Молчание сфинкса Степанова Татьяна
— Вчера утром около десяти часов вы этой дорогой куда, ехали — на станцию? — спросил Никита.
Малявин уставился на него. Взгляд у него был тяжелый.
— Нет, не ехал я на станцию, — ответил он.
— Но ведь это дорога на станцию.
— На станцию и после станции продолжается. А я лично ехал не на станцию. На переезде стоял — это точно. Семафор красный был минут, наверное, пятнадцать — все поезд какой-то ждали, — Малявин брезгливо поморщился. — Поезда тоже мне, чайники худые… Я ж вам объясняю русским языком — экскаватор мне достать нужно было, и ехал я в автохозяйство к Мужайле Павлу Тихоновичу, — он снова обернулся к молчавшему Кулешову, словно ища у него поддержки. — Он потом экскаватор пригнал в Лесное на пару часов.
— В автохозяйство через переезд — это в Сочи через Киев ехать, Денис Григорич, — заметил Кулешов. — Не с руки что-то.
— Так я еще в одно место заскочить должен был. В одну фирму на Рязанке. Насчет оборудования.
— И где эта фирма находится? — спросил Никита.
— У поворота на Бронницы… Где торговый центр «Автомир». Мне оборудование надо было забрать, что мы там заказывали. Поэтому я и поехал через переезд, чтоб потом сразу на Рязанку выскочить. Да вот там и застрял.
— Ну хорошо. Ясно, — Никита пока решил не настаивать. — Когда вы по этой дороге ехали в направлении переезда, ничего подозрительного не заметили?
— Нет, не заметил я ничего, — лицо Малявина помрачнело. — Понятно, почему вы меня об этом спрашиваете. Но я ничего такого не видел. И никого. Ни одной живой души на дороге. Машин встречных и то мало было. Совсем пустая трасса. Наталья Павловна-то на электричку 8:45 шла, а уж когда я ехал-то, уже в одиннадцатом часу!
— Вы же сказали — не виделись вы с ней утром, откуда же знаете, на какую она электричку шла?
— А мне, для того чтобы знать это, видеть ее совсем не обязательно было, — едко отрезал Малявин. — Она на этой электричке, да будет вам известно, только и ездила. Это ж голутвинская, скорая. А если на дачный сядешь или на коломенскую, то на каждой платформе стоять будешь по сто лет.
— Когда вы узнали об убийстве? — спросил Никита.
— Когда? Когда уж милиция в Лесное заявилась по второму разу. Вы ведь и утром приезжали тоже, как мне Журавлева сказала.
— Приезжали. Только не утром, а днем, — Никита окинул его взглядом с ног до головы. — И, между прочим, вас в Лесном не было. А экскаватор, который вы доставать ездили, — вот он как раз уже был, грохотал, трудился. Опередил вас, выходит.
— Но я ж объясняю: я после автохозяйства на фирму заезжал на Рязанском шоссе, — Малявин покраснел. — Это тоже, знаете, быстро, в один миг, не делается. Надо было договориться, оборудование проверить. В Лесное я вернулся а начале первого. Долорес Дмитриевна доложила мне чуть ли не с порога — у нас, мол, милиция была, только уехала. А потом, где-то уж после обеда, вы снова явились. Ну и уж тут мы про убийство узнали…
«Снова какой-то бестолковый, беспредметный разговор получается, — с тоской подумал Никита. — И снова толчемся на одном месте и ничего конкретного. И показания этой старухи с переезда, дежурной, никакой пользы не принесли. Он и не отрицает, что был там, что ехал той же дорогой, которой шла Филологова… И почему это Кулешов сказал про него, что он сутяжник по натуре? Он ведь и не спорит с нами вроде, просто на каждый вопрос у него уже ответ заготовлен: это было вот так, а это так. Но, черт возьми, мы так с ним эту бодягу тут и до вечера не кончим!»
— Откройте багажник! — бросил он Малявину. Надо было как-то обрубить этот бубнеж, эту нудную говорильню.
— А это зачем? А это с какой радости, простите? — глухо спросил Малявин.
— Я хочу взглянуть на… — Никита встретился с ним взглядом. Стоп. А вот это уже интересно. Такая бурная реакция. Что это с ним? Чего это он так взвился? — Я хочу взглянуть на содержимое вашего багажника.
Никита положил руку на шершавую от грязи крышку багажника — свой джип Малявин, видно, давненько не мыл, предоставляя эту заботу осенним дождям.
— Это что же, обыск? Вы меня обыскиваете? — Малявин оглянулся на Кулешова.
— Это не обыск, — ответил тот скромно. — Пожалуйста, предъявите нам, содержимое вашего багажника добровольно.
— Но с какой стати, зачем? Я не понимаю.
— Служба ГИБДД проводит на этом участке трассы плановый профилактический досмотр автотранспорта, — нашелся Кулешов. — Вы ведь; как законопослушный гражданин, подчинитесь требованиям госавтоинспектора?
— Я-то подчинюсь. Но вот жалобу завтра в прокуратуру напишу. Произвол какой-то — останавливают человека на дороге, шарят у него в машине, хватают, руки выкручивают…
— Ну кто вам руки-то выкручивает, Денис Григорич? — спросил Кулешов.
— Нате ключи, вскрывайте сами мой багажник. Или можете вообще замок сломать — нате! — Малявин шумно выражал гнев и негодование. Но Колосову казалось; что гневом этим он пытается скрыть какое-то другое, гораздо более сильное чувство.
«Что же это у него в багажнике? — подумал он. — Неужели то, что мы тате безуспешно искали — главный вещдок: свинцовая труба или дубинка со следами крови?!»
Крышка багажника плавно поднялась и…
— Это еще что такое? — изумленно спросил Кулешов, наклоняясь вперед. — Это что за агрегат?
В багажнике в прозрачном пластиковом чехле лежали металлические трубки, небольшой экран с клавиатурой и…
— Это… Это, брат, кажется, металлоискатель, вот что это такое, — сказал Никита. Очертания «агрегата» были ему знакомы. Но от обычной армейской минной «пищалки» этот, в багажнике, отличался очень многим.
— Металлоискатель? — Кулешов пристально посмотрел на Малявина.
— Денис Григорич, вы что же это, в поисковики, что ли, в Лесном записались? Снаряды с войны оставшиеся по лесам ищете?
— А это не для снарядов, — ответил Никита, осторожно извлекая металлоискатель из багажника и снимая с него чехол. — Ведь это прибор не для снарядов и не для мин, правда, Денис Григорьевич?
Малявин молчал. Грубоватое лицо его выражало злость и досаду.
— Это не для мин, совсем не для них, — Никита обращался с металлоискателем умело. Было дело — приходилось держать и такие фишки в руках. Пусть и не столь дорогие и навороченные— с портативным компьютером, с химическим анализатором, со спектрографом. — Это совсем для другого…
— А для чего тогда? — Кулешов протянул руку, чтобы дотронуться до «агрегата», и Никита впервые заметил у него на пальце обручальное кольцо.
Он включил металлоискатель — тот был легок и дьявольски удобен в обращении — и поднес его к забрызганному грязью металлическому диску на заднем колесе машины. Металлоискатель издал дребезжащий писк. Никита поднял его повыше, поднес к руке Кулешова. Металлоискатель снова среагировал, но звук на этот раз был тонкий, мелодичный, похожий на звон хрусталя.
— А на мониторе пояснение-анализ, видишь? То был металл с примесями, а это вот — золото, — сказал он Кулешову. — На разный металл откликается по-разному. Такие чуткие машинки себе приобретают профессиональные кладоискатели за очень большие деньги Разве не прав я, Денис Григорьевич?
Малявин насупился.
— Черт знает что такое, — буркнул он.
Никита выключил металлоискатель. Заглянул на дно багажника: канистра, запаска, инструмент, электронасос, домкрат — все аккуратно сложено. И никаких свинцовых труб, никаких дубинок. А сбоку — еще один прелюбопытнейший, предмет, похожий на огромный квадратный медальон, тоже запакованный в пластик.
— А это что такое у вас? — спросил он. — А, Денис Григорьевич?
— Биорамка, — буркнул Малявин. — Для определения пустот под землей.
— Какие ж такие клады вы собирались искать, Денис Григорьевич? — хмыкнул Никита. — Где ж это? Не в Лесном ли часом?
— Это оборудование было заказано Салтыковым. Я его просто забрал, — ответил Малявин зло. — Мне оно ни к чему.
— Вчера забрали? Это вы за ним ездили на фирму на Рязанке?
— За ним.
— Значит, для Салтыкова?
— Да, по его просьбе.
— Значит, все же собираетесь на пару с ним кладоискательством в Лесном заняться?
— Я лично заниматься ничем не собирался. У меня по горло своей работы. И потом все это брехня. Понимаете? Брехня собачья! — гневно отрубил Малявин. — Брехня.-глупость и чушь — ясно вам?
— Что брехня-то? — тихо спросил Никита.
— Да все эти россказни про бестужевский клад! Вся эта проклятая чертовщина!
Глава 16
«ПОПЛАВОК» И КОРАБЛИК.
Сергей Мещерский узнал об убийстве в Лесном от Кати. Никита. Колосов так и не успел позвонить ему, а вот Катя позвонила сразу же. Рассказала все, что ей известно, сообщила, что Салтыкова и Анну Лыкову допрашивали в управлении розыска. И что она только что прослушала запись этого допроса, и ей показалось, что разговор у Колосова с фигурантами вышел какой-то странный.
— А при чем здесь вообще Аня Лыкова? — спросил Мещерский.
— Она приехала вместе с Салтыковым в управление. Представилась его переводчицей. Якобы он по-русски плохо изъясняется.
— Что за чушь? И Никита позволил ей присутствовать на допросе?
— Позволил. По каким-то своим соображениям, — ответила Катя. — Возможно, этим самым он допустил ошибку. Поэтому-то и разговор у них вышел какой-то чудной. Не для протокола в уголовном деле. А нам с тобой, Сереженька, видно, снова придется Никите помочь. Я запись допроса сейчас послушала и прямо духом упала. Без нас с тобой он точно не справится — не то это дело.
— Не падай духом, но и наши возможности не переоценивай, — сказал Мещерский. — Что же все-таки происходит у Романа? С виду в этом Лесном — полнейшая идиллия.
— В тихом омуте, Сереженька… Нам с тобой в омут этот предстоит, видно, снова нырнуть, — Катя вздохнула, помолчала. — Колосов скажет, когда ехать. Но если честно, после таких убийственных новостей меня что-то совсем не тянет к твоим дальним родственникам.
Простившись с Катей, Мещерский сидел, бездумно рисуя на листе бумаги чертиков. Он был у себя в офисе. В турфирме «Столичный географический клуб», как всегда после сезона летних отпусков, наступило временное затишье. Популярными по-прежнему оставались лишь направления Египет, Тунис, Марокко. Но и туда в основном ехали загорать в октябре оголтелые пляжники. А истинные путешественники-экстремалы отдыхали, накапливая силы для новых экспедиций в неизведанное. Осень всегда была для Сергея Мещерского временем неторопливых раздумий о смысле жизни и ночных загулов по Интернету в поисках единомышленников, компаньонов и клиентов, достаточно сумасшедших и не слишком богатых, чтобы не побояться рискнуть жизнью на вершине горы, в небе или на дне океана.
Но сейчас раздумья угнетали. И лучше всего было с головой погрузиться в деловые хлопоты, а их, увы, не было. Его томила неясная тревога. Эта тревога пришла после звонка Кати, Мещерский вспоминал, как они приехали в Лесное, как сидели за столом, ужинали. Вспоминал и Филологову. За ужином она выпила несколько бокалов вина, была очень оживлена: Мещерский вспоминал, как уважительно и галантно обращался с ней Салтыков. О, он умел это как никто другой! Вспоминал, как они с Катей наперебой расспрашивали Филологову о том о сем, как она вела их по парку, показывая пруды, аллеи, павильон «Зима». А под ногами были рытвины, рытвины… И воздух в парке был холодный, осенний, кристальный. И зеленая вода Царского пруда была похожа на старое венецианское зеркало…
И вот эта женщина, всего день назад такая живая; энергичная и обаятельная, — убита… Господи, кем?! За что?
Он в смятении думал о том, что предпринять. Позвонить Салтыкову, спросить, узнать? Нет, этого сейчас, пожалуй, делать не стоит. Позвонить Ане Лыковой? Но при чем вообще тут она? И зачем она сопровождала Салтыкова в милицию? Зачем лгала, что он не знает языка? Хотела во что бы то ни стало присутствовать на его допросе, чтобы быть в курсе? Или же просто боялась за него? Не желала отпускать к следователю одного? Но какое ей до него дело? Он ведь женат… Он снова вспомнил, как они сидели в столовой, пили вино, болтали, смеялись — Салтыков, Анна, Филологова, Иван Лыков…
Наконец, после долгих колебаний он решил, как ему поступить. Нашел в справочнике мобильного номер Ивана. Еще в Питере тот дал ему свой новый сотовый.
Нашел и его домашний номер — он был прежний. И сейчас не отвечал. Видимо, никого не было дома — ну так и должно быть в рабочий день… Сотовый Ивана давал гудки, но на них тоже никто не откликался. Мещерский позвонил еще раз, еще — та же картина. Да что же это? Ванька Лыков скрывается, что ли, от кого или телефон в машине забыл?
И тут Мещерского осенила новая идея. Он взял и позвонил другу детства Вадиму Кравченко. Кравченко в это день работал, как он обычно говаривал, «стоял на страже жизни работодателя». Это всегда были скорбные, нудные дни. В такие дни, и Мещерский прекрасно это знал, его друг детства, совершенно не принадлежал самому себе.
Работодатель его Василий Чугунов, небезызвестный в столице предприниматель и, по мнению «желтой прессы», «весьма колоритная фигура», с возрастом все дальше и дальше отходил от активного бизнеса. Но остепеняться не желал. Бывали периоды, когда он сутками гудел, переезжая из VI Р-сауны в клуб, из клуба снова в VIP-сауну. Все чаще перебарщивал с алкоголем и виагрой и даже попадал по этой причине в лучшие коммерческие клиники Москвы и Санкт-Петербурга, а также Австрии, Швейцарии и Германии. Лечился там от ожирения, лечился от депрессии, от алкоголизма, от простатита, от хронических запоров. А затем по выходе из очередного храма медицины снова начинал гудеть, потому что уж такова была его неуемная натура и такова была его небесная «планида».
И всюду и везде вместе с ним был его начальник службы безопасности, личный телохранитель Вадим Кравченко. И не было участи печальнее его в такие дни. Потому Что чертовски обидно быть единственным трезвенником в компании забубённых гуляк.
В такие дни Кравченко, было лучше вообще не звонить, не бередить сердце, но… Мещерский знал: только Вадик Кравченко может помочь ему в ситуации, когда надо срочно отыскать человека, преступно чурающегося своего мобильного средства связи. В глубине души он всегда думал, что Катя, в общем-то, недооценивает своего мужа. И если бы она захотела и приложила бы немножко усилий, то легко бы смогла привлечь и Кравченко к этому делу. И. они сразу бы значительно облегчили себе задачу и не блуждали бы в кромешных потемках — у Кравченко были светлые мозги. Но Катя усилий не прилагала, словно нарочно! И друг детства Вадим Кравченко по-прежнему воспринимал их поездку в Лесное в штыки. А он, Мещерский, от всего этого ощущал себя сильно не в своей тарелке. Но сейчас он решил махнуть рукой на все эти сложности и деликатности и позвонить другу детства. Позвонил.
— Алло, я вас внимательно слушаю.
Тон Кравченко, когда он находился на службе при теле работодателя, был убийственно вежлив и холоден как лед.
— Привет, это я, — поздоровался Мещерский. — Слушай, срочное дело.
— Серега, ты, что ль? Я в дикой запарке, через пару минут перезвони мне! — тон Кравченко потеплел, но было слышно, что он действительно в дикой запарке.
— Вадя, мне твоя помощь нужна, просто необходима!
— Прямо сейчас? У нас тут ЧП — дед мой (с некоторых пор Кравченко называл своего работодателя только так) в сауне в обморок кувыркнулся. Снова переборщил. Тут врачей уйма. В чувство его приводят.
— Вадик, в Лесном еще одно убийство произошло. Мне Катя только что звонила, — выпалил Мещерский. — А я Ваньку Лыкова ищу, хочу узнать у него, что и как там в Лесном. Звоню, а он, собака, по мобильному не отвечает. Ты не помнишь его рабочего телефона, у меня только домашний?
Кравченко на секунду задумался. Мещерский ждал. Положим, с Ваней Лыковым Кравченко тоже видался не вчера. Но зато у него профессиональная память бывшего кадрового сотрудника ФСБ. Он как киборг: все всегда помнит — телефоны, адреса, связи, явки, пароли, хоть это и было десять лет назад.
— Он тачки продавал в Южном порту, — сказал Кравченко. — Четыре года назад мы с ним там Гарику Полуэктову «бээмвуху» подбирали на заказ. И там на торговой площадке был всего один справочный телефон, вечно занятый. А я с Ванькой по мобиле контачил.
— Значит, ты не…
— Погоди, дай подумать. Там бар был, «поплавок» такой на воде в Кожухове, «В затоне» назывался. Точно, «В затоне». Мы там потом эту «бээмвуху» обмывали. Так Ванька там свой человек — в баре. Там еще бармен Анзори… Если тебе так к спеху, позвони туда или сам подскочи. Если «поплавок» не утонул, они тебе скажут, где найти Ваньку. Он вообще, насколько я помню, консерватор страшный. И привычкам своим не изменяет. Ну все?
— Все, Вадя. Спасибо. Это, конечно, меньше, чем я от тебя ожидал, но все же…
— Чего-чего? От кого ожидал?
— От твоих выдающихся способностей, — Мещерский усмехнулся. — Но и за этот совет спасибо. Привет, вечером созвонимся.
— Утром, — невесело поправил Кравченко. — Я ж на сутках сегодня.
Никакого телефона в бар-"поплавок" Мещерский, естественно, не нашел ни в справочнике, ни в Интернете. И решил махнуть в обеденный перерыв в Южный порт. По дороге он по привычке анализировал свои чувства и мысли. Идея поисков Лыкова становилась вроде бы навязчивой — почему? Потому что теперь, после убийства в Лесном и трогательной просьбы Кати о помощи, ему предстояло как-то по-новому строить свои отношения с теми, кто там жил. А кроме Салтыкова и Лыковых, все там были ему едва знакомы. Да даже и среди тех, кто был знаком, он, Мещерский, чувствовал себя не совсем уверенно. Комфортнее всего было общаться, конечно же, с Ваней Лыковым, Мещерский вздохнул с облегчением — самоанализ придал ему куража.
Кожуховский затон он отыскал по карте. Проехал по набережной. Миновал мост. Слева открылась панорама Южного порта: краны, баржи с песком, ржавый сухогруз «Медведь» у ближнего причала. В порту и на набережной не наблюдалось ни суеты, ни аврала, ни ударного труда. Стрелы портовых кранов замерли на фоне пасмурного неба. Осенний пейзаж оживлял только катер, увешанный по бортам покрышками, пересекавший затон.
Мещерский медленно ехал вдоль набережной, ища глазами бар-"поплавок". И внезапно увидел его: водный ресторанчик — полубаржа-полухибарка деревянная «под мореный дуб». Сумрачная и не особо стерильная с виду.
Мещерский остановился, но выходить из машины медлил. Самый что ни на есть мафиозный декор. И охота Ивану таскаться по таким местам! Вот сейчас подрулит к «поплавку» очередная битая «бээмвуха», высыпет из нее бритоголовая братва вся в цепях и «адидасах», заковыляет вразвалочку по сходням. «Крыша» приехала, ура; виват, «крыша» гуляет! Конечно, с Кравченко заниматься здесь, на этом «поплавке» в затоне, поисками Ваньки было бы гораздо спокойнее — со всех точек зрения…
Но он стряхнул малодушный страх. Ничего, без паники. Ему и надо-то всего-навсего узнать у местного бармена Анзори, где может быть Лыков.
Внутри бар оказался самым обычным: стойка, столики, кабинки, сиротливый бильярд в углу. Как и полагается в разгар рабочего дня — пусто. Бармен и тот не скучал за стойкой. Мещерский решил дождаться его. Оглянулся по сторонам и тут увидел в угловой кабинке знакомую широкоплечую фигуру, коротко стриженный русый затылок. Иван Лыков (вот так нежданная удача!) был здесь. Мещерский ринулся к нему, но едва лишь увидел лицо родственника, понял, что разговор предстоит трудный — Иван был пьян. Появлению Мещерского он вроде как и. не удивился.
— Здравствуй, Ваня, — мягко сказал Мещерский.
— Здорово.
— Я вот мимо ехал. Мне Гарик Полуэктов — помнишь Гарика? — сказал, что ты тут иногда бываешь. Неплохой бар, да? — Мещерский призвал на помощь всю свою находчивость, сел, завязал беседу. — Ты давно туг?
— Давно, А что? — Иван навалился грудью на стол.
— Ничего; просто я тебе звонил, а у тебя что-то телефон не пашет. — И тут Мешерский увидел на столе рядом с пачкой сигарет и стаканом сотовый Лыкова.
— Ну и что? — спросил Лыков.
— Да ничего, просто я хотел…
— К твоему сведению: Гарик три года как в Штатах. Его жена увезла, он на американке женился, — веско изрек Лыков. — Выпьем?
Какой разговор без водки? Тем более серьезный, мужской? Мещерский вздохнул, но ответил твердо (рыхлых, половинчатых ответов Лыков не терпел):
— Давай.
Но бармена за стойкой все еще не было — видно, отлучился в туалет. И Мещерский решил сразу идти ва-банк.
— Мне Салтыков звонил, Ваня, В панике он полнейшей. Сказал — у них в Лесном несчастье. Убили эту ученую, Филологову. Салтыков советовался со мной насчет московского адвоката на всякий пожарный. — Каждый раз, когда ему приходилось врать, Мещёрский чувствовал себя просто ужасно. Ужаснее всего было то, что вранье затягивало и никогда не доводило его до добра.
— Он тебе звонил? — спросил Лыков.
— Да. Вчера, — Мещерский кивнул.
— Тебе, размазне?
— Мне, — Мещерский не знал, как адекватно реагировать на это пьяно-насмешливое словцо. Но тут появился бармен, и Лыков сделал ему знак: две двойных. — Иван, что происходит в Лесном? — спросил Мещерский.
— Хочешь знать, что происходит в гнездышке нашего дражайшего Ромочки?
Это было брошено так кинжально, что Мещерский вздрогнул. Уже не насмешка звучала в пьяном тоне Лыкова, а ненависть. И тут на столе зазвонил, заиграл «Марш славянки» мобильный. Высветился номер определителя. На этот раз Лыков ответил. В тихом баре голос, звенящий в динамике телефона, был отчетливо слышен — женский, взволнованный.
— Иван, Ваня, ты где? Где тебя носит? Я чутьс ума не сошла, разыскивала тебя везде. Где ты был, почему не ночевал дома?
Звонила Анна. Мещерский узнал ее голос. Сестра звонила брату, а он…
— А тебе какое дело, где я был?
— Иван, да ты что? Что с тобой?
— Я ж не спрашиваю тебя, где ты была, с кем ночевала?
— Иван, ты болен? Ты пьян? Что с тобой?
— А тебе какое дело, что со мной? — Лыков пьяно повысил голос. — Что, соскучилась по мне, да? По брату соскучилась? Ромка Салтыков, значит, надежды не оправдал?
— Ты о чем? Ты с ума сошел или напился? Приезжай домой сейчас же!
— Да пошла ты! Тоже командирша! Стерва! Змея, — Лыков шарахнул сотовый о стол.
Мещерский от изумления потерял дар речи. От Ваньки, конечно, всего можно ждать после трех стаканов, но чтобы он так с сестрой говорил, с которой всегда пылинки сдувал?
— Ты чего это, Вань? — спросил Мещерский тихо. — Ты головой, что ли, ударился? Ты с кем говоришь — подумай.
— Ты еще не суйся! Не лезь.
— Ты давно тут пьешь?
— С ночи. Бар круглосуточный, кругляк — ты вывеску не читал?
— Не читал. Ты зачем с Аней так? Так грубо, ужасно? Вы что, поссорились, да? Ты потому и дома не ночевал?
И тут… Мещерский впоследствии часто вспоминал и этот ответ Лыкова, и особенно выражение его лица. Всего секунда назад, когда он грубил сестре, оно было злым и каким-то отчаянным и вдруг сразу смягчилось, и одновременно появилось в чертах его что-то болезненное и жалкое.
— Иногда бежишь, чтобы глупостей не натворить, — сказал медленно Лыков, — Непоправимых глупостей, Сережка. С женщиной. Обожаемой, понял?
Мещерский наклонялся к нему:
— Ваня, ну… Ну хочешь, поедем ко мне? Отдохнешь, поспишь?
Лыков пошевелился, стул под его мускулистым телом затрещал.
— Нет. Я домой поеду, — отрубил он пьяно. — Домой, и баста. И уж кому-кому, а Ромке Салтыкову там не бывать.
— Ты Салтыкова что-то не жалуешь, Ваня, — вздохнул Мещерский. — Я заметил это еще в Лесном, но вот никак не пойму почему.
— Почему… А тебе он нравится, что ли? Да брось! Хоть мне-то не заливай. Ха! Приехал родственничек из Парижа. Денег куры не клюют, благотворитель, меценат мать его… — Лыков выругался. — Имение ему подавай родовое. Он, видите ли, восстанавливать его будет. Осчастливит нас всех своим меценатством, — Лыков свирепел все больше. — Строит из себя принца крови, кобенится. Перед кем строит — перед нами! Перед нами, ты это понимаешь? Передо мной, перед тобой, перед Анькой… А кто он такой? Кто, я тебя спрашиваю? Чем он нас с тобой лучше? Ну чем? Тем только, что прадед его свою сиятельную графскую задницу за бугор унес в семнадцатом. А мой прадед в лагере здесь сгнил на Соловках. А твой в Крыму без вести пропал. На Лесное он, сволочь, видите ли, права фамильные имеет. Да ни хрена он не имеет. Оно нашему роду прежде принадлежало!
— Ваня, это сто пятьдесят лет назад было!
— А в нашем роду сто лет — это как одна минута. Мой род из Угорской земли при Мстиславе Ярославиче вышел. Мы время, Сережка, в расчет не брали никогда. Вера и судьба — вот что нас, Лыковых, всегда к цели вело.
— Но что плохого в том, что Салтыков хочевдаресгав-рировать усадьбу?
— Плохого что? А я тебе скажу. Никто правды не говорит, а я скажу. Хочешь знать, для чего он там стройку затеял?
— Ну для чего?
— Помнишь, я тебе в Питере портрет показывал на аукционе?
— Бестужевой?
— Ага, Бестужевой. Брошь, помнишь, у нее на груди висела — кораблик драгоценный? Так вот, эта брошь — с Анькой бы тебе моей о ней поговорить, она по антиквариату спец великий у меня, умница. Но ничего, и я не напутаю. Вот, читай, — Лыков рванул из внутреннего кармана своей потертой кожаной куртки засаленный обрывок бумаги, бросил его Мещерскому.
Это была вырванная страница из какого-то каталога. Мещерский увидел черно-белый снимок подвески-броши в виде кораблика. Под снимком стояло пояснение: «Золото, эмаль, драгоценные камни. Середина XVI века. Мастер Джованни Сколари. Работал в Италии и Саксонии» Аналоги в музее Питти во Флоренции".
— Прочел? — спросил Лыков. — Это только картинка. А у нас в роду подобную вещицу знали очень даже хорошо. Саксонский король Август подарил Точно такую же подвеску моему предку князю Гавриле Лыкову за дипломатические заслуги в одна тысяча семьсот четырнадцатом. А он, в свою очередь подарил ее своей любовнице тогдашней, молодой жене генерал-прокурора Ягужинского, вышедшей впоследствии вторым браком за вице-канцлера Бестужева. Маньке Бестужевой подарил, тогдашней хозяйке Лесного!
— Ваня, но это же…
— И не только это у нас в роду знали. Слыхал, что покойная Филологова про клад говорила?
— Но это же древняя легенда, Ваня! Небылица.
— Это не легенда и не небылица, — страстно сказал Лыков. — Все так и было на самом деле. Эта Бестужева ограбила всю свою родню, всех наследников, дочь родную, понимаешь? У нее были драгоценности, деньга огромные. Вес досталось ей от Ягужинского, ее первого мужа, которого Петр милостями осыпая, к от любовников, в числе которых и дед мой — князь Гаврила был. А когда после открытия заговора против Елизаветы ее в Сибирь погнали, она голая туда поехала, без ничего. Они j ж потом как кроты рыли Лесное два века подряд. Понимаешь ты это? Все рыли — и родня ее, Бестужевы, и Лыковы, и Салтыковы. Да мой прапрадед спятил на этом кладе! Состояние на поиски спустил. И все перестройки, перепланировки дома и парка, а их было — не сочтешь, все было подчинено одной-единственной цели: найти, откопать бестужевские ценности. Ты же видел эту брошь на ее портрете. Она существовала! А потом пропала — канула. Она одна сейчас миллионы стоит, понимаешь? Такая же была баронессой Ротшильд у антикваров куплена, а затем музею завещана. А ведь у нашей с тобой прабабки Бестужевой был не только кораблик драгоценный. Еще было золото, жемчуга, бриллианты, посуда серебряная. Ее тоже в Лесном не оказалось, когда Бестужеву в ссылку увезли. Все это было где-то спрятано. И это не легенда, Сережа. И деды наши это знали. Потому и лбы себе расшибали, и с ума сходили. Потому что как не сойти, если каждый день, быть может, клад тот ногами топтали!
— Ты думаешь, что Салтыков взялся за реставрацию, чтобы под ее прикрытием заняться поисками бестужевского клада?
— Я не думаю. Я это точно знаю. Для этого он и приперся сюда из своего Парижа.
— Пусть даже и так, — сказал Мещерский. — Пусть. Если раньше были сумасшедшие, отчего им сейчас не быть, правда? Возможно, ты угадал. Но все равно вряд ли он что-то там найдет.
Лыков посмотрел на него.
— Я слышал, Филологова рассказывала, что клад-то легендарный или реальный, но заклятый, заговоренный самой Бестужевой вроде как, — Мещерский усмехнулся. — А с такими вещами шутки плохи. В вашем роду, Баня, были так хорошо осведомлены о бестужевских драгоценностях. А случайно ничего не говорили у вас об этом ее заклятии, об условиях его, а? Ведь, насколько я слышал, клады заклятые без выполнения условий заклятья в руки не даются.
Лыков наклонился к нему, словно собираясь что-то сказать, но затем будто передумал. Оттолкнулся ладонями от стола, поднялся.
— Ну и как же все-таки? — настаивал Мещерский.
— А никак, — ответил Лыков. — Никак, понял? И вообще, я что-то не врубился, Сергун, чего ты сюда ко мне вдруг приперся?
— Посоветоваться с тобой, сумным человеком.
— А, ну вот и посоветовался, — Лыков тяжело хлопнул его по плечу.
Он вышел из бара, оставив Мещерского одного в пустом зале.
Глава 17
О ПОЛЬЗЕ И ВРЕДЕ СНОВ
Дениса Малявина Колосов отпустил. Законных оснований для его задержания не было. Да и особой пользы Никита в этом шаге теперь не видел. Теоретически Малявин имел возможность убить Филологову. Ведь показания дежурной по переезду можно было истолковать совершенно противоположно тому, как он сам объяснял свое появление на переезде почти сразу после убийства. Но, кроме этого, против него пока ничего не было. Не имелось и какого-то мало-мальски приемлемого мотива. А уж смерть отца Дмитрия и вообще повисала тогда глухим, темным висяком.
Однако все-таки из этой встречи Никита вынес для себя кое-что очень важное. И это важное еще предстояло хорошенько осмыслить.
Фирму на Рязанском шоссе, поставляющую оборудование для профессионального кладоискательства, они с Кулешовым посетили в тот же день. Фирма снимала небольшое помещение в новом супермаркете для путешествующих автомобилистов. На поверку она оказалась нечем иным, как дорогой барахолкой. Здесь продавались импортные и отечественные покрышки, диски для колес, штампованные и литые, спортивные тренажеры, лыжи, скейтборды, костюмы для подводного плавания, даже охранные системы.
Компьютеризированных металлонскателей и биорамок в продаже и на стендах не было. Пришлось долго разбираться, толочь воду в ступе с менеджером, проверяя на искренность показания Малявина.
Однако постепенно все разъяснилось. Уразумев наконец, что приехали не из налоговой инспекции, а из уголовного розыска, менеджер «вспомнил», что металлоискатель и биорамка были действительно предварительной заказаны и оплачены в одном из столичных офисов фирмы. А сюда, в филиал на Рязанское шоссе, заказ был доставлен по желанию заказчика. Только вот, судя по платежным документам, металлоискатель и заказывал, и оплачивал непосредственно Денис Григорьевич Малявин собственной персоной (менеджер даже описал его визуально) а вовсе не Салтыков.
После обеда Никита должен был вернуться в главк. Но по дороге решил снова посетить Лесное. Он уже вполне прилично ориентировался в здешних местах и воспользовался той дорогой, которой шел отец Дмитрий от автобусной остановки. Он проехал мимо места, где было обнаружено его тело, и примерно через полкилометра свернул в направлении усадьбы.
Окрестности и тут были уже знакомы: вдали замаячила церковная колокольня, справа на склоне холма замелькали дачи. Дорога вильнула по склону вверх, и Никита увидел Тутыши как на ладони: домишки, огороды, палисадники, сады, бани, заборы, уборные-скворечники. Он увидел и дом старика Захарова, а затем в стороне от торного пути в хвойном бору и дачу доктора Волкова за высоким забором. Проехал дальше, и за холмистыми уютными Тутышами открылась дальняя панорама Лесного: парк, здания, пруды.
После Тутышей дорога из асфальтовой стала грунтовой. И по ней, матушке, раскисшей от осенних дождей, ехать было то еще удовольствие. Мотор колосовской «девятки» после летучего ремонта ревел как турбина, но силы четырехколесного друга уже были далеко не те, что прежде.
Проехав еще Метров двести, Никита остановился. Вышел, закурил. Его и усадьбу теперь разделяли только пруды: малый и большой (позже он узнал, что зовется он Царским). На берегу он увидел небольшое одноэтажное строение — это был павильон «Зима». Вокруг него суетились рабочие.
Чуть дальше на берегу пруда тоже кипела стройка. Никита видел, как работяги что-то копают, носят куда-то землю на носилках — ссыпают, насыпают. Было слышно, как там, на берегу мерно гудит мощный насос, откачивающий воду.
Никита курил и. наблюдал за тем, что делается на территории усадьбы. Судя по всему, на этом участке осушали почву, откачивая насосами из грунта лишнюю влагу. Никита снова вспомнил металлоискатель и тот чистый хрустальный звон, который издал он, отреагировав на золотое обручальное кольцо Кулешова. Сзади на дороге послышался шум машины. Кто-то подъехал и остановился, заглушив мотор.
Никита обернулся: из белой «волги», замершей, на обочине пустынной дороги, вышел Михаил Платонович Волков. Кого-кого, а увидеть его здесь и сейчас Никита никак не ожидал.
— А я из окна наверху увидел вашу машину. Здравствуйте, — поздоровался Волков, хлопая дверью «Волги» и подходя. — Я решил догнать вас. Ужасные события… Я потрясен убийством Натальи Павловны.
— Вы были с ней знакомы? В прошлый раз вы об этом не упоминали, — заметил Никита.
— Я просто тогда не придал этому значения. Вы ведь в основном спрашивали меня про отца-Дмитрия. Кстати, он нас с Натальей Павловной Филологовой и ее коллегой Журавлевой Долорес Дмитриевной и познакомил. Это было летом на Троицу. Есть, знаете ли, особенная прелесть в том, чтобы побывать в такой вот престольный праздник в маленьком тихом храме, в глубинке. Березки на алтаре, свежая трава на полу… Мы все были лишены этого в детстве, и вот теперь уже в зрелом возрасте приходится приобщаться к утраченному. Но я спешил за вами совсем не затем, чтобы донимать вас этими лирическими отступлениями, — Волков своими темными проницательными глазами взглянул на Колосова, словно оценивая его способность понимать и слушать. — Помните, вы спрашивали меня о парнишке, которого я видел в тот роковой день вместе с отцом Дмитрием? Так вот, на днях я снова увидел его — в Воздвиженском. Он ехал на стареньком «Москвиче». Я навел справки. Его зовут Алексей, он работает в Лесном у Салтыкова. Очень красивый юноша, чистый ангелок.
— В прошлый раз вы, Михаил Платонович, не упоминали, что и Салтыков вам известен, — сказал Никита. И тоже смерил Волкова взглядом. В то, что этот врач-психиатр «навел справки», он отчего-то сейчас не верил. В тот первый раз допускал, что Волков и правда не знает имени молодого спутника отца Дмитрия, а вот сейчас, здесь, на фоне Лесного, — нет, хоть убей. И то, что Волков стал гораздо откровеннее в своих показаниях не после первого убийства, а только после второго, его сразу и сильно насторожило.
Вообще после появления на сцене металлоискателя для профессионального кладоискательства все стало выглядеть и восприниматься им совершенно в ином свете, чем раньше. Иложь, и все недомолвки, в том числе и запоздалая откровенность.
— Михаил Платонович, а почему вы сразу не сказали мне в прошлый раз, что работали здесь, — Никита кивнул на Лесное, — в психиатрической больнице?
Волков удивленно пожал плечами:
— Мне и в голову не пришло, что вы этого не знаете. Я привык, что род моей деятельности здесь всем давно известен.
— И сколько же времени вы проработали в этой СП-5? Волков усмехнулся. Взор его темных глаз был устремлен теперь тоже в сторону Лесного.
— С семьдесят девятого почти по девяносто третий год. Без малого пятнадцать лет. Мой покойный отец был тоже врачом-психиатром. В то время он руководил научной кафедрой в Институте психиатрии. Здесь же в Лесном работали последователи разработанной им еще в середине шестидесятых методики лечения сном больных, страдающих маниакально-депрессивным психозом и истерией. Главный врач клиники Луговской был активнейшим сторонником снолечения. Он был другом моего отца, и я после окончания института пришел к нему, потому что мой отец считал, что клиническая практика в начале профессионального пути для молодого врача просто необходима.
— С Лесным у вас, наверное, связано немало самых разных воспоминаний, — сказал Никита. — Вы случайно не интересовались историей этой усадьбы? Ведь до революции это было богатое поместье.
Волков живо обернулся к нему, хотел что-то сказать, но… не сказал.
— Да, история у этого Лесного богатая, — Никита выждал, но, так как ответа не последовало, продолжил; — Я вот только что с Малявиным Денисом Григорьевичем беседу имел. Знаете такого, да? Так он поразительные вещи про это ваше Лесное мне поведал. У меня сложилось такое впечатление, что они занимаются там не только реставрацией и реконструкцией.
— А чем же еще? — спросил Волков.
— Да представьте себе — кладоискательством балуются, — Никита усмехнулся, всем своим видом выражая презрение и недоверие. — Я даже слышал, что у вас тут легенда ходит про клад. Уже не от одного про это слышу. Вы, наверное, тоже знаете?
Волков задумчиво, без тени улыбки кивнул.
— Лесное до сих пор очень тесно связано с именем его первой, самой первой владелицы Бестужевой, — ответил он. — Во времена императрицы Елизаветы она, по преданию, спрятала, боясь ссылки и опалы, здесь, в своем фамильном имении, драгоценности. Если здешних старичков водочкой подпоить и разговорить, даже места узнать можно. Сразу до десятка покажут, где якобы зарыт клад: кто под первой липой в аллее укажет, кто во-он там, у подножия холма, кто здесь, на берегу пруда… А еще обязательно расскажут и про то, что клад этот бестужевский — нечистый, проклятый. Вы вон хотя бы с Марьей Никифоровной с железнодорожного переезда потолкуйте. Колоритная старушка. И сразу вам заявит: клад тот от нечистого, от черта Иваныча… А другие добавят, пояснят: мол, якобы сама Бестужева двести лет назад, боясь, что ценности откопают ее же дворовые, наложила на клад так называемое заклятье на кровь. Так что просто так лопатой и киркой, даже землечерпалкой, — Волков смотрел на ту сторону пруда, где шла работа, — клад сей человеку не добыть.
— Любопытно, — заметил Никита, — чрезвычайно любопытно. А вы сами-то, когда в психиатрической больнице работали, искать эти алмазные копи не пробовали, а, Михаил Платонович? Только честно, а?
Волков улыбнулся.
— Я ценю ваш тонкий милицейский юмор, — сказал он, — но… видите ли, в чем дело. Я замечаю, что вас эта тема сильно интересует. Не скрою, меня она когда-то тоже очень интересовала. Даже в чисто профессиональном плане.
— С точки зрения психиатрии? Считаете всех потенциальных охотников за сокровищами своими потенциальными клиентами, что ли?
— Нет, мой дорогой, не поэтому. Если хотите, я расскажу вам одну историю, непосредственным участником и очевидцем которой я был, — Волков помолчал. — Только это займет некоторое время. Быть может, я задерживаю вас, вы торопитесь?
— Я не тороплюсь. Я весь внимание, — Никита не лукавил: этот вкрадчивый врач-говорун его заинтриговал.
Читать бесплатно другие книги:
