешательства…
И делать это мне придется в одиночку. С Фомченко беседовать об этих материях смысла не имеет. Я для него интеллигент и писателишка; он согласился на мое участие в «великом посольстве» вынужденно, под давлением «совета попаданцев». А в нем я, скажу без ложной скромности, имею некоторый вес. Особенно среди «попутчиков», с которыми успел неплохо сработаться.
Вместе с нами в Санкт-Петербург едет непоседа Лобанов-Ростовский – малый симпатичный во многих отношениях, но слабо ориентирующийся в вопросах альтернативной истории. Прапор, как мог, открещивался от поездки, но судьба к нему жестока: «Надо, Костя!» Единственный из нас носитель княжеского титула, он после Альмы приятельствует с Великим князем и даже на пару с ним пленил племянника нынешнего императора Франции, принца Наполеона. Так что хочешь не хочешь, а ехать придется. Прапор и сам это понимает, только нервничает по поводу грядущих встреч с ныне здравствующими представителями рода Лобановых-Ростовских. Уж где-где, а в Питере этого никак не избежать.
Итак, я, как и полагается всякому уважающему себя персонажу «попаданского» романа, отправляюсь учить жизни высшее лицо государства Российского. Полный набор необходимых в этом деле аксессуаров при мне: планшет, напичканный актуальной информацией ноутбук, солнечная батарея, еще одна, запасная. Кое-какая электроника сугубо специфического свойства, пистолет ПСМ, несколько бумажных книг, изданных в XX–XXI столетиях, документы, купюры и монеты, имеющие хождение в Российской Федерации. И, разумеется, мой собственный гардероб и всякие необходимые современному человеку мелочи. Оперативной связи с Крымом не будет: мощные рации у нас на счету, не говоря уж о том, что немыслимо тащить с собой бензиновый генератор с запасом топлива. А потому рассчитывать придется только на себя.
Великий князь берет на себя труд представить нас Государю Императору. Рана моя, слава богу, заживает быстро, и, надеюсь, в предстоящем пути до «брегов Невы» я ее не потревожу. А ежели такая неприятность случится – адамантовский медикус собрал неплохую дорожную аптечку. И, разумеется, в нее включено все необходимое для борьбы с пневмонией. Если ткань истории и вправду обладает упругостью (в чем мы уже имели возможность убедиться), то следует подготовиться к тому, что и в этой реальности Николай Павлович подхватит роковой недуг[10].
Кстати, вот вопрос – а открывать ли Николаю Николаевичу то, что ожидает вскорости его венценосного папашу? Что-то подсказывает мне, что первым об этом должен узнать сам Император, а раз так – надо условиться об этом с Фомичом и предупредить прапора, чтобы тот прикусил язык и придержал при себе приобретеннные в гимназии сведения. Пусть о пулеметах, что ли, с Великим князем беседует. Или о бабах. О чем им, аристократам, полагается говорить во время долгого путешествия?
А оно и правда будет долгим. Железнодорожный транспорт здесь в зачаточном состоянии, даже до Курска рельсы казенной «чугунки» дотянут лишь в 1864-м. Почти весь путь нам предстоит проделать по старинке, в экипаже, запряженном лошадьми, – на Симферополь и далее, во внутренние губернии, через Курск, в Москву. И только знакомый всякому русскому человеку еще со времен Радищева маршрут (правда, в обратном направлении) можно проделать по рельсам. Присутствие особы императорской фамилии дает надежду на некоторый комфорт, но бог знает, что понимают под этим словом в середине XIX века?
Здешние дела приходится оставлять на Дрона. Кременецкий занят «Адамантом» и слышать не хочет ни о стратегии, ни тем более о политике. Рогачев погружен в хронофизику и радиодело, профессор до сих пор пребывает в своей таинственной коме. Так что Андрюха – единственный носитель исторических знаний, способный соотнести их со стремительно меняющейся реальностью.
Впрочем, я забегаю вперед. Прежде чем ехать в Санкт-Петербург, нам – всем нам, включая и Великого князя, – надо порешать пару незаметных пустяков. Например, что делать с засевшей возле Евпатории армией, а также обезопасить Крым от новой экспедиции англичан, которые наверняка копят сейчас силы в Варне? Все это, по самым осторожным прикидкам, потребует не меньше полутора месяцев. А уж тогда, тогда…
Как там говорили мудрые люди? «Если хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах». Сдается мне, неведомый бог-покровитель хронофизики животики надорвал, слушая мои умопостроения…»
IV
Севастополь.
30 сентября 1854 г.
Попаданцы
Церковь Архистратига Михаила (невысокое прямоугольное здание с двускатной кровлей, фронтоном, украшенным непритязательной колоннадой, и крошечной маковкой на коньке крыши) терялась на фоне громады недостроенного Никольского собора. Она была возведена в 1846 году как временная адмиралтейская церковь и, пока строился собор, имела статус гарнизонной, главного храма севастопольских моряков и военных.
Владыка Иннокентий, митрополит Херсонский и Таврический (в миру Борисов Иоанн Алексеевич) примчался на перекладных из Симферополя сразу, как только до него дошли слухи о явленном чуде Господнем. Приехав, он встретился с единственным среди «потомков» священником – с отцом Исидором, алмазовским батюшкой. И благодарственный молебен по случаю победы при Альме они служили вместе.
Служба шла уже второй час. Было душно, пахнущий ладаном и воском дым от кадил плавал над толпой прихожан густыми синими слоями. Тесное помещение не могло вместить всех желающих, и на улице собралась толпа – в основном матросы и солдаты севастопольского гарнизона. Из распахнутых дверей храма неслись могучие раскаты баса диакона, и в такт «Господи, благослови рабы твоя…» вздрагивали огоньки свечей в руках прихожан.
– Господи Боже наш, сильный и крепкий в бранех, смиренно молим Тя: прими оружие крепости Твоея, восстань в помощь нашу, и подаждь христолюбивому воинству нашему, на супостата победу и одоления, молим ти ся, услыши и помилуй.
Вседержителю Царю и Господи, Твоею вседержавною силою оружие супостат наших и козни сокруши, и дерзость их низложи, победу на ня и одоление рабом твоим даруя, молим ти ся, вседержавный Царю, услыша и помилуй. Простри руку свою свыше, Господи, и коснись сердец врагов наших, защитниче…
Ни Сергей Велесов, ни Андрей Митин не были ревностными христианами. Можно смело сказать, что в жизни обоих религия вообще не играла сколько-нибудь заметной роли. Оба могли порассуждать о философских аспектах Творения, охотно поддержали бы беседу о культурной или исторической роли христианства – но и только. Нет, они не были совсем уж атеистами и допускали в той или иной форме существование неких Высших сил, но это была «вера от ума», неистребимый отпечаток детства и юности, прошедших в 70–80-х годах XX века. Возможно, дело в том, что не случилось в их жизни того прикосновения к истине, встречи с Богом, после которого человек только и удивляется – как же он раньше жил, не имея представления о горнем свете, наполнившем теперь его существо?
Но сегодня пробрало и этих язвительных скептиков, выросших на книгах Лема, Ефремова, Стругацких, на непреклонном и во многом наивном атеизме советской эпохи. После окончания службы оба отмалчивались, так что их спутники, фон Эссен и прапорщик Лобанов-Ростовский, недоуменно переглядывались и пожимали плечами – что случилось с обычно словоохотливыми «потомками»?
* * *
Катер с «Адаманта» ожидал возле белых, сложенных из инкерманского камня, ступеней Графской пристани. Главстаршина, увидев спускающихся к воде офицеров, коротко вякнул ревуном в знак готовности и встал у сходней, готовый принять пассажиров. Андрей немного отстал – внимание его привлек мужчина, устроившийся возле бокового парапета лестницы.
Профессия незнакомца не вызывала сомнений: мольберт, карандаши, бювар на складном табурете с головой выдавали род занятий владельца. Художник заканчивал набросок – Андрей увидел едва намеченные контуры боевых кораблей. Прямо напротив колоннады стоял во всей своей красе «Алмаз»; за ним «Адамант», с заостренным форштевнем и путаницей антенн на рубке. Замыкал строй пароходофрегат «Владимир», на заднем плане тянулся к небу лес мачт боевых парусников. Велесов поднял глаза на художника. Острый, как пила, профиль, чуть горбатый нос, пышные, вразлет, бакенбарды…
– Добрый день, Иван Константинович! – поприветствовал его подошедший Эссен. – Решили запечатлеть для истории наши кораблики?
Это же Айвазовский, опешил Андрей. Ну конечно, живописец Главного морского штаба, самый успешный маринист России никак не мог обойти вниманием явившуюся из будущего эскадру!
А художник уже беседовал с Эссеном и прапорщиком:
– Был бы крайне признателен, если бы вы помогли мне посетить один из ваших замечательных кораблей. Как только я увидел их в гавани, с тех пор только и думаю, как бы подняться на борт. Хотел обратиться к Павлу Степановичу, но он, вот несчастье, ранен…
– С удовольствием предоставим вам эту возможность, – расшаркивался Эссен. – Да вот, чего откладывать – прямо сейчас и поехали. Вон наш катер у пристани!
– Только учтите, командир крейсера будет уговаривать вас написать картину для кают-компании! – вставил прапорщик. – А он, должен предупредить, весьма настойчив. Пока не согласитесь – он вас с «Алмаза» не отпустит!
– Три корабля из трех времен, – негромко произнес Велесов. Он тоже рассматривал мольберт. – Сто шестьдесят лет от бом-брамселя до фазированной антенной решетки. Нарочно не придумаешь, верно, Дрон?
Андрей кивнул. Он ясно видел на холсте прозрачное зеленоватое море, бездонное крымское небо, такое узнаваемое на полотнах Айвазовского. А в центре, один за другим, три корабля. Черный с белыми колесными кожухами пароходофрегат, выкрашенный шаровой краской крейсер, яркий, бело-синий сторожевик. За ними, на фоне берега – грозная шеренга нахимовских линкоров.
Часть вторая. Самый главный день
Глава первая
I
Пароход «Улисс».
30 сентября 1854 г.
Капитан-лейтенант Белых
Где должен находиться предводитель каперов в перерыве между лихими абордажами и перестрелками с вражескими фрегатами? Конечно, на шканцах, рядом с загорелым, босоногим молодцом рулевым – стоять, обозревая горизонт в медную, покрытую патиной, подзорную трубу да подбадривать солеными шуточками матросов. Или заниматься еще чем-то, столь же подходящим к образу. Но уж точно не валяться, закинув руки за голову, на грот-люке, предаваясь размышлениям и наблюдая, как пробегают по небу и тают вдали павлиньи плюмажи облаков…
Пароход бойко шлепает на зюйд-вест вдоль побережья. Давно остались за кормой Одесса, днестровский лиман с Аккерманом и солоноватое мелкое озеро Алибей, отделенное от моря длинной, узкой песчаной пересыпью, и легкий теплый ветерок как нельзя лучше располагает к отдыху и расслабухе.
Рядом на краю люка устроился Иван Калянджи – восемнадцатилетний болгарин, которого дядя Спиро привел на «Улисс» за несколько часов до выхода в море. «Этот нэарэ[11] добрый воин! – отрекомендовал он новичка. – При Силистрии был волонтером. В июне, когда русские ушли из Валахии, – сильно заболел, думали, не жилец. Но слава Николе-угоднику, выходили, привезли в Одессу лечиться. Теперь поправился, опять османа бить хочет! Возьми его, кирие, не пожалеешь!»
Капитан-лейтенант долго не раздумывал: парень хоть с виду и типичный интеллигент, но все же был в армии, в строевых частях – не то что его брательник, Петр Калянджи, просидевший при штабе…
Тем более что дядя Спиро, понизив голос, сообщил: отец юноши, Стоян Калянджи, еще в войну 28–29-го годов воевал на стороне русских против турок и даже получил за храбрость орден. Сейчас он занимается при штабе Горчакова организацией болгарских добровольческих чет и главное – заведует болгарской разведкой. «Большой человек! – говорил дядя Спиро, наставительно подняв узловатый палец. – Очень большой человек, болгары сильно его уважают. Я, кирие, хочу со старшим Калянджи знакомство свести, а этот нэарэ мне поможет!»
Это был аргумент, против которого не поспоришь, и Ваня Калянджи занял место в команде «Улисса». Его приписали к абордажной команде, и теперь, в промежутках между судовыми работами, тюрморезовские казачки вколачивали в юного болгарина пластунские ухватки.
Сынок начальника болгарского ГРУ только что сменился с вахты – уперся локтями в колени и дремлет, опустив на руки голову, всю в угольно-черных кудрях. Дядя Спиро стоит у подветренного борта и прислушивается. Эти несколько дней трудно дались и пароходу, и старому греку, а потому он нет-нет да и замрет в полной неподвижности: то вглядывается в горизонт, то пытается уловить опасный скрежет в ровных шлепках гребных колес, то слушает музыку корабля – поскрипывание набора, шорох туго натянутого стоячего такелажа, тросов, плеск воды под форштевнем. Все эти звуки, ничего не говорящие уху обитателя суши (мало ли что там может скрипеть?), для старого черноморца столь же красноречивы, как стук сердца в стетоскопе для опытного терапевта.
* * *
Везение кончилось через двенадцать часов после того, как «Улисс» покинул Практическую гавань. С городом попрощались при легком утреннем бризе, но уже к трем склянкам небо налилось свинцовой мутью, предвещая недоброе. Небо темнело на глазах; от облаков отрывались клочья, верховые ветра несли их на ост. Дядя Спиро тревожно хмурился: «Вернемся в Одессу, кирие[12], переждем, большая буря идет!» Белых совсем было согласился со старым греком, но посмотрел на Лютйоганна, сосредоточенного, молчаливого, – и отрицательно покачал головой.
Шквал налетел с норд-веста, со стороны берега. Волны пенились и клокотали, пену срывало с гребней и швыряло в лица людям на палубе. «Улисс» содрогался под ударами стихии; слабенькая машина не выгребала против ветра, пароход то и дело разворачивало лагом к волне, и тогда от плиц летели щепки. Железный каркас колеса смялся, задевал за обшивку, откалывая куски досок.
К пяти склянкам «Улисс» окончательно попал в цепкие объятия шторма. Волны, окантованные поверху рваным кружевом пены, обрушивались на него с регулярностью метронома и мощью стенобитного тарана. Судно черпало носом, подветренный правый борт уходил в воду так, что захлестывало целиком кожух колеса. Кубрик залило водой, его обитателям пришлось перебраться под полуют. А смятое колесо все сильнее курочило борт, и прекратить это не было никакой возможности – тогда судно окончательно превратилось бы в игрушку стихий.
Так бедовали двое суток. «Улисс» снесло далеко на ост, к острову Березань, к Кинбурнской косе. Утром третьего дня машину застопорили. Отдали плавучий якорь, но дело оборачивалось скверно: до подветренного берега с камнями и коварными песчаными отмелями оставалось меньше мили.
И тут шторм прекратился. Кто еще держался на ногах – выбрались наверх и принялись за исправление повреждений. Вместе со стуком молотков, визгом пил над палубой носились молитвы Николаю-угоднику и специфические речевые конструкции, свойственные морякам любой эпохи.
Больше всего хлопот было с поврежденным гребным колесом. С помощью чисто российских инструментов – кувалды, лома и какой-то материи – за сутки выправили погнутый каркас колеса, заменили разбитые плицы, залатали размочаленную обшивку. Задул норд-ост, и Капитанаки (несколько растерявший за время шторма самоуверенность) предложил поставить в помощь машине паруса. На обрубок мачты подняли прямой грот, вздернули стаксель. Ход сразу подскочил до восьми узлов. Дядя Спиро улыбался во всю свою морщинистую физиономию, и даже Лютйоганн скупо похвалил судно и усердие команды.
Одессу миновали ночью. Белых порадовался, что никто на борту не заикнулся о том, чтобы зайти и починиться. Даже дядя Спиро не настаивал – «дороги не будет», – сказал он и направил «Улисс» на зюйд-вест, держась милях в трех от береговой черты.
Связь и радиолокацию капитан-лейтенант повесил на Змея. Мичман Кокорин полдня проторчал на грот-марсе, подправляя потрепанное штормом хозяйство, пока не отрапортовал, что все в порядке. Японское качество не подвело: «Фуруна» исправно рисовала на мониторе и береговую черту, и облачный фронт, и пятнышки рыбачьих шаланд, выбравшихся после шторма на промысел.
* * *
Белых, притомившись разглядывать небо, приподнял голову и покосился влево. Гринго, Вий и Карел сидели у мачты на перевернутых бочонках и выполняли очередное распоряжение Лютйоганна. Немец, вполне освоившийся в роли шкипера, взялся подтягивать дисциплину – и делал это испытанным армейским способом, следя, чтобы ни у кого на борту не оставалось ни единой свободной минуты. Благо дел хватало – после шторма повсюду требовались мелкий ремонт, умелые матросские руки.
Но и тем, кто не владел искусством судовых работ, бывший капитан субмарины UB-7 не позволил предаваться праздности. Казачки Тюрморезова, матерясь по адресу «нерусского немца», скоблили и смазывали салом запасные блоки. Спецназовцев Лютйоганн заставил вытащить и протереть газовой смолой якорную цепь, а когда это был сделано – удумал такое, что всякого повидавший Белых счел флотской разводкой вроде продувания макарон или заточки якоря.
А что можно подумать, если клятый тевтон распорядился вытащить на палубу ящик с обшивочными гвоздями, перебрать и каждый – КАЖДЫЙ! – отдраить, покрасить суриком и развесить для просушки? Вий, услыхав о таком издевательстве, взбледнул с лица и так оскалился, что Белых забеспокоился за жизнь обер-лейтенанта.
Читать бесплатно другие книги:
