Крымская война. Соратники Батыршин Борис
Лютйоганн же, ничуть не смутившись, разъяснил нерадивцам смысл задания – если гвозди не уберечь от ржавчины, то они, попав в обшивку, проржавеют окончательно и вывалятся, а древесина вокруг отверстия будет гнить. Так что двое бойцов, матерясь вполголоса, перебирали гвозди, скоблили их суконкой с мелким песком и по одному окунали в банку с корабельным суриком. А третий нанизывал «продукт» на длинный шпагат, растянутый между грот-мачтой и леером, подстелив ветошь, чтобы не закапать палубу суриком.
– Командир, радио с «Владимира»!
Змей высовывался из радиорубки – сооружения из реек и парусины, похожего на курятник. Радиорубка приткнулась между колесными кожухами, хоть как-то защищавшими от ударов волн. Предыдущую начисто слизнули волны; слава богу, незаменимую аппаратуру предусмотрительно убрали под палубу.
– Иду! – отозвался капитан-лейтенант и поглядел на часы. По расписанию сеанс связи только через тридцать семь минут. Что там у них стряслось, что понадобилось выходить в эфир в неурочное время?
II
Пароходофрегат «Владимир».
30 сентября 1854 г.
Андрей Митин
– Привет, каплей! Как жизнь пиратская?
– Вашими молитвами, майор. Починились, ползем полегоньку.
Голос то и дело перекрывался треском атмосферных помех.
– Что у вас там за новости? Наваляли французам?
– Как могли. Линейную эскадру уполовинили, армию загнали на плацдарм, в мешок. Сейчас сидят и думают горькую думу. Скоро, надо полагать, лошадей жрать начнут.
Из динамика раздался ехидный смех:
– Лошадей, говоришь? Вот будет срам для Легкой бригады! Вместо того чем героически издохнуть от русской картечи, превратиться в конных по пешему. Кардиган удавится от ярости!
– Пока у них там только адмирал Гамелен застрелился. Не вынес, понимаешь, позора… Вчера казаки пленного приволокли, так он много чего интересного порассказал. Англичане с французами, что ни день, хлещут друг друга по мордам; лаймы орут, что лягушатники струсили и сбежали после первых выстрелов, а те в ответ костерят их по такой-то матери за предательство – зачем, мол, английская эскадра с полпути в Варну вернулась? Дело до того дошло, что Сент-Арно поставил сардинцев порядок в лагере наводить, прикинь!
– Сардинцы – это, кажется, итальянцы? – Расстояние и помехи не могли скрыть изумление в голосе Белых. – И что, наглы с лягушатниками им подчиняются?
– Подчинишься, если Сент-Арно приказал зачинщиков драк расстреливать! Кстати, мы скоро встретимся – наш отряд выходит в крейсерство на линии Варна – Босфор. Корнилов поставил старшим Бутакова, а сам перебрался на «Императрицу Марию». Нахимов ранен, и раньше, чем недели через три, не поднимется, над ним сейчас шаманят Пирогов и наш медик. Даст бог – выкарабкается адмирал. Они, кстати, и за Груздева взялись: переправили его с «Адаманта» в госпиталь, авось что и получится…
– Авось, небось, да накоси выкуси… – вздохнул Белых. – Три кита расейского мироощущения… Андрюх, ты правду скажи – есть шанс, что проф в себя придет и домой нас вернет? Просто хочется понимать, на что рассчитывать. Да и ребята спрашивают…
Андрей молчал. Что он мог ответить?
– Ясно… – отреагировал на затянувшуюся паузу динамик. – Ладно, будем действовать по обстановке. Что ты там говорил насчет крейсерства?
– Да вот, решили, что пришла пора немного попортить кровь англичанам. А заодно выяснить, что они там, в Варне, затевают. И для вас есть задание: погоняйте турецких каботажников в районе Констанцы, хоть на юг глядеть меньше будут. Мы под шумок и выйдем в район.
– А не похрен? – хмыкнул Белых. – С радаром вы любой дозор обойдете!
– То-то ж и оно, что нет. «Адамант» остается обеспечвать связь и держать блокаду Евпатории. Пока он там – ни в бухту никто не проберется, ни оттуда не сбежит. Вон третьего дня французский шлюп попытался ночью уйти, так Никитка его засек, навел «Алмаз». Даже снарядов тратить не пришлось – причесали шканцы из пулемета, лягушатники белый флаг и выкинули.
– То есть пойдете без локатора и авиаразведки? – уточнил Белых. – Хреновенько…
– Локатора точно не будет, это вам на «Улиссе» лафа. А воздушная разведка есть: «Херсонес» переделали в авиатендер, так что у нас аж две этажерки. Авиаторами командует Эссен – отличный, кстати, мужик, скоро познакомишься.
– Это каждый раз спускать на воду и ждать, пока взлетит? – Голос Белых был полон скепсиса. – Не, ну не жлоб ли Кремень? Мог бы вам Леху с «Горизонтом» отстегнуть, нафига он в блокаде? Много вы навоюете с этажерками!
– Немецкий рейдер «Вольф» во время Первой мировой в Тихом океане очень даже неплохо навоевал. А Черное море поменьше будет. Конечно, с беспилотником оно способнее, но Фомич ни в какую – нужен, и все! Да и Кремень уперся.
– Еще бы! Чтобы наш кап-два корабельное имущество отдал? Только не понимаю, зачем им беспилотник? Плацдарм можно и с летающих лодок рассмотреть…
– Да понимаешь, не хотят они устраивать штурм. Подтянут из Севастополя тяжелые мортиры и раскатают с закрытых позиций. Для корректировки «Горизонт» – в самый раз, это тебе не допотопная «эмка»!
Несколько секунд рация молчала. Когда Белых снова заговорил, голос у него был недовольный:
– Ну и на кой нужны эти мортиры? Врезать шрапнелями, всяко больше толку, чем от чугунных бомб. Слушай, майор, что у вас там творится, а? То Кремень с Фомченкой сопли две недели жевали: «вмешиваться не вмешиваться», то какие-то поддавки затеяли. Делов-то: «Алмаз», «Заветный» и «Адамант» втроем всю эскадру могут на дрова разобрать, а армия сама лапки кверху. Но нет – мины какие-то, линейный бой, блокада, мортиры… Делать нечего?
Андрей усмехнулся. За три дня, проведенных на «Адаманте» и «Алмазе», он и не такого наслушался.
– Все бы вам пальбу устроить! Трах-бах, вдребезги-пополам, а что дальше делать – подумали?
– А что? – удивился Белых. – Дальше война закончится.
– А то, что артпогреба не бездонные. Я понимаю, что пять-шесть сто двадцать мэмэ – и все, капец любой здешней посудине. На «Алмазе» их десятков по восемь на ствол, считая шрапнели и бэбэхи, эскадре хватит с лихвой. А потом что – оставаться с пустыми погребами? А если еще одну эскадру пришлют?
– Да с какой стати? Сам же говорил: французы с англичанами в нашей истории из-за потерь под Севастополем хай подняли в парламентах и газетах! А тут – целая эскадра и армия в придачу! Нет, слабо им в коленках…
– Им-то, может, и слабо, – не стал спорить Андрей. – А вот нам как? Согласись, корабли, способные разнести вдребезги любую эскадру, и те же самые корабли, но с пустыми погребами – это, как говорят в твоей любимой Одессе, две большие разницы. Подозреваю, ни Кремень, ни Фомич, ни Зарин не очень-то хотят превращаться в статистов в здешних раскладах. Серега Велесов на совете так и сказал: «Пока есть снаряды, с нами будут считаться. И здешнее начальство, и Петербург. А как закончатся, еще большой вопрос, какое к нам будет отношение».
– Да брось! Мы им войну выиграть поможем, они нам по гроб жизни…
Андрею оставалось только удивляться. Вроде не мальчишка, взрослый, битый жизнью мужик, офицер спецназа. А вот, поди ж ты – иллюзии, хруст французской булки…
– Оказанные услуги быстро забываются. И потом, не забывай: у алмазовцев, что у офицеров, что у нижних чинов, взгляды, по местным понятиям, не просто либеральные, а прямо-таки крамольные. Здесь ведь еще крепостное право, не забыл? А ну, как начнут болтать чего не надо? Уверен, что это обрадует здешних жандармов, да и Государя?
Белых выругался. Эта мысль оказалась для него неожиданной.
– Ладно, будем решать проблемы по мере появления. – Андрей великодушно сменил тему: – Когда, говоришь, «Улисс» выйдет в район Констанцы? Надо бы согласовать действия.
Да, и вот еще что… – вспомнил Белых. – Не наведешь для меня кой-какие справки? Есть при штабе князя Горчакова, – это Дунайская армия, – такой персонаж, Стоян или Цани Калянджи. Занимается добровольцами, лазутчиков-болгар готовит. Понимаю, данные совсекретные, но вдруг?
– Интересный дядечка, – отозвался Андрей. – Попробую разузнать. Тут, знаешь, к секретам отношение такое… своеобразное. А тебе он зачем? Думаешь, переквалифицироваться в речные пираты?
– Нет, тут другое. Дядя Спиро сосватал на «Улисс» его сынка. Парень толковый, храбрый, турок до дрожи ненавидит. Вот я и подумал – неплохо бы справки о его бате навести. Мало ли, пригодится?
III
Авиатендер «Херсонес».
1 октября 1854 г.
Реймонд фон Эссен
Такой авиаматки Реймонд фон Эссен еще не видел. Хотя повидал он их немало – его стаж морского летчика превышал три года, пришлось послужить на всех черноморских гидротранспортах, пройти стажировку на балтийской «Орлице», общаться с французскими морскими летчиками, летавшими с «Ла Фудра» во время Дарданелльской операции. Но чтоб такое?!
Велесов, предложивший переоборудовать «Херсонес» в авиатендер, рассказывал об опытах с речными авиатендерами на Волге. В общем-то ничего мудреного: взяли баржу, из числа тех, что возили нефть с бакинских промыслов, срезали нефтеналивные трубы и мачты, добавили дощатые слипы и лебедки для подъема и спуска аппаратов. На одной из барж даже соорудили приспособление, позволявшее подтапливать корму, чтобы проще было работать с гидропланами.
Эссен этим заинтересовался, тем более что на «гидробаржах» базировались те же летающие лодки конструкции Григоровича, что состояли в авиаотряде. Но уж очень не походил черноморский пароходофрегат на волжскую лоханку!
Во-первых, колеса. В середине корпуса над палубой громоздились приплюснутые горбы кожухов, скрывавших колеса, – решетчатые конструкции из железных балок с деревянными плицами. Между кожухами высились тонкая труба и мостик. Во-вторых, «Херсонес» нес парусное вооружение барка – рангоут пришлось убрать, а по бортам установить кран-балки.
И в-третьих, пароходофрегат имел довольно высокий надводный борт, не чета баржам, таскавшимся по Волге да в прибрежных водах Каспия, и имелось опасение, что деревянный настил изрядно попортит центровку.
Опасения оказались напрасными. Легкие конструкции и уж тем более невесомые «эмки» можно было не брать в расчет, лишившийся части артиллерии и мачт, «Херсонес» даже выиграл в остойчивости. А вот от былого изящества не осталось ни следа – авиатендер мог теперь считаться самым уродливым кораблем Черноморского флота.
От колесных кожухов до оконечностей протянулись сплошные настилы, которые Велесов именовал на английский манер – «флайдеками». Для того чтобы вместить гидропланы, «полетные палубы» пришлось выводить за габариты корпуса и подкреплять деревянными раскосами. Большую часть «флайдеков» занимали похожие на сараи ангары – без них первый же шторм покончил бы с хрупкими аппаратами. Поначалу ангары хотели сделать разборными, из досок и парусины, но вовремя отказались от этой затеи: черноморские ветра вмиг разнесли бы времянки вместе с драгоценным содержимым.
После переделок «Херсонес» приобрел чудовищную парусность, и становиться лагом к сколько-нибудь сильному ветру теперь не рекомендовалось категорически. Управляемость тоже испортилась, зато гидропланы получили надежные укрытия: стены ангаров, обшитые тиковыми досками (их ободрали с палуб старого линкора «Султан Махмуд»), уверенно противостояли ударам штормовых волн.
Из артиллерии на «Херсонесе» оставили одну-единственную 24-фунтовую карронаду. Она играла роль сигнального орудия – ни о каком бое даже с мелкими кораблями и речи быть не могло. К авиатендеру на постоянной основе приписали его бывшего близнеца, «Одессу». Единственной ее задачей в предстоящей операции станет оказание посильной помощи и, при необходимости, защита уникальной боевой единицы. Для этого на «Одессу» воткнули снятый с «Заветного» пулемет. Опыт погонь за французскими пароходофрегатами показал: «Максим» на тумбовой установке – достаточно действенное в морском бою оружие. Его очереди способны на большой дистанции смести с палубы и орудийную прислугу, и офицеров, не доводя дело до артиллерийской дуэли.
Остальное вооружение искалеченного миноносца переставили на «Владимир», и теперь флагман Бутакова, кроме собственной артиллерии (два 10-дюймовых, три 68-фунтовых, четыре 24-фунтовых пушко-карронады, две 24-фунтовые карронады), нес две 75-миллиметровые пушки Канэ и пулемет. Работы велись «ударными темпами», как говорили гости из XXI века. Если бы не их электрический инструмент, переносные сварочные аппараты и прочие приспособления, облегчавшие работу, ни за что не удалось бы уложиться в два дня. Зато теперь «Максим» стоял на боевом марсе грот-мачты, откуда он гарантированно доставал шканцы и опер-деки высокобортных линейных кораблей.
Кроме пулемета, на марсы подняли прожектора с «Заветного» – отряд готовили к ночному бою. Бутаков разделил корабли на две группы: в первую вошли «Владимир», наспех отремонтированный «Громоносец» и «Крым», во вторую – «Морской бык», «Бессарабия» и трофейный «Вобан». Имея нарезные орудия, прожектора и радиосвязь, капитан-лейтенант получал два могучих кулака, способных сокрушить любое сопротивление. Глазами отряда служили гидропланы с «Херсонеса».
Фон Эссен помнил дискуссии по поводу состава крейсерского отряда. Корнилов настаивал на том, чтобы вместе с пароходофрегатами Бутакова к турецким берегам направился «Алмаз» или «Адамант», – вице-адмирал хотел иметь козырь, способный побить любую ставку Королевского флота. Но Велесов, Зарин и генерал Фомченко твердо стояли на своем: «Адамант» нужен для связи и разведки, «Алмаз» же – резерв, к которому следует прибегнуть лишь в крайнем случае. Да, неприятельская эскадра ослаблена, но ведь и Черноморский флот тоже понес серьезные потери! Неизвестно, какую шутку способен выкинуть преемник Гамелена граф Буа-Вильомэз, имеющий репутацию одного из лучших командиров французского флота, а «Алмаз», если что, в одиночку способен переломить ход любого сражения.
IV
Севастополь, Морское собрание.
1 октября 1854 г.
Сергей Велесов, попаданец
Великий князь прибыл на совещание прямо из-под осажденной Евпатории. Прибыл с ветерком – Эссен лично доставил его на гидроплане. Особой спешки не было, хороший кавалерист мог покрыть это расстояние меньше чем за сутки верхом, меняя лошадей. Но мы уже договорились о том, как будем обрабатывать Великого князя, и полет входил в программу первым пунктом.
От Графской пристани, куда летающая лодка подрулила с шиком, вызвав бурю восхищения зевак, до Морского собрания ехали в экипаже. Умница Лобанов-Ростовский побеспокоился обо всем заранее: пассажира извлекли из кабины два дюжих матроса и усадили в пролетку, не дав прохожим заметить блуждающий взгляд и необычно бледную физиономию царского отпрыска. И в здание Морского собрания Николай Николаевич вступил своими ногами – правда, колени его слегка подгибались, а в движениях угадывалась некоторая судорожность. Добравшись до библиотеки, он рухнул в кресло и обеими руками вцепился в большую кружку с крепчайшим чаем. На рюмку коньяка даже не взглянул. Адъютанты, ожидавшие патрона здесь, недоуменно переглянулись: Великий князь, обычно скрупулезно следующий лейб-гвардейскому этикету, не только не отстегнул палаш, но даже не снял кожаный летный шлем – только очки-консервы сдвинул на лоб.
Я усмехнулся – уголком рта, чтобы никто, упаси бог, не заметил. Вид у Николая Николаевича был непередаваемый.
– Болтало на подлете к городу, – шепнул подошедший Эссен. – Он, бедняга, уж как крепился, а все одно не выдержал, два раза за борт травил.
Как бы наша затея не обернулась своей противоположностью, забеспокоился я. Измученный перелетом Великий князь может воспылать недоверием к технике во всех ее проявлениях…
Опасался я зря. Отличная физическая форма и опыт морских путешествий сделали свое дело: после двух кружек чая и легкого завтрака, состоящего из омлета с зеленью (от жаркого августейший гость отказался с подозрительной поспешностью), совещание началось.
Все уже были в курсе последних новостей: радио доставило их куда быстрее гидроплана. Французский сержант, сдавшийся ночью казачьему разъезду, в числе прочего, поведал, что лорд Раглан держит при себе каких-то загадочных штатских. В лагере ходят слухи, что эти двое бежали из Севастополя на захваченной крылатой лодке, и теперь их допрашивают, чтобы найти способ бороться с воздушной угрозой.
Первым слово взял князь Меньшиков:
– Это неприятное известие, господа. Ваши корабли сами по себе большая сила, но они стократ важнее как средство, сдерживающее наших врагов! Признаться, я не был согласен с его высокопревосходительством (кивок в сторону Фомченко, на который тот ответил сдержанным полупоклоном) и господином Велесовым (это уже мне, но без прежнего пиетета), когда они советовали пореже применять артиллерию новых кораблей. Вынужден признать: вы были правы. Неприятель всего несколько раз сталкивался с ее мощью и возможностями летательных машин, мало что о них знает и наверняка преувеличивает опасность! Но теперь есть кому подробно все разъяснить…
– Вот именно! – Николай Николаевич пришел в себя и успел избавиться от палаша и пилотских аксессуаров. Естественный цвет лица сменил прежний зеленоватый оттенок, и Великий князь вновь чувствовал себя уверенно. – Эти двое могут спутать нам расчеты. Я слыхал об одной карточной игре, весьма популярной в Северо-Американских Штатах. Там есть понятие «блеф» – это когда игрок делает вид, что у него на руках выигрышная комбинация, и поднимает ставки, вынуждая партнеров бросить карты. Но это лишь в том случае, если никто не знает, что у него на самом деле. Стоит правде открыться – блефу конец. Противник сумел заглянуть в наши карты, и если он сделает правильные выводы…
– Это не так-то легко госпо… простите, Ваше Высочество! – непочтительно встрял Фомченко. – Чтобы составить внятную картину, англичанам придется долго допрашивать Фибиха, а потом проанализировать полученные сведения. Тем более он, кажется, ранен?
– И все равно, слишком большой риск, – покачал головой Николай Николаевич. – Я думаю, надо как можно быстрее покончить с плацдармом, пока беглецов не вывезли в Варну. Сейчас неприятель не представляет себе наших истинных возможностей, а значит, многократно их преувеличивает. Но стоит вашему доктору подробно все рассказать… он ведь хорошо осведомлен, не так ли?
– Так, – кивнул командир «Алмаза». Он присутствовал на совещании вместе с Кременецким и командиром искалеченного миноносца. – Фибих, хоть и штафирка, клистирная трубка, – извините, Ваше Высочество, вырвалось, – а на «Алмазе» прослужил больше года. К тому же он сам авиатор, в технике разбирается. Об «Адаманте» и ваших хитрых штучках не знает, но все, что касается наших кораблей, – изложит в деталях, не сомневайтесь!
– Вы позволите мне высказать некоторые соображения, господа?
Голос капитана второго ранга Кременецкого был, как всегда, сух и невыразителен. На общих с севастопольцами и алмазовцами совещаниях он предпочитал отмалчиваться, вступая в разговор, только когда дело касалось «Адаманта». Вопросы стратегии и тем более политики наш кап-два охотно спихнул на Фомченко.
– Если я правильно понял, вы, Ваше… м-м-м…
Высочество, предлагаете скорее штурмовать плацдарм, чтобы не допустить утечки сведений?
Великий князь согласно наклонил голову.
– Я предлагаю не столь радикальный вариант. На «Адаманте» есть группа ОМРП СпН Черноморского флота. Это отдельный морской разведывательный пункт специального назначения, особое подразделение для проведения разведки и диверсий. Всего – десять человек; правда, пятеро сейчас выполняют специальное задание, но остальные на борту. Предлагаю использовать их по прямому назначению.
– Точно! – воскликнул Фомченко. Мне показалось, что он едва не хлопнул себя по лбу на самый плебейский манер. – Эх, жаль, Белых нет… кто там у тебя ими командует?
– Старший лейтенант Маликов, – ответил Кременецкий. – Отличный офицер, самые лучшие характеристики…
– Погодите, господа офицеры, – перебил Великий князь. – Как я понял, вы хотите послать в неприятельский лагерь лазутчиков?
– Не просто лазутчиков, князь! – ответил Фомченко. Теперь генерал широко улыбался. – Пятеро спецназовцев – да они там все на уши поставят, а Фибиха приволокут, не попортив упаковки! Только им нужен кто-то, владеющий обстановкой, и, если можно, языками. А то прихватят в суматохе не того, потом снова придется идти. А время, как вы сами сказали, дорого…
Я увидел, как во взгляде сидящего в сторонке Лобанова-Ростовского вспыхнула надежда.
– Я знаю подходящего человека, това… господин капитан второго ранга.
Кременецкий кивнул:
– Что ж, тогда я, с вашего разрешения, отправлюсь на корабль. Надо поставить задачу группе и определиться, как доставить их к месту. И кстати, кого вы предлагаете, Сергей Борисович? Надо познакомить его с личным составом, пусть присмотрятся – а вдруг не подойдет?
Я покосился на прапора – он насторожился и теперь пожирал меня глазами.
– Не сомневайтесь, Николай Иванович, подойдет. И языки знает, и физически подготовлен не хуже наших Рэмбо, и оружием владеет превосходно. Прапорщик Лобанов-Ростовский, пилот-наблюдатель; успел отличиться, командуя при Альме пулеметной ротой. Помните сводку? Это он устроил такой разгром зуавам. И принца Наполеона в плен взял вместе с Вашим Высочеством, разумеется. – Я поклонился в сторону Великого князя.
– Костя, покажитесь, не стесняйтесь. Не гимназистка, чай…
Глава вторая
I
Пароход «Улисс».
2 октября 1854 г.
Игорь Белых, капер
Оплывшая сальная свечка коптила перед образом святого Николая. Дядя Спиро держал открытой дверь «шкиперской» – крошечного курятника на полубаке, где он позволял себе прикорнуть на часок-другой между вахтами. Белых замечал, как члены команды «Улисса» – и греки, и казачки, даже его спецназовцы, – крестятся, пробегая мимо. Святой покровитель судна, иначе нельзя! Капитан-лейтенант думал, что старик Капитанаки подберет на эту высокую должность сугубо греческого святого, но дядя Спиро обстоятельно объяснил: «На вапоре[13] всякие люди есть – русские, греки, болгарин, даже немец. Святого Николая все знают, всем он в соленых волнах заступник, за всех молитвенник!» Белых не был уверен, что лютеранин Лютйоганн почитает хоть каких-то святых, но спорить не стал. Старику виднее.
Дядя Спиро учил Ваньку Калянджи бросать лаг. Белых лениво наблюдал, как парень закидывает подальше треугольную дощечку и, шевеля губами, считает узлы на сбегающем с деревянной вьюшки лаглине. Сколько насчитает за полминуты – такова и скорость в узлах.
Время засекали по маленьким песочным часам. Вместе с вьюшкой лага они составляли половину навигационных инструментов «Улисса»; еще был хромой, зеленый от старости латунный циркуль, позаимствованный из допотопной штурманской готовальни (Белых разглядел на его ножке полустертое клеймо гамбургского мастера и год выпуска, 1743-й), и десятифутовый лот. Этот нехитрый инструмент помогал старику Капитанаки определяться с удивительной точностью. Грек подолгу рассматривал образец грунта, прилипший к салу, вмазанному в донце лота, нюхал его. Потом вытаскивал складной нож, аккуратно срезал «пробу» и выкладывал на люк. Пять-шесть таких «образцов» – и, немного пожевав губами, дядя Спиро безошибочно определял положение судна.
Белых уже три дня наблюдал за этим священнодействием. Стоял мертвый штиль, на море лег густой туман, пароход по-черепашьи полз вдоль близкого берега. Доверять картинке на экране «Фуруны» старик отказывался категорически. Белых извлекал из ящика, оббитого от сырости медью, старую засаленную карту, находил похожий контур береговой линии и изумленно качал головой: за три дня дядя Спиро не ошибся ни разу!
Лютйоганн, не разделявший скептического отношения грека к электронике, предлагал двигаться в трех-четырех милях мористее. Но дядя Спиро и слушать не хотел: «туман, штиль, турок к берегу жмется, здесь ловить его будем!» И снова оказался прав – на экране то и дело вспыхивали отметки от мелких посудин. По большей части это были рыбачьи шаланды, попадались и каботажные суда, ходившие между Варной и Констанцей. Их ловили и обыскивали. До стрельбы не дошло ни разу: перепуганные турки и греки, из которых в основном и состояли команды, не помышляли о сопротивлении. Капитанаки с Тюрморезовым просматривали судовые бумаги, беседовали со шкипером. Порой для допроса привлекали молодого Калянджи – парень отлично знал турецкий и к тому же демонстрировал остроту ума, полезную в ремесле дознавателя. Белых, не понимавший ни слова, осматривал груз (пшеница, овес, ячмень, мешки с мукой, солью, бочонки с маслом или соленой рыбой). Когда допрос заканчивался, консилиум в лице Белых, Капитанаки и Лютйоганна принимал решение относительно судьбы приза. Тут было три варианта: если груз представлял коммерческий интерес, на «трофее» поднимали русский трехцветный коммерческий флаг, сажали пару-тройку одесских греков, устрашающе увешанных тесаками и пистолетами, и под их присмотром пленные матросы уводили судно в Одессу.
Если добыча не представляла особой ценности, то по команде дяди Спиро дюжие молодцы с «Улисса» прорубали топорами днище обреченной посудины, и через четверть часа она пускала пузыри под горестные вопли выгребающей к берегу команды.
Тюрморезов кровожадно предложил приканчивать хотя бы шкиперов, но Белых не одобрил – не хотел отягощать карму ненужным душегубством. Таких пленников держали в трюме парохода, в специально отгороженном загончике.
За три дня сумели изловить восемь турецких посудин. Две после осмотра отпустили, поскольку они были полны пассажиров, насмерть перепуганных румын, татар, турок, женщин, детей. Еще две утопили, остальные отправились в Одессу, и теперь новоявленные джентльмены удачи подсчитывали грядущие барыши – команде полагалась существенная доля призовых денег.
* * *
Белых устроил Фро в каюте, ранее принадлежавшей капитану «Саюк-Ишаде». Это было единственное по-настоящему удобное помещение на пароходе, и капитан-лейтенант занял его без малейшего зазрения совести, предоставив остальным своим спутникам трюмы и кубрик. Сам же вместе со спецназовцами устроился в надстройке под мостиком, между колесными кожухами. «Непрерывное «шлеп-шлеп-шлеп» широких плиц об воду было здесь особенно громким и поначалу сильно раздражало. На пароходе некуда деваться от механических звуков: пыхтения паровой машины, скрипа гребных колес, клокотания пара в медном котле, до половины торчащем из палубы. Это сооружение вызывало у Белых оторопь – он много читал о взрывах пароходных котлов.
Ганс Лютйоганн разделял опасения спецназовца, а вот членов машинной команды ничуть не смущала ненадежность этого шедевра стимпанка. Вот что значит технический прогресс – представления о безопасности, что у Белых, что у немца, разительно отличаются от принятых в середине XIX века.
* * *
Фро встретила его, как и подобает пиратской подруге, в окружении атрибутов их нового ремесла. Ефросинья Георгиевна Казанкова, любимая племянница графа Строганова, устроилась на широкой кровати посредине капитанского салона. Слева от ложа, на тумбочке, возлежал огромный револьвер «Кольт № 2» тульского производства, а рядом с ним – карманный капсюльный пистолетик с перламутровой рукояткой и поворотным блоком из пяти стволов. В углу – семилинейный кавалерийский штуцер, на переборке красуется темно-малиновый персидский ковер. На нем с изяществом развешено дорогое, в серебре, золоте и каменьях, холодное оружие – кавказские, йеменские и индийские кинжалы, ятаганы, двулезвийные навахи из Толедо, вычурные дамасские сабли. Белых, увидев впервые эту роскошь, удивился, но Фро объяснила, что это – часть оружейной коллекции покойного супруга, взятая в плавание из чисто декоративных соображений. «А кроме того, дорогой, – добавила женщина, – ты сможешь награждать своих воинов этими клинками за храбрость и прочие отличия. На воинской службе они не состоят, ордена и медали им не положены, так пусть будет хоть это! Я знаю греков и казачков – для них хороший клинок лучше любой медали!»
По скромному мнению Белых, от такой награды не отказался бы любой из его сослуживцев. Он долго осматривал сабли и кинжалы, примерял по руке – супруг Фро знал толк в холодняке. Да и сама она оказалась неплохо знакома со смертоубойными игрушками. «Мой бедный муж, как и все конногвардейцы, состоял верным поклонником Белой Дамы». Так в конной гвардии принято называть холодное клинковое оружие…
Но не выставка холодного и огнестрельного металла притягивала взор. На урожденной княжне Трубецкой, а ныне – штатном переводчике «коммерческого копера» «Улисс» был надет легкомысленный дымчато-голубой шифоновый пеньюар, ничуть не скрывавший соблазнительных изгибов владелицы. Покидая салон, Фро накидывала поверх пеньюара роскошный, вишневого шелка, халат, на мостике же предпочитала появляться в мужском платье. А как-то раз она вышла на палубу в пышном платье с турнюрами, фижмами, или как там называются эти рюшечки… И долго стояла у лееров, прикрываясь от солнца бледно-розовым кружевным зонтиком. Служанка принесла с камбуза чашечку горячего шоколада на подносе и стояла рядом, пока хозяйка вкушала десерт.
Для этой девицы (Фро называла ее Анной) отгородили уголок прямо в салоне, и при появлении Белых она немедленно пряталась. Как-то раз, когда беседа приняла несколько игривый характер и Фро уже принялась громко стонать, до его слуха донесся едва слышный шорох за китайской ширмой. Белых подумал тогда, что Анна, должно быть, крепостная – недаром Фро совершенно ее не стесняется, словно римская аристократка, предающаяся любовным утехам в присутствии невольников.
Белых понимал, что их отношения давно ни для кого не составляют секрета. И догадывался, какие разговоры ведутся в кубриках и на полубаке, возле бочки с водой, где разрешено курить. Он, как мог, избегал оставаться наедине со своей пассией, но негодница Фро нарочно провоцировала, вот как сейчас – нацепила пеньюар и строит глазки…
Ну уж нет! Во всяком случае, не среди бела дня…
Белых мысленно выругался (Фро не терпела вульгарностей иначе как в постели) и торопливо захлопнул полуприкрытую дверь. А заодно – погрозил кулаком матросу, замешкавшемуся на ступеньках трапа. Всякий раз, когда он навещал салон, рядом «случайно» оказывался кто-то из матросов. Случайно, так он и поверил…
Полное разложение и крах дисциплины! Одно утешение – на капере порядки не такие строгие…
Ефросинья Георгиевна дождалась, когда закроется дверь, улыбнулась, потянулась по-кошачьи. При этом правая ножка – точеное нежно-золотистое великолепие – вытянулась из-под шифонного покрова. Белых сто раз говорил, что на боевом корабле ни о каких амурных играх и речи быть не может, и всякий раз она отвечала томным, с легкой хрипотцой, голосом: «Ах, оставьте эти глупости, Жорж! Великий Нельсон приводил на свой флагман леди Гамильтон, и это не мешало ему побеждать!»
Над головой по настилу полуюта загрохотали башмаки. Часто, громко забила рында. Без стука распахнулась дверь:
– Кирие, вас требуют на мостик! Вапора османская!
Ожила висящая на плече рация:
– Снарк, это Вий. На «Фуруне» две отметки, крупные суда. Дистанция пятьдесят пять кабельтовых, только-только вырезались из-за мыса. Наш фриц… в смысле Ганс, велел сыграть тревогу, выбирайся…
– Иду, – коротко бросил Белых и отключился. Выходя, он обернулся: ну конечно, Фро и не думала прикрыться: проказливо подмигнула, сделала ручкой, не забыв при этом повернуться так, чтобы вошедший, семнадцатилетний парнишка-грек, смог разглядеть не только ее ножку. Капитан-лейтенант едва не взашей выпихнул сопляка из салона и потопал на мостик, чувствуя себя полным идиотом.
II
Севастополь.
2 октября 1854 г.
Мичман Красницкий
Федя Красницкий пошел в Морской корпус, следуя семейной традиции. А что делать, если не одно и не два поколения семьи верой и правдой служили под Андреевским флагом? Но сердце у младшего сына капитана второго ранга Красницкого не лежало к карьере морского офицера. С младших классов гимназии он мечтал об университете, видя себя археологом, новым Шлиманом или, на худой конец, автором «Истории государства Российского». Но так уж сложилась жизнь – Санкт-Петербург, младшие, потом специальные классы Морского корпуса, гардемаринские нашивки, палаш, впервые надетый в город по случаю тезоименитства… На корабельной практике Федя увлекся гальванической техникой и минным делом, но страсть к истории осталась жить в бывшем гимназисте – а потому однокашникам по корпусу, а позже и сослуживцам не приходилось гадать, что подарить ему на день рождения или, скажем, на Рождество. Конечно, книгу! А лучше – альбом с литографиями или фотографическими снимками, изданный к какому-нибудь памятному событию. Так, на прошлый день рождения таганрогский дядюшка прислал дорогому Феденьке альбом, выпущенный Военным ведомством по случаю шестидесятилетия Севастопольской осады. Толстенный том, переплетенный в зеленый бархат, содержал сотни фотографий и дагеротипов, сделанных французскими и британскими репортерами в Крыму. Лагерь в Евпатории, Балаклава, поля сражений, осада… Заключительный раздел содержал виды Севастополя после падения города. Обрушенные стены, разоренные батареи, избитые ядрами дома, зияющие окнами без стекол, и снова – руины, руины, руины…
И вот он едет в пролетке по Севастополю, еще не подвергшемуся бомбардировке, не сжатому в тисках осады. Колеса стучат по брусчатке, по сторонам, справа и слева, дома – опрятные, целые… ЖИВЫЕ. Живы и корабли – эти многопушечные красавцы, заполнившие гавань. И – люди. Они тоже живы, не ранены, ходят по тротуарам, разговаривают, смеются. Город совсем не узнать, хоть Федя и провел в нем немало времени – но это был совсем другой Севастополь, 1916 года от Рождества Христова. А вот лица прохожих почти не изменились, разве что стало заметно многолюднее, да и одежда – будто из детских книжек о Севастопольской страде.
На улицах много матросов. Пожалуй, больше чем в том, знакомом ему по 1916-му. Ну разумеется, сообразил мичман, на здешних кораблях многочисленные команды – чтобы управляться с парусами, плюс прислуга орудий, которых может быть поболее сотни. На матросских бескозырках не видно привычных ленточек, их введут лет через пятнадцать, а то и позже. И названий кораблей тоже нет – на околышах лишь прорезные буквы и цифры, подложенные желтым сукном. Нижние чины носят робы из грубой парусины, на ногах – то ли тапочки, то ли мягкие туфли из той же ткани, с прошитой парусиновой подошвой. Причем матросы нередко расхаживали по городу босиком, неся свои «тапочки» в руках.
Офицеры все в длинных узких сюртуках, при саблях; на многих – фуражки с характерными «нахимовскими» козырьками. Ну как же, флотская молодежь подражает любимому комфлота. Кое-кто из них узнавал гостя из грядущего – сколько раз Федя смущался, когда перед ним, зеленым мичманом, брали под козырек капитаны второго ранга или драгунские ротмистры! Слава богу, что они не знают о его ужасной оплошности…
Очнувшись на госпитальной койке, Федя не сразу осознал всю глубину своего падения. А осознав, понял, что осталось одно – пустить себе пулю в лоб. Ведь это из-за его, мичмана Красницкого, глупости вышел из строя «Заветный», погибли люди!
Оружие у Феди имелось. Карманный браунинг был там, где ему и надлежало, – в кармане кителя, но чья-то заботливая рука старательно вылущила из обоймы медные бочонки патронов. Федя пытался скандалить, спрашивал пропажу с унтера-чухонца, заведовавшего вещевым складом. Но тот только моргал коровьими ресницами и повторял: «Не м-могу знат-ть, вашброд-дие, виноват-т!» С отчаяния Федя стал прикидывать, из чего соорудить петельку, но вскоре оставил эту затею. Он слышал от одного приятеля, студента Петербургского университета, мечтавшего о карьере судебного медика, какими явлениями сопровождается повешение. Нет, никак не вязалась с образом морского офицера гнусная кончина удавленника, обгадившего собственные подштанники.
Надо было как-то жить дальше. Благо мичман почти не оставался наедине со своими мыслями – вокруг были раненые, врачи и… сестры милосердия. За больными в госпитале ухаживали в основном пожилые матросы, отставленные за немощью от службы, но имелись и добровольные сестры. Барышни из семей флотских, армейских офицеров и городских чиновников наперебой предлагали помощь в уходе за увечными и недужными защитниками Отечества.
Девушка, ходившая за мичманом, выделялась на фоне «благотворительных барышень». Такой, подумал Федя, место в тыловом госпитале, каких много было в Севастополе в 1914–1916 годах. Типичная сестра милосердия, вчерашняя гимназистка или горничная, лет девятнадцати от роду. Маленькая, худенькая, с остреньким подбородком и носиком, волосами, укрытыми широким платком, Дарья Михайлова была дочерью матроса 10-го ластового экипажа, погибшего при Синопе. Сирота, она продала оставшийся от отца домишко, обменяла на лошадь кормилицу-коровенку. Соседи объявили сироту помешанной, а она накупила дешевого полотна, штопаного казенного белья, какое задешево продавали из флотских цейхгаузов, уксуса, дешевого вина для подкрепления раненых, две дюжины глиняных кружек и отправилась на войну. Пришлось, правда, предпринять кое-какие меры маскировки: срезать косу и переодеться в старые отцовские робу и портки. Близ татарского селения Хаджи-Булат Дарья прибилась к линейному полевому госпиталю. Но ее повозка так и не стала «каретой горя» – при Альме наши войска почти не понесли потерь, и Дарья Михайлова вернулась в Севастополь с обозом раненых французов.
Здесь девушка упросила оставить ее при Морском госпитале. Идти было некуда; перевязочные материалы и прочее она сдала для раненых, лошаденка с тележкой, единственное ее имущество, приспособили к больничному хозяйству. Кто-то из врачей, оценив старательность и неутомимость матросской дочери, стал обучать ее уходу за ранеными. Пока Дарье Михайловой поручали «легких», и одним из них оказался контуженый мичман с «Заветного».
Слушая эти рассказы, Федя подумал, что эта история ему смутно знакома. Но вот откуда? Мичман знал, что во время Севастопольской обороны прославились врачи и медсестры с обеих сторон: хирург Пирогов, создатель военно-полевой хирургии; Флоренс Найтингейл, внедрявшая в полевых госпиталях принципы санитарии и снизившая смертность среди раненых с 42 до 2 процентов. Великая княгиня Елена Павловна, основавшая Крестовоздвиженскую общину милосердных сестер. Но Дарья Михайлова…
И тут он вспомнил.
Ну конечно! Даша Севастопольская, героиня детских книжек, чей бюст, в числе прочих, украшал здание Севастопольской панорамы! Та самая тихая, остроносенькая девушка, что ухаживает за мичманом Красницким!
Но ведь это ужасно! Знаменитая героиня (ладно, еще не героиня, но ведь это тот же самый человек?) спасает его, здорового детину, – и от чего? От черной меланхолии? Тратит силы, время, отнимая их у других раненых? Срам, стыд…
Беда в том, что мичману совсем не хотелось покидать госпиталь и расставаться с Дашей. За три дня, что они были знакомы, он успел привязаться к ней и с нетерпением ждал, когда «добровольная сестра» войдет в палату. Войдет, присядет, возьмет за руку, и глухая тоска рассеется от звука ее голоса…
Оставалось одно – как можно скорее выздоравливать и бежать! Чтобы к позору от предыдущего провала не добавлять нового. Правда, о нем никто не узнает, но ведь от этого не легче?
Повод для бегства скоро нашелся. Один из служащих по провиантской части – громогласный, очень полный господин с мягким полтавским выговором, коллежский секретарь, до войны состоявший в канцелярии симферопольского градоначальника, заглянул поболтать со знаменитым пациентом. Слово за слово – и Федя, внутренне терзаясь от смущения, стал расспрашивать о Даше.
Собеседник не удивился – усмехнулся, подкрутил висячие малороссийские усы и начал рассказывать. Выходило, что Даша подалась на войну из чисто женского меркантильного расчета. В самом деле, куда деться матросской сироте, оставшейся без средств? В деревню, к родственникам? Крестьянская община, пропитанная домостроевским духом, не примет горожанку. А если и примет – то лишь как батрачку, для горькой, беспросветной жизни. Или и дальше жить в мазанке на окраине, таскать на базар молоко и творог, да рыдать по ночам в набитую соломой подушку, моля Богородицу о каком ни есть муже?
Но Дарья Михайлова не стала ждать милостей от высших сил, а сама занялась устройством своей жизни. Выросшая среди матросов, она отправилась туда, где легче всего отыскать будущего благоверного – на войну. А повозка, бинты, вино для раненых – все это лишь средство привлечь к себе внимание, а заодно защититься от неизбежных посягательств на девичью честь.
«Вы бы поосторожнее с ней, батенька, – усмехнулся визитер, заканчивая свои откровения. – Дашенька девица ушлая и далеко не глупая, а вы по всем статьям завидный кандидат в женихи! Оглянуться не успеете, как окажетесь под венцом! Ваши батюшка с матушкой далеко, посоветовать, уберечь от опрометчивого шага некому…»
Федя слушал и закипал. Ему нестерпимо хотелось заорать: «Молчать! Да как вы смеете!» А еще лучше – ударить этого неприятного типа при всех. Потом, разумеется, требование сатисфакции, вызов. Но даже романтически настроенный мичман понимал, что не дело раненому офицеру дуэлировать со служащим госпиталя, да еще и во время боевых действий!
Но сдержаться он не смог и наговорил чиновнику-малороссу дерзостей: обвинил в цинизме, пошлости и, главное, в нежелании, а то и неспособности понять душу русского человека, готового пострадать за Отечество.
Коллежский секретарь, опешивший от такой отповеди, нажаловался на буйного пациента Пирогову. Тот не стал вникать в суть разногласий, зато сделал единственно верный с медицинской точки зрения вывод: если у мичмана хватает энергии скандалить, то и для службы силы найдутся. На следующий день Федя Красницкий расстался с гостеприимными стенами госпиталя и теперь катил по бульвару в сторону порта. Его ждали работы в мастерских и командировка в Николаев: придется заменить погибшего во время злополучного траления прапорщика Кудасова и помочь генералу Тизенгаузену, достраивающему на тамошней верфи первый в России минный катер.
III
ПСКР «Адамант».
3 октября 1854 г.
Андрей Митин
Репродуктор корабельной трансляции пикнул четыре раза. Четыре склянки, два часа пополуночи – только благородный звон корабельной рынды заменяет электронный звучок. В ответ – шорох скрытых от глаз вентиляторов, разнотоновое курлыканье сигналов, писки, щелчки помех и отрывистые реплики из динамиков. Вроде бы на русском, но для непосвященного слушателя полнейшая тарабарщина:
Пш-ш-ш… тр-р-р…
– Вомбат, я Князь, чисто.
– Князь, я Любер, отсчет до пяти и вправо, на мягких лапах!
– Принял, Любер.
П-ш-ш… щелк-щелк
– Вомбат, двое из-за правого угла, замри!
– Вижу, Абрек. Как пройдут, меняй позицию. Князь, прикрой Абрека, как понял?
– Вомбат, принято.
Щелк-щелк… пш-ш-ш…
На огромном, в половину стены, мониторе – серо-зеленоватая картинка с камеры ночного видения. Контур крепостного двора испещрен размытыми пятнами: зеленые ореолы с яркой сердцевиной, возле караульных будок и у входа в кордегардию. Факела или масляные фонари. Менее яркие, движущиеся пятна – люди. Вот один что-то сделал руками, мигнула яркая точка. Трубку раскуривает, понял Андрей. Ну и дисциплинка тут у них! Или местный устав караульной службы не против курения на посту?
– А где ваши бойцы? – негромко осведомился Николай Николаевич. Великий князь стоял рядом с Фомченко и Меньшиковым и вглядывался в серо-зеленую сумятицу пятен и полос на мониторе.
Одно из пятен видоизменилось, превратившись в распластанный силуэт, и поползло, держась возле стены. Рядом с пятном дрожала зеленоватая цифра 3.
– Обратите внимание, ваша светлость. На униформе бойцов закреплены особые бирки, которые дают уникальную засветку в ИК-диапазоне. Аппаратура у нас цифровая, на экране отображаются идентификационные номера…
Брови князя Меньшикова поползли вверх.
– Простите, Николай Антонович, боюсь, я не вполне уловил…
– Хм… мы можем различать их отсюда. Видите цифру «три»? Это главстаршина Мирзоев, позывной Абрек.
– Вомбат, я Абрек, готов.
– Принято, Абрек. Как пройдут обратно – работаешь.
– Понял, жду.
«Горизонт-Эйр», с которого шла картинка, висел метрах в пятистах над Константиновской батареей, и слабое жужжание его винтов не доносилось до людей внизу. Леха, бессменный оператор БПЛА, держал разыгрывающуюся сцену в фокусе камеры.
– Изволите видеть, Ваше Высочество, – шепотом пояснил Фомченко, – боец с позывным Абрек укрылся за караульной будкой. Видите, там брусчатка темнее? Это потому, что она меньше нагрелась за день, в тени стены. А командир группы, его позывной «Вомбат», скрывается в нише возле ворот.
– Чего же этот Абрек ждет?
– По двору ходит парный патруль. Сейчас они зашли за угол цейхгауза, но вот-вот появятся снова. Если боец снимет часового сейчас – не успеет утащить тело.
– Тело? Вы что, хотите сказать, он его…
– Нет-нет, что вы, только оглушит. Или усыпит, есть у них спец… особое средство.
Два пятна неторопливо пересекают двор. Часовой возле будки сделал движение, зеленая искорка погасла.
«Ага, спрятал носогрейку в рукав шинели. Значит, все же нельзя…»
Патрульные свернули, подошли к будке, остановились. Постояли секунд тридцать, медленно поползли дальше.
– Абрек, я Вомбат. Что у них там?
– Ничего, вставили пи…лей часовому за курение на посту.
Смешки, прокатившиеся по рубке, стали ответом хмыканью в динамике.
– Ладно, Абрек, жди команды.
– Николай Антонович, вы сказали, что командир группы… как его бишь?..
– Вомбат, Ваше Высочество. Старший лейтенант Маликов.
– Без титулов, прошу вас. Вы сказали, что он спрятался, верно? Тогда как он узнал, что патруль остановился возле будки?
– У него в комплекте аппаратуры связи есть небольшой монитор, ваше… Николай Николаич. Вомбат видит то же, что и мы. И может попросить оператора осмотреть камерой любой участок.
– Абрек, по щелчку. Князь, Любер, готовность пять, два щелчка.
– Принято, Абрек.
– Принято, Любер.
– «Князь» – это прапорщик Лобанов-Ростовский? – негромко осведомился Николай Николаевич.
– Так точно, он. Он тренировался вместе с группой и вот, сами видите, – действует вполне уверенно.
Щелк…
Сжавшаяся в комок фигура распрямилась, метнулась, огибая будку, столкнулась с первой. Ярко-зеленая точка отлетела в сторону, раскидав крошечные искорки.
«Трубку уронил…»
Фигура медленно попятилась в серо-зеленую тень.
«Утаскивает часового…»
Щелк-щелк…
Изображение скачком сместилось, крутанулось, и Андрей успел увидеть лишь конец движения – две бледно-зеленые кляксы рухнули с козырька каземата на патрульных. Короткое мельтешение, и бойцы уже волокут тела через двор.
– Абрек, чисто.
– Любер, чисто.
Читать бесплатно другие книги:
