Крымская война. Соратники Батыршин Борис
Мичман Красницкий
– Не возьму в толк, батенька, как вы решились оставить работы в самый разгар-с? Неделя до полной готовности, а вы, изволите-с видеть, приехали в Севастополь! Неаккуратно-с!
Ворчливый тон лейтенанта Краснопольского заставил Федю почувствовать себя нерадивым учеником. Вот так преподаватель математики выговаривал ему, гардемарину второго специального класса, за невыполненное задание.
Но ведь он уже не гардемарин, верно?
– От Николаева до Севастополя чуть больше трехсот верст, Николай Александрович, – почтительно, но твердо ответил Федя. – «Алмазу» с его боевыми-экономическими пятнадцатью узлами туда-обратно ходу двое суток. Работы идут, мастера в Николаеве толковые. А согласовать проекты по радио никак не получается…
* * *
После завершения испытаний минного катера мичман со всем пылом взялся за переделку днестровских и днепровских пароходиков в «минные тараны». Они должны будут атаковать цели двумя способами: либо выдвинутыми на шестах тротиловыми зарядами, либо, огибая корабль, подводить под нос или корму мину-крылатку на длинном тросе. Если, конечно, уцелеют к тому моменту под огнем неприятельских пушек.
Сразу выяснилось, что конструкция буксируемых мин-крылаток никуда не годится. То, что подходило для винтовых судов, совершенно не годилось для колесных: завихрения воды от гребных колес делали движение снаряда непредсказуемым, и вывести его на позицию для подрыва судна было крайне сложно.
Всплыли и другие проблемы, например с работой электрозапала. Убив три дня на возню с непокорными устройствами, Федя Красницкий попытался объяснить суть своих затруднений по радио, но ничего не добился. Тогда он насел на командира «Алмаза», капитана I ранга Зарина – мол, для выполнения задания необходимо срочно отправиться в Севастополь и посмотреть, как там справились с проблемой. А заодно продемонстрировать первый в России боеготовый минный катер – несомненное достижение!
Катер оказался слишком велик для шлюпочных ростров крейсера; для него соорудили специальные киль-блоки на том месте, где раньше располагались гидропланы. С подъемом-спуском пришлось повозиться, суденышко оказалось куда тяжелее корабельных шлюпок. Зарин хмурился, ворчал, предрекал поломки паровых лебедок и выстрелов. К счастью, обошлось: на палубе хватило места для двух минных катеров, и мичман рассчитывал доставить их к Варне прямо на «Алмазе». Там их перегрузят на «Морского быка» – бывший сухогруз, оборудованный мощными грузовыми стрелами, больше подходит на роль носителя. Пока же крейсер с его изящным яхтенным силуэтом и «клиперским» форштевнем напоминал мичману знаменитый «Великий князь Константин», на котором во время Балканской войны базировались минные катера.
* * *
Осмотрев катер, лейтенант Краснопольский сменил гнев на милость. С минами-крылатками и электрозапалами разобрались быстро, для чего пришлось провести полдня в портовых мастерских. И теперь офицеры стояли на ступенях Графской пристани, наслаждаясь неожиданным отдыхом. Собственно, отдыхал только Федя, у лейтенанта же хватало дел: заканчивались работы по оснащению второй флотилии «минных таранов». Но Краснопольский, измученный многодневным напряжением, позволил себе воспользоваться подходящим предлогом и немного восстановить силы.
Гички с «Алмаза» Федя у пристани не нашел. На крейсере шла угольная погрузка, аврал: боцмана свирепствовали, гоняя туда-сюда чумазых, похожих на веселых чертей матросов. На стоящей у борта барже-грязнухе наполняли углем рогожные мешки, поднимали на палубу в сетках, по десять-пятнадцать штук. Потом эти мешки опорожняли в угольные ямы и коффердамы. Черная пыль стояла столбом, и Федя знал, что после того, как закончится погрузка, на крейсере объявят новый аврал – чистить, мыть, приводить в порядок. Так что торопиться не было никакого резона. Нет шлюпки – подождем; можно, конечно, нанять какую-нибудь посудинку и добраться-таки до крейсера, но что за радость дышать угольной пылью и шарахаться от струй воды, смывающих за борт вездесущую черную гадость?
До отхода крейсера оставалось часа три. Романтическая привязанность мичмана к добровольной сестре медицинского госпиталя – той самой Даше Севастопольской! – не были ни для кого секретом, и Краснопольский собирался отпустить юношу к предмету его воздыханий. Но неожиданно они разговорились, благо тема была самая животрепещущая.
– Слыхал, Николай Александрович, «потомки» нас обнадежили? Будто бы скоро будем дома?
Лейтенант помолчал. Мысли о возвращении не оставляли его с того момента, как он услышал эту потрясающую новость. И мысли эти наверняка изрядно удивили бы кают-компанейское общество. Очень хотелось поделиться с кем-то, и юноша-минер подвернулся как нельзя более кстати.
– Видите ли, Федор Григорьевич… прямо и не знаю, как вам сказать-с. В общем, я не уверен, что хочу возвращаться-с!
В глазах мичмана, не ожидавшего такого признания, мелькнуло недоумение – и сразу сменилось радостью.
– Господин лейте… да Господи, Николай Алексаныч, я ведь то же самое хотел сказать! Видите ли, я…
– Барышня из госпиталя? – улыбнулся Краснопольский. Молодость, понимаю вас. Но ведь это не единственная причина-с?
– Верно, – кивнул мичман. – Мне кажется, что здесь я… нужнее, что ли? Там, дома, мы тоже делали важное дело, но… Сами посудите, мичманов в Севастополе – как блох на барбоске! Вернемся без нашего «Заветного» – спишут на берег или законопатят на какую-нибудь баржу! А тут…
– Совершенно с вами согласен-с, – ответил лейтенант. – Да, здесь мы можем принести куда больше-с пользы. Ведь мы с вами, Федор Григорьевич, знаем и умеем то, о чем тут понятия не имеют-с! Войну эту Россия, похоже, выиграет, а дальше – строительство броненосного флота, выход в океан-с! Неужели мы не поможем-с избежать ошибок, которые кораблестроители и адмиралы наделали в известной нам истории?
– Да-да, конечно, – быстро закивал Федя. – Тараны, низкобортные броненосцы, безбронные крейсера, разнобой в калибрах. И то, что с башенными установками орудий так долго тянули…
– Не сомневаюсь, что вы знакомы с историей кораблестроения, – мягко перебил юношу Краснопольский. – Вы правы-с, и это, и многое другое. Что же, в таком случае, вас останавливает-с?
А про себя подумал, что мучительно жаждет, чтобы мичман опроверг его собственные сомнения. И никак не решается признать, что не хочет возвращаться из этого похода без своего корабля, которому суждено сгинуть в пучине времени.
А может, и нет? Привести в порядок миноносец будет непросто, но – как там говорят китайцы? «Путь в тысячу ли начинается с одного шага…»
– Ну, вы же понимаете… – замялся Федя. – Там, у нас, тоже война, а мы присягу давали. Как же можно вот так, взять и остаться? Это ведь будет…
– …дезертирство? Полно, друг мой, здесь мы служим-с той же России и даже той же династии Романовых. Помните текст присяги?
И лейтенант торжественно произнес:
«Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, перед Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству Самодержцу Всероссийскому и Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови и все к Высокому Его Императорского Величества Самодержавству силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности исполнять.
Его Императорского Величества государства и земель Его врагов телом и кровью, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление и во всем стараться споспешествовать, что к Его Императорского Величества службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может…»
Федя молчал, придавленный бронзовой чеканностью этих строк. Он вспомнил, как приносил присягу, – это было на палубе учебного судна Морского корпуса, на рейде Кронштадта. Небо было низким, свинцово-серым – не то что пронизанная чаячьими криками голубизна над Южной бухтой…
– Нет, присяги вы не нарушаете-с, – продолжал Красницкий. – Есть здесь и Самодержец, и Всероссийского престола Наследник, и служба ваша им куда как понадобится-с! А что не Николаю Второму, а Первому – какая-с разница? Может быть, наши действия вообще предотвратят Мировую войну? Да-да, почему бы и нет-с? Мне случилось побеседовать на эту тему с господином Велесовым – оказывается, в будущем целая наука есть, называется «альтернативная история». Так он считает, что и не такое возможно-с! Так что, какое уж дезертирство, голубчик…
Федя вздохнул. Ему очень хотелось поверить, но…
– Если вас это успокоит, молодой человек: я, как ваш начальник, даю вам разрешение остаться здесь и служить России. А дальше решать вам-с. А я, простите, откланяюсь, дела-с! Да и вам, как я понимаю-с, пора? Вы уж не расстраивайте барышню, они, знаете ли, ждать не любят-с…
III
ПСКР «Адамант».
15 октября 1854 г.
С. Велесов, попаданец
– Что-то пусто у нас стало, – посетовал Валентин, отхлебывая из большой кружки. – Неделю назад было не протолкнуться, а теперь будто разбежались!
– Почему «будто»? – удивился Велесов. – Так и есть, разбежались! Зарин только на сутки вернулся из Николаева, Андрюха у Варны, ухорезы – и те нас покинули, и по ночам к союзничкам ползают, душегубствуют. Треть команды в разгоне!
Он долил из фаянсового чайничка заварки, черной как смоль, крепчайшей. Чай на «Адаманте» был натуральный, китайский, закупленный на берегу – здесь, слава богу, еще не додумались до пакетиков. Наполнил кружку на две трети, опустил дольку лимона, долил доверху из темной бутылки.
– «Если надзиратель пьет чай – прекратите», – с ехидцей процитировал Валентин, принципиально не употреблявший спиртного. – «Были сигналы – не чай он там пьет…»
Велесов в ответ оскалился, изобразил губами чмокающе-сосущие звуки, стараясь, чтобы они звучали поотвратнее[17].
– Как есть, вурдалак! – довольно произнес инженер, а Велесов подумал, что Рогачев – вылитый программист Привалов из «Понедельника», и даже внешне он похож на бородатого, нескладного парня с иллюстраций Мигунова. И такой же восторженный идеалист от науки.
К «адмиральскому чаю» Сергей приохотился на «Алмазе». Рецепт этого напитка прост: следует отпивать четверть кружки, после чего каждый раз доливать, и отнюдь не из самовара. Напиток прижился на сторожевике, несмотря на то что Кременецкий недобро косился на неуставной алкоголь. Но и он сдался, когда фон Эссен презентовал «потомкам» большую корзину, доверху наполненную бутылками с черным ямайским ромом, – трофей, взятый на «Фьюриосе». К тому же никто не собирался скрупулезно следовать традиции: Рогачев теоретически подсчитал, что правильное употребление одной кружки такого «коктейля» требует от пятидесяти до ста итераций типа «отпил-долил», и при этом будет выпито около полутора литров рома. Причем его процентное содержание в кружке подчиняется экспоненциальной зависимости, асимптотически стремясь к ста процентам.
Порядки Российского Императорского флота неотвратимо проникали в кают-компанию ПСКР. Чего стоил, например, подарок Зарина: картина, изображающая «Алмаз», «Владимир» и «Адамант» на севастопольском рейде. Скромная подпись в углу, «И. Айвазовский», говорила сама за себя.
– Кстати, Валь, что там у профа? – спросил старший лейтенант Бабенко. – Слышал, он отказался покидать госпиталь? Интересно, с чего бы?
Командир БЧ-4 редко покидал сторожевик – на нем было поддержание наскоро слепленной радиосети, локаторы, ремонт электроники.
– Да я и сам не понимаю, – лениво отозвался инженер. – Пирогов запретил Груздеву вставать, тот в ответ устроил скандал, а потом успокоился и потребовал меня, с ноутбуком и всеми данными с приборов. С тех пор не отрывается от монитора, а об «Адаманте» и слышать не хочет. Говорит – на борту ему не работается!
– И что, выяснил он что-нибудь? – поинтересовался Андрей. Кружка уже опустела примерно на треть, и он прикидывал: доливать ли ее ромом или смошенничать и обойтись кипятком? Вроде дела на сегодня закончены, можно расслабиться… Подумал, вздохнул и потянулся к кранику самовара.
– Кое-что выяснил. Обсудили мою концепцию «клапштосса», проф согласился. Вы бы слышали, что он выдал, когда до него дошло, что корабли экспедиции сейчас в 1916-м! Да вот, я записал…
И вытащил из кармана замызганный листок.
– Вывалились бедолаги в шестнадцатом году, послушали эфир: чего там есть, Эйфелева башня, армейские и корабельные искровые станции? И все морзянкой… Сориентировались, засекли локатором приблудного… да кого угодно, а тот в ответ четырьмя или пятью дюймами! А как иначе – война, по Черному морю «Гебен» шастает, бдительность на высоте!
Ну, значит, пошли в Севастополь или Одессу. И пусть даже не нарвались по дороге на минное поле или подлодку… Встали на рейд под флагом нейтрала, представились, изложили, что знают. А чего, спрашивается, скрывать? Перенос нештатный, дорога назад, скорее всего, закрыта. Как результат – весь мир немедленно дуреет от таких новостей, ибо с сохранением гостайны в те времена дела совсем плохи.
Русские либералы ликуют по поводу скорого падения царизма, Ленин в Швейцарии узнаёт о себе много нового.
Сталин начинает искать однофамильца с такой же партийной кличкой и людоедскими наклонностями.
Николай Второй вызывает на ковер шефа жандармов и требует ликвидировать большевиков как явление. Тот пытается вспомнить, кто это такие и где их искать. Гессенская муха ищет утешения у старца Григория. Старец, также узнавший про себя до хрена новостей, апокалиптически вещает из текущего запоя.
Что еще? Президент Вильсон висит на телеграфе, выясняя адекватность посла САСШ в Российской Империи, а в промежутках запивая новости бурбоном. Маршал Петэн, узнав о себе много нового, объявляет, что будет вести войну до подписания капитуляции в Берлине. Но ему не верят.
Вилли Второй, Франц-Иосиф и компания спешно находят одного безвестного, но старательного ефрейтора и сажают его под замок, а сами принимаются думать горькую думу. Безвестный ефрейтор, читая газеты, бьется челом об стену и орет, что не делал этого и вообще он художник. И приходит к выводу, что во всем виноваты американцы и негры.
Король Георг сначала назначает Черчилля премьером в счет будущих заслуг, а потом сажает за то же самое за решетку, Франклин Рузвельт вкладывает бабки в разработку вакцины от полиомиелита. На политику денег остается меньше, но его выносит наверх репутация спасителя детей.
Безвестный лейтенант де Голль, попав раненым в плен под Верденом, прямо из госпиталя отправляется в уютную камеру, по соседству с упомянутым ефрейтором. Там он узнает много нового про себя. Между соседями по застенку завязывается общение, в том числе и на военно-теоретические темы. В плену де Голль читает немецких авторов, узнает немало о Германии, и это в дальнейшем очень поможет ему в военной карьере.
Скромный капитан Хидэки Тодзио, начальник Третьего полка императорской стражи, пока не уверен, что длинноносые варвары рассказывают страшилки именно про него, но уже насторожился…
К концу текста Никита скис от смеха; Сергей почти рыдал, то и дело требуя повторять особо понравившиеся фразы. А под конец взял с Валентина клятву отсканить листок и сохранить – как редкий случай пророчества, легко поддающегося проверке.
Успокоились, допили чай. Велесов и старлей уполовинили-таки бутылку рома, и разговор перешел на другое. Никита припомнил, что не далее как сегодня утром генерал Фомченко связался с «Адамантом» и долго беседовал с командиром. О чем шел разговор – старлей не знал, Кременецкий выгнал его из радиорубки, но после сеанса связи выглядел задумчивым. И отдал боцману приказ: отправить на берег все имущество генерала.
Велесов в свою очередь привел сведения, полученные от адъютанта Великого князя: Фомченко снял дом в городе, и не где-нибудь, а на Екатерининской, по соседству с особняком Нахимова. Якобы как резиденцию для личного состава «Адаманта», но, насколько было известно Велесову, ни один попаданец пока туда не приглашен.
– А бабки-то у него откуда? – спросил Валентин. – Такая квартирка недешево стоит. Война, конечно, недвижимость должна просесть, но все равно, особняк в центре города – это не однушка в Бирюлево…
– Есть мнение, что князь Меньшиков весьма высоко ценит нашего Фомича. И сумел устроить так, чтобы тот не задумывался о таких низменных материях, как средства к существованию.
Старлей удивленно посмотрел на Велесова.
– Вы, Сергей Борисыч, похоже, не слишком этому рады?
– Верно, Никит, не слишком. Меньшиков вообще фигура неоднозначная, и к тому же у него наметились контры с Великим князем. А у того с Фомченко что-то не задалось. Когда мы обсуждали грядущую поездку в Питер, Николай Николаевич мягко так намекнул, что лучше бы обойтись без Фомича. Какие-то придворные расклады – не знаю и гадать не хочу. Да и самого Фомича я в последнее время решительно не понимаю. Ты бы послушал, что он говорил недавно на совещании у Кремня… Да вот, Валя не даст соврать…
– Что верно, то верно, – отозвался инженер. – Мутит что-то Фомич, недоговаривает… Но я вот чего не понимаю: о какой поездке вы твердите? Я же докладывал: самое позднее недели через две профессор наладит аппаратуру, и можно возвращаться! А за это время вы не то что до Питера и обратно – до Москвы добраться не успеете!
Что ж, подумал, Велесов, сказавши «А», надо говорить и «Б». В конце концов, пока нет Андрея, ему больше не с кем здесь откровенничать.
– А это, мужики, как раз и есть самое занятное. С чего вы взяли, что все наши рвутся домой? Причем заметьте, я имею в виду не только наших, из XXI века, но и алмазовцев?
И с удовольствием увидел, как отвисла челюсть старлея, а вслед за ней округлились за стеклами очков Валькины глаза.
Глава седьмая
I
Варна.
15 октября 1854 г.
Капитан-лейтенант Белых
А неплохой домишко подыскала Фро, признал Белых. Два этажа: первый сложен из дикого камня на известке, второй, нависающий над мостовой, – из тесаных брусьев, черных от дегтя. Там располагались жилые помещения, а на первом – амбар, кухня и нечто среднее между запущенной гостиной и мелочной лавчонкой. Хозяйская гостиная наверху: массивная венская мебель из дуба, вышитые салфеточки на стенах – Лютйоганн расплылся в улыбке, когда увидел это бюргерское благополучие. Лестница на второй этаж немилосердно скрипела под башмаками, что капитан-лейтенант не мог не одобрить: ни один ниндзя, если он весит больше кошки, не сможет подняться по ней беззвучно.
Столы покрыты скатертями из небеленого полотна с узорчатой вышивкой. На темных от времени полках – посуда из коричневой обливной керамики, расписанная желтыми и синими зигзагообразными узорами. В доме пахнет пряными травами, в углу гостиной стоит главное украшение: венские, в рост человека, часы в резном футляре темного дуба. Из-за них домовладелец, наполовину грек, наполовину болгарин, пытался вздуть цену – как же, нигде во всей «Гръцкой махалле» не найдется такой роскоши!
Переговоры вела Фро, сносно владевшая греческим. Порой Лютйоганн вставлял пару фраз по-болгарски – выучил, пока стоял в Варне со своей субмариной. Фро уверяла, что из-за этого хозяин и уступил: ему польстило, что европейские путешественники владеют и греческим, и болгарским.
Белых, Вий, Карел были представлены как наемные матросы – согласно легенде, Лютйоганн собирался купить в Варне шхуну и на ней возить из Архипелага муку. Матросы были неразговорчивы и лишь угрюмо зыркали в ответ на вопросы чересчур словоохотливого домовладельца.
Местную прислугу – мальчишку-грека и старика-болгарина – отправили в краткосрочный отпуск с наказом не появляться, пока гости не съедут. «Матросы» поселились на первом этаже, верх отошел Лют-йоганну и Фро. Немец демонстративно устроился в боковой комнатке, предоставив хозяйскую спальню в безраздельное владение напарницы. Фро тут же затребовала с «Улисса» Анну (богатой даме неприлично путешествовать без служанки!) и настрого запретила ей покидать дом. Это было лишним – девица, перепуганная соседством «нехристей», и сама не рвалась на волю.
Карел оборудовал домишко кое-какими средствами сигнализации, включая камеры видеонаблюдения. Пост контроля расположили тут же, в помещении бывшей лавочки. Здесь группа и собралась вечером, чтобы подвести итоги очередного дня операции.
– Что ж, Блэксторма мы нашли, – докладывал Белых, прихлебывая раскаленный кофе из крошечной чашечки. Кофе варил Ваня Калянджи, оказавшийся знатоком изысканного напитка. На кухне нашлось все необходимое для его приготовления, включая медные джезвы, противень с песком и целый набор пряностей, и теперь группа наслаждалась этим поистине восточным удовольствием.
– Англичанин взял манеру шастать по трущобам, причем обряжается для этого в какие-то обноски…
– Что, под турка косит? – удивился Карел. Он уже два дня не покидал гостеприимного жилища. – Тоже мне, Лоуренс Аравийский!
– Для этого у него внешность неподходящая. Он и за грека не сойдет со своей веснушчатой англосаксонской физиономией. Блэксторм ходит в сопровождении какого-то ирландского мордоворота – мы видели, как тот расшвырял пятерых оборванцев, попытавшихся взять чужаков на гоп-стоп. Да и сам репортер малый не промах: носит тяжелую трость, вроде ирландской баты, и ловко с ней управляется.
– Ну и где вы собираетесь его ловить? – спросила Фро. – Блэксторм с этим ирландцем – он что, бывает в одних и тех же местах?
– Так и есть. Какая-то дыра возле Цыганского базара. Заходят – и пропадают на несколько часов.
– Лассен зи мир заген… позвольте говоилль? – спросил Лютйоганн. – Я, кашется, знайт. Это есть как это по-русски… ди хёлле… плёхой дом. Там курийт… не знайт, как сказат… хашиш одер опиум.
– Притон, – ухмыльнулся Змей. – Укурок этот англичанин!
– Яа-а, прьитонн, – кивнул подводник. – Когда мы стоялль Фаррна на лецтн крейг… прошлий фойна… кайзермарине матрозен ходилль такой прьитонн. Ф-фозле цигёнешпрайхе…
– Я и говорю – около Цыганского базара! – подтвердил Змей. – Место удобное, мы его там без шума упакуем.
– Странно, зачем это Блэксторму травить себя наркотой? – хмуро спросил Карел. – Что репортеру, что тайному агенту трезвость и бдительность необходимы. Может, почувствовал себя в безопасности и расслабился? Или наследство получил, послал начальство и решил оттянуться по полной?
Спецназовцы знали, что мичман до дрожи ненавидит любую дурь. Однажды, еще в Чечне, ему пришлось стать свидетелем гибели целого отделения из-за одного идиота, накурившегося анаши.
Белых пожал плечами:
– А зачем Шерлок Холмс травился коксом? А зачем Лоуренс Аравийский курил гашиш и кололся морфием? Мода и порок… натура человеческая. Ну и расслабился, конечно. Что до наследства, то по английским меркам здешняя дурь стоит сущие гроши.
– А ирландец – он что, тоже курит гашиш? – осведомилась Фро.
– Нет, – покачал головой Белых. – Вчера, пока Блэксторм торчал внутри, он пару раз выходил на улицу. А когда обратно шли, репортера слегка шатало, а этот тип его придерживал. Я так полагаю, англичанин его для того и нанял – доставлять собственную обкуренную тушку домой в сохранности.
– Что ж, весьма разумно с его стороны. Тогда, Жорж, я бы советовала захватить Блэксторма после посещения этого шалмана.
Белых не сдержал улыбки: Фро становилась настоящей подругой если не корсара, то спецназовца.
– Так и поступим. Фро, Карел, вы на базе. Ганс, вы со Змеем и Ванькой гуляете по улицам – типа герр коммерсант осматривает местные достопримечательности. Задача – сесть на хвост Блэксторму. Вий, мы на подстраховке. Как представится подходящий момент – берем клиента и экстренно потрошим. А там видно будет.
* * *
Сегодняшний бакшиш оказался ничтожным, жалкие тридцать семь пара! Из них половину надо отдать эфенди[18], да и с редифами поделиться. Вон как жадно косятся на кушак, куда запрятан кошель! Хоть эти трое и не дикие курды, как прежние его подчиненные, но в жадности им не уступят. Пусть их всех проклянет Аллах всемилостивейший и милосердный…
А что останется ему, начальнику этих скотов, да поразит их проказа? О, Пророк, да будет трижды благословенно его имя, за что судьба так жестока? Разве он, как положено правоверному, не расстилает пять раз в день молитвенный коврик? Местные райя[19] совсем обнищали – даже после плетей вытаскивают из-за щеки какие-нибудь жалкие три пара! И лопочут что-то про голодных детей! Что же, ему, баш-чаушу, верному слуге наместника Пророка, из-за каких-то болгарских ублюдков ходить в драных шароварах?
Впрочем, не стоит гневить Аллаха – могло быть и хуже. После того, когда из его отряда уцелело не больше трех человек, впору было прощаться с жизнью. За такие оплошности могут и голову отделить от тела! Но повезло – баш-чауш вовремя сообщил о необычной находке и провел на берегу два страшных дня, отгоняя вороватых рыбаков от трупов франкистани и остова железной рыбины. И когда явился наконец забтие мюшири[20] – упал перед ним на песок и запричитал, рассказывая об иблисах, повылезавших из нутра чудовища. Но он, баш-чауш, не струсил, не убежал, остался верен долгу!
В итоге героя сплавили с глаз долой. Можно считать, ему повезло – могли отправить куда-нибудь в Сирию или Аравию, гонять грязных бедуинских разбойников, а то и вообще в Кырым, откуда, как говорят знающие люди, ни один из слуг Повелителя Правоверных живым не вернется. Но Аллах, милостивый и милосердный, не допустил его погибели; он, как и на прежнем месте, в провинции Зонгулдак, командует сторожевым отрядом. Варна – место хлебное: знай обходи дозором кварталы вокруг Цыганского рынка, собирай бакшиш. Если повезет, можно в темном переулке ткнуть ножом зазевавшегося греческого купца или матроса-англези, а у тех карманы всегда полны серебра. Только давно что-то не случалось такого везения. Гяуры редко ходят поодиночке и сами могут дать отпор. Как те двое – один шатается, наверное, накурился хашиша в одном из здешних притонов. Другой, здоровенный, с желтыми волосами, заботливо придерживает его, а сам так и зыркает по сторонам. Глаза – злые, недоверчивые, такого поди тронь… За ними, шагах в десяти, идут еще трое. Один обыкновенный болгарский щенок, двое других – то ли англези, то ли франкистани, но не солдаты или матросы. У того, что идет позади, рука под полой, на рукояти ножа. А первый…
Баш-чауш споткнулся. Он узнал узколицего неверного. Ну конечно – это бледное, в отвратительной рыжей сыпи лицо он видел в тот страшный день, на берегу возле железной рыбы! Моряк-франкистани пытался что-то лопотать, но баш-чауш ударил его рукоятью сабли по голове и забрал немало ценных вещей. Одна из них до сих пор лежит за пазухой, бережно завернутая в тряпицу…
Европейцы миновали патруль и свернули в переулок. Баш-чауш проводил их взглядом, помедлил и зашипел подчиненным:
– Вы, сыны шакала, за мной! И если хоть один издаст хоть звук – лично намотаю его смрадные кишки на забор, а в брюхо насыплю толченого перца!
Сыны шакала угодливо закивали. Начальнику виднее – раз говорит идти тихо, значит, так надо. Они и шли, держась в двух десятках шагов за подозрительными гяурами, и, когда в узком переулке на плечи им свалились две тени, только один из редифов успел схватиться за саблю. Но вытащить не успел – мелькнуло тусклое лезвие ножа, и все закончилось.
«Зря я польстился на железную рыбину, – успел подумать баш-чауш за мгновение до того, как бритвенно-острое лезвие вошло под ребра. – А мог бы…»
Мир взорвался вспышкой непереносимой боли, и все поглотила тьма. На этот раз – окончательно.
* * *
Карел взвесил находку на ладони.
– Ни хрена себе сюрприз! Это что же, мы тут не одни?
– А пес его знает. – Мичман пожал плечами. – Ствол был у моего турка за пазухой. Я его придержал, хотел аккуратненько на мостовую уложить, чтобы, значит, не звякнуло. А волына и выпала! Все же нашумел, паскудина…
Было видно, что мичман считает это своим проколом.
Белых взял пистолет, двумя пальцами оттянул коленчатый затвор, заглянул в патронник. Пусто.
– Три маслины. Вот, гляди, командир…
В прорези плоского, с цилиндрическими выступами магазина поблескивали латунью патроны.
– «Парабеллум», – определил Белых. – Классная пушка, только что-то ствол длинноват. Я как-то в тире стрелял из «люгера», так он был короче. Вот такой примерно…
И показал пальцем какой.
Лютйоганн протянул руку, капитан-лейтенант отдал ему пистолет. Немец повертел оружие в руках, передернул затвор и ковырнул ногтем скол на ореховой щечке рукояти.
– Маринепиштоле Люгер нулль-фиар… четирре, я-а. Дас ист майне пиштоле ди ди тюркише зольдатен у меня отбирайт хэтте…
– Да ладно? – удивился Карел. Он, как и остальные спецназовцы, был знаком с грустной историей «попаданства» обер-лейтенанта. – Выходит, тот козел в феске – это и был тот, что тебя ограбил? Вот ведь, шарик круглый…
– Ну, слава богу, – выдохнул Белых. – А я уж вообразил, что тут еще один немецкий корабль ошивается.
Лютйоганн покосился на спецназовца:
– Дас вэре отшен гут… карашьё. Абер дизе пиштоле ист майн… мой. Кайне Кайзермарине хир… здьес. Плёхо.
– А по мне – так и нормально, – ответил Белых. Ты, Ганс, не обижайся, а только не надо нам тут вашего Кайзермарине. Нет, я ничего против кайзера и немцев не имею, а только сюрпризов и без того достаточно. И давайте-ка поднажмем, а то Блэксторма упустим. Как раз следующая улочка оченно удобная…
II
Крым, окрестности Евпатории.
15 октября 1854 г.
Прапорщик Лобанов-Ростовский.
Су-лейтенант правильно говорил по-русски; его акцент, характерный для выходца из Царства Польского, забавно накладывался на галльский прононс. Офицер состоял в переводчиках при парламентере, сорокалетнем полковнике в мундире артиллериста. Наверное, подумал Лобанов-Ростовский, су-лейтенант – из потомков тех поляков, что сражались в армии Бонапарта. В кампанию 1812 года французы считали поляков самыми лучшими проводниками и разведчиками – и язык знают, и в нравах местных разбираются, и с казачьими уловками знакомы.
Вид у парламентера был неважный: бледное, с землистым оттенком лицо, пропыленный мундир. И руку бережет: когда адъютант князя Меньшикова предложил гостям сесть – взялся за спинку стула, но поморщился и уступил эту заботу су-лейтенанту. Похоже, французам и правда приходится невесело…
– Командование французских войск надеется, что их противник проявит человеколюбие и согласится на перемирие. Со своей стороны мы заверяем, что никаких вылазок, обстрелов и иных враждебных действий не будет. А как только мы справимся с недоразумениями, возникшими между нами и нашими союзниками, – сможем продолжить переговоры.
– Хватит юлить, мон колонель, – презрительно бросил Меньшиков. – Мы знаем, что ваши солдаты взбунтовались, перекололи половину офицеров, и теперь вы рассчитываете подавить беспорядки турецкими и английскими штыками. Не рассчитывайте, на это мы вам времени не дадим. Хотите остаться в живых – сдавайтесь на аккорд, без условий. Оружие офицерам, так и быть, оставим.
Су-лейтенант растерянно посмотрел на полковника – не знал, как переводить столь бесцеремонный ультиматум. Меньшиков, уловив растерянность переводчика, повторил сказанное по-французски. Полковник резко выпрямился (лицо его скривилось от боли) и быстро заговорил. Су-лейтенант недоуменно глядел то на патрона, то на русских, не понимая, что делать, пока Меньшиков не сделал ему знак – «переводи».
– Ваша светлость неверно судит о том, что у нас происходит. Не буду скрывать, беспорядки имели место. Мятежники убили многих, в том числе командиров первой и четвертой дивизий, генералов Канобера и Форе. Но новый главнокомандующий, дивизионный генерал Пелисье…
– Это тот, что засовывает под сукно все приказы вашего императора? – со смешком спросил Фомченко. – Осведомлены, как же. Так что, этот Пелисье справился со своими солдатами?
Великий князь, сидевший справа от генерала, поморщился. Прапорщик видел, что ему не по душе тон, взятый Меньшиковым и охотно поддержанный представителем «потомков». Тем более что у Николая Николаевича свое мнение насчет судьбы французов…
Полковник снова заговорил, но на этот раз Лобанов-Ростовский не мог уловить смысла – француз говорил негромко, обращаясь только к су-лейтенанту.
– Генерал Пелисье не в восторге от распоряжений, которые мы получаем из Парижа, – перевел тот. – И тем не менее он надеется восстановить порядок.
– С помощью турок и англичан? – повторил Меньшиков. – А Пелисье не боится, что и его взденут на штыки? Ваши солдаты не горят желанием воевать!
– И младшие офицеры с ними согласны, – добавил Великий князь. Это были его первые слова с начала переговоров. – В самом деле, мсье, пора признать, что ваши солдаты не желают умирать за Луи-Наполеона!
Француз закаменел лицом, вздернул подбородок. Голос его был сухим, надтреснутым, под стать выражению лица.
– Есть присяга, – переводил су-лейтенант. – Наши офицеры верны долгу, в чем может убедиться любой…
– Хватит ваньку валять! – недипломатично взревел Фомченко. – У нас за люнетами пять мортирных батарей в полной готовности. Хотите долг исполнять? Будет вам долг, с утра и начнем…
Су-лейтенант поперхнулся от неожиданности. Николай Николаевич наклонился и что-то негромко сказал Меньшикову. Тот в свою очередь повернулся к Фомченко. Генерал выслушал и замолк, с раздражением косясь на Великого князя.
– Боюсь, mon colonel, это не мы, а вы неверно судите о своем положении, – мягко сказал сын Николая Первого. – Поверьте, мы хорошо осведомлены о настроениях ваших подчиненных. А сейчас – не оставите ли нас ненадолго? Нам надо обменяться мнениями, а вы пока сможете слегка перекусить и утолить жажду. Я слышал, в Евпатории большая нехватка питьевой воды?
* * *
– Я вас решительно не понимаю, Ваше Высочество! – нервно повторял Меньшиков. Он комкал в руках белые перчатки; длинные холеные пальцы подрагивали. – Вы же видите, стоит немного нажать – и они побросают оружие!
– Не согласен с вами, князь, – любезно отозвался Николай Николаевич. – Разумеется, войска на плацдарме обречены, но сражаться еще могут. И если вы и дальше будете переть, простите, как медведь на рогатину – они так и сделают. Это отличные солдаты, вспомните Бородино и Ватерлоо! Когда французы верят своим командирам, они способны творить чудеса!
– К тому же не стоит забывать о флоте, – добавил Корнилов. Он тоже присутствовал при беседе с парламентерами. – Лучшие корабли сейчас у Варны, блокаду держат парусные фрегаты. Да, мы сильнее в кораблях и пушках, но для полного исправления рангоута нужна еще неделя.
– Да, – согласился с вице-адмиралом Великий князь. – Если союзники сейчас попытаются вырваться из Евпатории в открытое море – не уверен, что мы сможем им помешать.
– Так чего вы боитесь? – язвительно осведомился Фомченко. – Того, что они будут драться, или того, что сбегут? Вы уж определитесь, господа, у нас тут война, а не сеанс гаданий на кофейной гуще!
А вот это он зря, подумал прапорщик, увидав, как дрогнул уголок рта Великого князя. Такого Николай Николаевич не простит. А ведь Фомченко, кажется, собирался в Санкт-Петербург…
Впрочем, виду царский сын не подал.
– Мой венценосный отец желает, чтобы эта война прекратилась как можно скорее. И чем меньше прольется при этом русской крови – тем лучше. И я намерен приложить для этого все усилия.
Великий князь обращался к Меньшикову, демонстративно игнорируя Фомченко. Тот набычился, лицо и шея его медленно наливались багровым.
– Я не считаю возможным, чтобы вы вмешивались в руководство кампанией! – высокомерно ответил Меньшиков. – В конце концов, на меня возложено…
– Мне известны границы ваших полномочий, князь. Но в данном – повторяю, в данном случае вы их переходите. Речь идет не о победе в одной кампании, а о том, что может повлиять на всю европейскую политику. И давайте оставим этот спор. Вы, разумеется, можете написать обо всем в столицу, но сейчас прошу не чинить мне препятствий.
Великий князь повернулся к прапорщику:
– Прошу вас, Дмитрий Васильевич, пригласите парламентеров. И пошлите моего адъютанта за принцем Наполеоном. Пора ознакомить этих господ с нашими планами.
III
Документы Проекта «Крым 18–54», папка 11/22
Выдержки из расшифровки аудиозаписи от 16.10.1854. Аудиозапись сделана во исполнение инструкции 265/АС-12 (о негласной фиксации материалов по теме «Крым 18–54»).
Примечание от руки:
Рг – с. н. с. Рогачев В. А.
Гр – науч. руков. темы «Пробой» Груздев П. М.
Гр: Что ж, юноша, мои выводы подтверждаются. Мы можем подать сигнал операторам «Пробоя».
Рг: Сначала надо дождаться возвращения «Адаманта», профессор.
Гр: Да, именно это я имею в виду.
Рг: То есть нас могут вернуть в любой момент?
Гр: Практически да. Но есть кое-что касательно… как вы назвали это явление?
Рг: Клапштосс.
Гр: Да-да… не лучший термин, но вы, как открыватель, безусловно, вправе… (Смех.)
Рг: Я вовсе не претендую, профессор. Если сочтете нужным – назовите по-другому.
Гр: Ну-ну, юноша, в вашем возрасте некоторое тщеславие вполне естественно и извинительно. Так о чем это я?
Рг: О клапштоссе.
Гр: Да, спасибо. Должен сказать, вы были правы: ступенчатость переноса – прямое следствие той предстартовой аномалии. Природа ее нам непонятна, а следовательно, прогнозировать повторение этого явления мы не можем. Скорее всего, «Пробой» на этот раз сработает штатно и никакого «клапштосса» не будет.
Рг: То есть все, кто отправятся отсюда…
Гр: …попадут прямиком с вами в XXI век. По предварительным прикидкам – с люфтом от одной до ста секунд.
Рг: То есть мы окажемся дома через две минуты после нашего исчезновения.
Гр: Верно. И не одни, а с нашими невольными попутчиками из 1916-го. В свое время они, увы, не попадут. И я бы на вашем месте подумал – говорить им об этом или нет. (Пауза, около 10 секунд.) Что же вы замолчали?
Рг: Я не согласен… мы же обрадовали их, что скоро можно будет вернуться домой! Так что же, обманывать их надежды? Воля ваша, профессор, а я все расскажу…/p>
Гр: (Раздражение в голосе.) Вы в своем уме, молодой человек? Я ваш руководитель, и мне решать…
Рг: Да, вы мой руководитель во всем, что касается науки. Но вы не заставите меня сделать гнусность!
Гр: Гнусность? О чем вы?
Рг: О вашем предложении скрыть эту информацию от наших друзей! Только представьте: люди будут ждать, что окажутся дома, а вместо этого – бац, и на сто лет вперед! Нет, это по меньшей мере безнравственно! Они должны знать, на что идут!
Гр: Вы не так меня поняли, юноша… я, собственно, и не собирался, просто пока нет уверенности…
Рг: Тем более! Люди должны знать, на что идут!
Гр: Ну… пожалуй, я готов с вами согласиться. Тем более что математическая модель, которую я разработал для данного конкретного случая, нуждается в уточнении. Да, мы не можем вернуть наших «попутчиков» в 1916 год прямо отсюда. А вот когда попадем домой – тогда совсем другое дело. Кстати, это во многом благодаря вам: собранные данные в корне меняют наши представления о природе времени!
Рг: Значит, профессор, не все так безнадежно для наших друзей?
Гр: Разумеется, нет. Тем более что все равно надо вернуть в XXI век основную группу экспедиции. У меня есть соображения на этот счет. Представьте себе, что…
Рг: Секундочку, профессор. Я, с вашего позволения, отключу ноутбук. Электросети здесь нет, а заряжаться от солнечных панелей – дело хлопотное, так что побережем батареи.
Гр: Разумеется, делайте, как счита…
(Конец записи, отключение звукозаписывающей аппаратуры.)
Примечание от руки: Почему не были приняты меры для обеспечения продолжения записи при отключении ноутбука? Выяснить, кто виноват, и доложить.
IV
Из дневника Велесова С. Б.
«15 октября. Вот она, жизнь: уходишь с головой в работу, планируешь, споришь, воплощаешь… И в решающий момент выпадаешь из потока событий, и остается лишь наблюдать и строить домыслы, не имея возможности получить сколько-нибудь достоверную информацию…
То есть информации-то у меня навалом. Фомченко сообщает, что французский главнокомандующий через парламентеров запросил перемирия и готов начать переговоры о капитуляции. Прапорщик Лобанов-Ростовский, то и дело срываясь на восторженные периоды, вещает, что Великий князь Николай Николаевич склонил к сотрудничеству не кого-нибудь, а самого принца Наполеона! Собирается сделать его императором, и войска готовы ему присягнуть, если бы не твердокаменная позиция главнокомандующего, всецело разделяемая генерал-лейтенантом Фомченко…
Я многое готов списать на молодость и горячность прапора, но ведь дыма без огня не бывает? Ну не мог он это сочинить, тем более что определенные признаки того, что замыслил Николай Николаевич, я и раньше замечал. Тогда вопрос – почему Фомченко ни словом об этом не упомянул? Не счел важным? Бред, Фомич не дурак и понимает, насколько важны подобные игры. Не раз и не два заговоры и интриги позволяли победить там, где не срабатывали пушки. Да вот хоть история с Павлом I…
Нехорошая аналогия, неправильная. В чем это я подозреваю Фомича? А заодно и князя Меньшикова? Нет, он, конечно, та еще фигура, в нашей истории (опять!) вина за крымские неудачи во многом на нем. Но чтобы пойти на прямой заговор?
А если подумать, заговор – против кого? Против Великого князя? Так Николай Николаевич формально не обладает никакими полномочиями, венценосный папаша послал его в Крым поднимать дух армии, а не лезть в политику.
И тем не менее он – Великий князь, сын своего отца. А значит – фигура более чем весомая во внутриполитических раскладах. Так ведь и Меньшиков далеко не пешка, особенно с учетом того, что из Петербурга крымские победы выглядят как его достижения.
Читать бесплатно другие книги:
