Охота на льва. Русская сова против британского льва! Федотов Дмитрий
— Сколько вас, Олексенко?
— Трое. Там Синицын и Байкалов стоят с велосипедами. Мы и для вас взяли.
— Это хорошо. Фонарики при себе?
— Как же без них? У-ху, у-ху!..
«Балуется молодежь, — подумал Голицын, — надо бы приструнить». Но воздержался.
Когда СОВА еще только создавалась, причем создавалась очень споро, по именному указу Его Императорского Величества от 22 декабря 1911 года, на стол к начальнику, генерал-майору Александру Васильевичу Соболеву, легли два проекта. По первому предлагалось закупить во Франции для нужд сотрудников недорогие самокаты, по второму — привезти из Риги дорогие велосипеды. И тогда же Голицын, участвуя в обсуждении, высказался в пользу самокатов, еще не очень хорошо представляя себе, какая реальная польза может быть от двухколесного транспорта. Аргумент был: во Франции уже лет пятнадцать в ходу именно самокаты, и никто не жалуется, даже есть целые самокатные батальоны, и в России тоже соответствующие роты появились. Но сторонники велосипедов победили. И вскоре их правота стала всем ясна.
Самокаты были хороши для воинских частей на маневрах, когда рота или батальон выполняют свою задачу, командируются из пункта А в пункт Б, там спешиваются, дружно отрывают окопы, делают нужное количество выстрелов, опять неторопливо куда-то едут. А СОВА предлагала своим сотрудникам такие задания, что требовали более подходящего транспортного средства. Самокат не имел во втулке заднего колеса муфты свободного хода, педали были связаны с колесами жестко: пока их крутишь — сидишь в седле, не крутишь, значит, через несколько секунд грохнешься. Всякий подъем на холм или спуск с холма был сложной задачей, да и тормозов самокаты не имели. А для «совят» техника, которую то и дело приходилось, спешившись, вести за руль, мало подходила.
Из-за угла выехали два велосипедиста, один ловко вел за руль велосипед для Голицына.
— Вон за тем лихачом, — сказал Андрей. — Главное, не упускать из виду.
Синицын и Олексенко отправились в погоню, Байкалов с Голицыным покатили следом.
Как бы ни был хорош лихач, как бы ни холил своего быстроногого мерина, а на городских улицах велосипедист мог с ним состязаться. Время было такое — началась ночная жизнь столицы, самая пора для лихачей, именно сейчас заламывавших цену. Не один Семен Семенович вез седока по Итальянской в сторону Фонтанки. Улица была полна экипажей, и особенно приходилось беречься встречных: какой-нибудь подвыпивший офицер, катающий даму, прикажет гнать во весь опор, и всем приходится сторониться, пропуская, не то сцепятся на полной скорости две пролетки, забьются испуганные кони, и одно разорение получится.
Залесская велела свернуть влево на Караванную и выехала к Симеоновскому мосту. Ее пролетка пересекла Фонтанку и вскоре оказалась на Литейном. Там, на широком проспекте, лихач уже мог похвастаться быстротой своего коня. Пришлось погоне основательно нажать на педали.
— Далеко же барыня собралась… — сказал чуть запыхавшийся Голицын.
— В Кирочную сворачивает, — сообщил Олексенко.
Собственно, этого можно было ожидать. В пятиэтажном доме номер двенадцать на Кирочной улице проживал Григорий Распутин.
«Совята» остановились на углу, издали глядя, как дама спускается по ступенькам пролетки и входит в парадное.
— Теперь что, Андрей Николаевич? — спросил Байкалов.
— Теперь самое любопытное. Синицын, Олексенко — за лихачом. Ухитритесь посмотреть номерной знак. А мы, Байкалов, побудем пока тут…
Вовремя вспомнил Голицын слова Залесской. Она советовала Семену Семеновичу вечером, пока сама будет в гостях, брать других седоков. А польза от этого была следующая: видимо, она скрывала, что нанимает лихача для постоянных поездок, и желала, чтобы его видели и с другой публикой. А если от контрразведчика что-то скрывают — значит, именно это он обязан узнать по долгу службы. Лихач мог отправиться зарабатывать деньги, а мог быть послан с поручением. Он покатил по Кирочной в сторону Таврического сада, «совята» — следом.
Голицын и Байкалов перешли на ту сторону улицы, откуда были видны распутинские окна.
— Черт бы его побрал! — проворчал Андрей, которому опять захотелось есть. — Даже если Давид прав… а Давид, скорее всего, прав… Этим объясняются все шалости с проститутками. С дамами у господина Распутина одна духовная мистическая близость, а утешается он с какой-нибудь Манькой, что промышляет у Полицейского моста…
Голицыну очень не хотелось верить в те гнусные слухи, которые старательно пресекала полиция: там поминалась отчаянная поклонница Распутина фрейлина Вырубова, но не только она. Ее августейшая повелительница тоже…
Вспомнился Давыдов. Вот уж кто духовную близость с Элис Веллингтон очень скоро перевел в совсем иную. Был бы Денис в столице! Залесская не устояла бы перед белым локоном на лбу. А теперь вот как подобраться к хитрющей даме, которую Рейли неспроста выдает за супругу? Нет у Голицына белого локона на лбу, и давыдовской привлекательности тоже нет. Есть зато хладнокровие и целеустремленность. Есть хватка. Кого попало СОВА под свои знамена не призывает.
— У-ху… — тихонько сказал Байкалов.
И Голицын понял: тревога!
Народу на Кирочной было немного, и Байкалов сразу вычислил троицу подгулявших мастеровых, которые как встали на углу, так и ни с места. Вроде бы им там особо делать нечего — кабака или трактира поблизости нет, остановить мимоезжего «ваньку» не желают, просто торчат, время от времени вспоминая, что надлежит изображать пьяных. И тогда кто-нибудь скрипучим голосом заводит пресловутое «Шумел камыш, деревья гнулись», но одним куплетом все и кончается.
Дом, где жил Распутин, охраняли. Но кто охранял?
Очень может быть, что полиция. Есть кому спустить сверху указание позаботиться о «нашем друге», чтобы он, ведя бестолковый и несуразный образ жизни, не влип в неприятности. Может, даже его величество, устав от размолвок с ее величеством, велел установить негласное наблюдение — пестрый народ ходит к Распутину, однажды сумасшедшая баба убить пыталась.
Полицейские агенты — это еще полбеды. Поди, узнай, какое воинство навербовал в петербуржских трущобах Рейли. Да и не только в трущобах. Среди студентов тоже горячие и безмозглые головы есть. Даже не ради денег, а ради приключений пойдут в ландскнехты к обаятельному авантюристу. Те трое, что напали на Голицына возле пашутинского дома, охраняли его явно не по приказу полиции. Может статься, Рейли уже знает, куда они угодили. И тогда именно он распорядился не церемониться с подозрительными личностями. Двое «совят» против троих ландскнехтов — это ничего, это по-божески, если только Рейли не вооружил парней револьверами.
— Отойдем-ка к Литейному, — тихо сказал Андрей. Байкалов кивнул.
Странно было бы взять верный «смит-вессон», собираясь на приватный концерт Долматовского, — Голицын и не взял. Кроме приемов французского бокса, как иногда называли сават, у него в арсенале была легкая тросточка, непременная принадлежность всякого городского гуляки. Вот только гуляка был отменным фехтовальщиком.
— Они нас заметили и совещаются, — доложил Байкалов.
— Нужно дождаться наших.
Ландскнехты (или полицейские агенты, кто их разберет?) направились к Голицыну и Байкалову. По дороге один из них очень грамотно, снизу вверх, стукнул пустую бутылку о каменную тумбу у ворот. В кулаке у него осталось горлышко с острыми краями.
— Нет, это не полиция… — пробормотал Андрей. Полицейский агент, даже изображая в зюзю пьяного бродягу, не начал бы с угроз.
— И что вы тут позабыли, господа хорошие? — спросил человек с бутылочным горлышком в руке.
— Или вчерашний день ищете? — осведомился другой.
— Друзья, нельзя ли для прогулок подальше выбрать закоулок? — вдруг дурниной заорал третий.
— Студент, — сказал Байкалову Голицын. — Ишь, Грибоедова помнит… — И резким ударом трости выбил бутылочную «розу» из выставленной вперед руки.
Рейли, нанимая ландскнехтов, вряд ли устраивал для них соревнования, чтобы оценить способности. Да и сам ли нанимал — большой вопрос. Махать кулаками парни, возможно, умели, а вот драться ногами — нет. Знали только простейшее — подножку и старый добрый удар с носка. Байкалов, аккуратно уложив велосипед, отмахивался еще не в полную руку, оплеухами, но один противник уже отскочил, вопя и держась за ухо. Голицын же наметил себе пленника — того самого «студента». По его соображению, самый грамотный мог руководить тройкой — это раз, а два — он вполне мог числиться в полицейских сводках, проходя по делу о студенческих беспорядках и даже тайных революционных кружках. Забавно было бы изловить сейчас, в Питере, бомбиста, которого обыскались в каком-нибудь Екатеринбурге.
И тут, весьма некстати, появилась пролетка Семена Семеновича с поднятым верхом.
Уж кого он там привез, можно было только гадать, потому что пролетка, въехав на тротуар, встала вплотную к двери парадного. Кто-то из нее выскочил, вроде бы — два человека. Пробиваться к парадному, чтобы разглядеть их, было поздно.
Дверь захлопнулась, извозчик хлестнул коня, пустая пролетка унеслась.
И тут Голицын услышал громкое «у-ху, у-ху!». Это неслись во всю велосипедную прыть Синицын и Олексенко.
Воинство Рейли, видать, имело свою систему сигналов. Что выкрикнул «студент», Андрей не разобрал, но ландскнехты отскочили, собираясь пуститься наутек.
«Ну что же, — подумал Голицын, — они свою задачу выполнили, дали хозяину возможность беспрепятственно пробраться в квартиру Распутина и привести гостя. Главное теперь — „студент“»…
— Этого пакуй! — приказал он Байкалову и сам кинулся в погоню.
Но легкая куртка-тужурка «студента» была расстегнута, чтоб сподручнее махать кулаками, а Байкалов сдуру ухватил его за шиворот. «Студент» вывернулся из тужурки и помчался с удивительной для обычного человека скоростью.
— Вот поганец, не иначе, в гимнастическом кружке занимается, — сказал озадаченный Байкалов.
— Тебе бы тоже не мешало, — буркнул Голицын. — Ну-ка, что там у нас?
Олексенко и Синицын, не дожидаясь приказа, понеслись в погоню, но не на предельной скорости. Андрей, забрав тужурку, подошел к уличному фонарю и обшарил карманы. В них оказались сложенная пополам брошюрка — «Манифест коммунистической партии», какие-то счета, похоже, от портного и бакалейщика, распечатанные письма.
— Я буду бегать, непременно буду, — обещал смущенный Байкалов.
— Надеюсь…
Подъехали Синицын и Олексенко.
— Дворами ушли? — уточнил Голицын.
— Так точно… мы на велосипедах через заборы не можем… а велосипед — его оставлять нельзя… имущество казенное… — вразнобой ответили «совята».
— Ничего, не унывайте, вылазка удачная, — сказал Голицын. — Мы узнали адрес, где обитает загадочный приятель Рейли и Распутина. Мы узнали номерной знак лихача, который возит Залесскую, и завтра его выловим. Он много чего расскажет… И вот — тужурка, полная секретов. Где, кстати, извозчик забрал Рейли и другого господина?
— Мы шли за ним по Кирочной, повернули по Знаменской, пересекли Невский, потом — по Лиговскому, — доложил Синицын. — До Обводного канала — прямиком, а это — чуть не две версты…
— Два километра, — поправил Олексенко.
— У нас еще версты, а не километры!
— Есть закон о километрах…
— Есть, но не закон! Там рекомендуется переходить понемногу.
— Нет, закон! Давно уже принят! И есть Метрическая конвенция!..
— Отставить болтологию! — приказал Андрей. — И за Обводным?..
— И за Обводным еще с версту…
Голицын внимательно посмотрел на смутьяна Олексенко. Тот промолчал.
Оказалось, пролетка развернулась, встала на видном месте и простояла там не менее десяти минут. Из какого-то переулка выбежали двое, вскочили в экипаж и помчались.
— А у нас тут было прелестное побоище. Насколько я понимаю, эта троица вскоре сюда вернется… — Голицын задумался. — Где бы вас, голубчики, поместить, чтобы вы незаметно вели наблюдение?
— Сейчас поищем.
Беседуя с «совятами», Голицын продолжал обшаривать тужурку. И набрел-таки на потайной карман — не слева, как полагалось бы в мужской одежде, а справа. В кармане оказались листки с планом, начерченным от руки и не очень аккуратно — какие-то улицы, стрелочки, крестики и кружочки. Андрей хорошо знал Петербург, но с ходу опознать эти улицы не сумел. Однако крестики явно означали места, где что-то находится… Или кто-то?.. Или должен находиться?
— Это первые кроки, это прикидка… — сказал он. — Нужна большая карта столицы. Ладно. Господа, я оставляю вас тут. Постарайтесь дождаться, когда окончится это гостевание, и Рейли с приятелем уедут. Может, увидите что-то любопытное. А я — домой.
Наутро ему предстоял допрос троих пленников, взятых возле пашутинского дома.
Глава 3
Июль 1912 года. Москва
Давыдов волновался, как кадет перед свиданием с гимназисткой. Он получил от Элис записку в ответ на свою: красавица очень сдержанно обещала нанести ему визит. Читая это краткое послание, никто бы не догадался, что замышляется ночной побег из номера на третьем этаже «Метрополя» в номер на четвертом.
Барсуков немного обиделся, что приятель улизнул от него в гостиницу. Ссориться с ним Давыдов не желал и потому позволил увлечь себя в «Чепуху» — ресторан за Крестовской заставой, где выступали то певицы с романсами, то плясуньи с бубнами. Денис намеревался, поужинав там и запасшись шампанским с корзинкой фруктов, ближе к полуночи явиться в «Метрополь» и ждать Элис в бодром расположении духа.
Но когда друзья прибыли в «Чепуху», то обнаружили, что ресторан на весь вечер снял какой-то гуляющий без чувства меры купец.
— На что ему весь ресторан, братец? — спросил ошарашенный Барсуков у швейцара.
— Тс-с-с!.. Бабу свою изволят голой добрым людям казать! — прошептал почтенный бородатый служитель.
— Это как же?!
— Тс-с-с… Она уже там! Плясать будет телешом. Тьфу, прости господи! — И швейцар тихонько перекрестился.
— Да ты, братец, спятил. Как это вдруг — плясать телешом?! — не поверил Давыдов. Он знал, конечно, что в столичных борделях за деньги и не такое непотребство покажут, но чтобы в приличном ресторане?
— А вот так. Ремесло у ей такое. Сказывали, ей за то большие деньги платят. И еще раз — тьфу!..
— Да это же наверняка Мата Хари! — сообразил Барсуков. — Денис, нам несказанно повезло! А скажи, братец, купца-то ты знаешь?
— Как не знать, — приосанился швейцар, — господин Бабушинский!
— Точно. Бабуин! — воскликнул Давыдов. — Русский бабуин! Все сходится!
— Тише ты… А что, братец, не провел бы ты нас потихоньку в ресторан? — любезно спросил Барсуков. — Да не усадил бы в темном уголке? А мы готовы соответствовать…
И он полез в карман, всем видом показывая — соответствие будет щедрым.
— Нешто с распорядителем договориться? — задумчиво спросил сам себя швейцар.
— И распорядителя не обидим.
— Я не пойду, — сказал Давыдов. — Ты как знаешь, а мне там делать нечего. На голеньких девочек я могу за небольшую плату в других местах посмотреть.
— Но это же Мата Хари! Вся столица шумит! — изумился Барсуков.
— Дура она… — буркнул Денис.
— Странное у тебя понятие о женском уме. Вон — Бабушинского с ума свела, он ей непременно дорогие подарки делает, значит, по-своему — не дура!
Давыдов невольно расхохотался.
— Он ее за то и любит, что совершенно невозможная дурында. Она глупости говорит, русским бабуином его называет, а он от этого в восторге. И ведь как говорит! Подойдет вплотную, прямо в лицо тебе дышит, и какие-то колебания от нее исходят… — Денис замолчал и задумался. — А может, и впрямь? Любопытно ведь, что там могут быть за пляски? Соблазнительные, поди, до последней степени…
— Я понимаю, что ты не хочешь с ней встречаться, — сказал Барсуков, которому Давыдов вкратце доложил о визите к Крестовской, объяснив этот визит просьбой своей столичной родни. — Так ведь нас спрячут. Засунут в какую-нибудь щелку, как клопов, и мы оттуда подглядим. Одно дело, когда эта мадамочка в частных домах выступает, где приличная публика, и совсем другое — для Бабушинского и его дружков. Улавливаешь?
— Да уж…
Уговорившись со швейцаром о цене авантюры, приятели проникли в «Чепуху» со двора и прошли через кухню. Как во всяком приличном ресторане средней руки, в «Чепухе» имелись и просторный зал, и отдельные кабинеты на балконе — вроде лож, даже со шторами. В такой кабинет и препроводили Барсукова с Давыдовым, строго наказав электрическую лампочку не зажигать, сидеть тихо, как мыши под веником, и шторы не раздергивать, а смотреть в щелочку. Потому что ссориться с Бабушинским — это нужно сперва исповедаться, причаститься и завещание написать.
Купец славился буйным и страстным нравом. Посылка медвежонка в кадушке относилась к самым мирным из его проказ. Как-то он поспорил с другим таким же затейником, кто больше съест арбузов. Начали спор в трактире Тестова, где угощались знаменитой тестовской кулебякой, потом как-то загадочно переместились на телеграфную станцию, что на Мясницкой. Там господа, пришедшие отправить срочные депеши, были сильно недовольны вторжением двух расхристанных детин, за которыми следовала банда прихлебателей с арбузами. Способ поедания был вполне в духе Бабушинского — арбуз резали пополам, и спорщики вычерпывали ложками мякоть, каждый из своей половины. Послали за городовым. Бабушинский надел служителю порядка на голову недоеденную половинку арбуза и с торжествующим хохотом убежал. Дальнейший путь спорщиков был отмечен дракой с извозчиками на Лубянке, потом они вломились в «Славянский базар» на Никольской. Там Бабушинский опознал карточного шулера, который ловко его обчистил на Нижегородской ярмарке. Спорщик, тоже именитый купец, проявил солидарность, и вдвоем они кинулись вязать злодея. Тот, убегая, опрокидывал столы, перебил прорву дорогой посуды и устроил величайший переполох в огромном двусветном зале, которым гордились хозяева «Славянского базара». Потом, когда прибыла полиция, уже невозможно было определить, кто, метнув в шулера арбуз, промахнулся и угодил в лоб почтенному воронежскому помещику, прибывшему в кои-то веки с семейством посмотреть на Первопрестольную.
Игрушек у Бабушинского было много. Он где-то раздобыл старую цыганку-гадалку и возил по Москве, слушая туманные прорицания о последних днях и новом потопе. Потом ему прислали из Сибири самого настоящего шамана с бубном. Еще была какая-то история с попугаями, которых он скупил оптом, чуть ли не сотню штук, и отдал знатоку в обучение, а от знатока они сбежали и летали по городу с самыми непотребными воплями, или же их выпустил из клеток лично Бабушинский, так никто никогда и не узнал.
Затем неугомонный купчина, съездив по делам в Павлово, увлекся гусиными боями и, ни в чем не зная меры, привез оттуда четыре дюжины бойцовых гусаков. Нарочно приобрел для них домишко в Замоскворечье, устраивал «круг», целыми днями, вопя и чертыхаясь, стравливал птиц. Затеял даже тотализатор, но в одночасье к этой забаве остыл и обменял все гусиное хозяйство на золотой самородок, вывезенный из Сибири. Причем ценность самородка была не столько в весе, сколь в заковыристой форме, наводящей на пикантные размышления.
Теперь вот вместо шаманов, попугаев и гусей завелась у Бабушинского Мата Хари.
Пока Барсуков шепотом рассказывал Денису про эти купеческие шалости, небольшую сцену в зале, не зажигая верхнего света, готовили к выступлению. На краю сидел старичок в тюрбане и наигрывал на деревянной флейте, другой старичок подтягивал струны инструмента, с виду — точь-в-точь маленькая кастрюля на длинной палке. Официант, уже во фраке и припомаженный, вынес высокую корзину и установил ее там, где показала сама Мата Хари. Она куталась в отороченный мехом пеньюар, не застегнутый, а подхваченный пояском. Полы пеньюара то и дело расходились и в разрезе мелькали длинные стройные ноги.
— Гляди, Денис, она ведь действительно голая!.. — взволнованно прошептал Барсуков.
— Можно подумать, это для тебя в диковинку? — хмыкнул Давыдов.
— Ни черта ты не понимаешь…
И тут с шумом и гамом ввалилась буйная мужская компания во главе с Бабушинским. Мата Хари смерила мужчин презрительным взглядом и неторопливо ушла за сцену. Бабушинский стал рассаживать гостей за столиками. Ими оказались подвыпившие московские купчики, уже привыкшие одеваться у лучших портных, пара репортеров с опухшими от непрерывной пьянки физиономиями и неопределенная длинноволосая персона с преогромным розовым бантом на шее и морковкой в петлице — возможно, очередной шут при особе Бабушинского. Мелькнуло в толпе и красивое юношеское лицо. Где-то Давыдов уже видел этого стройного мальчика, где-то видел…
Но вспомнить с ходу не удалось, а мгновение спустя Денис невольно присвистнул, узрев еще одного зрителя — черноволосого, как он сам, но смуглого, горбоносого, с узким лицом сухой лепки. Про такие лица в народе говорят: «Рожа топором тесана».
— Ты что? — удивился Барсуков.
— Граф Рокетти де ла Рокка, надо же!.. Этого-то как сюда занесло?
Граф был не более и не менее как международным авантюристом, дорого берущим за свои загадочные услуги. Он мотался между Бомбеем, Стокгольмом и Рио-де-Жанейро. Когда нынче в апреле утонул «Титаник», на котором собрались сливки общества, полиция многих стран перекрестилась с облегчением: Рокетти взял билет на злосчастное судно, а в списках спасенных его не оказалось. Вынырнул голубчик где-то в Португалии…
Кто и зачем прислал его в Москву на сей раз? И на кой ему ресторан «Чепуха», компания Бабушинского и пляски в индийском стиле? Можно, конечно, предположить, что граф всего-навсего развлекается, но его появление в Москве явно неспроста, и об этом непременно следует доложить начальству. «Даже обоим начальствам», — решил Давыдов: своему собственному и «совиному».
Пляски «дурынды», вопреки его ожиданиям, оказались неплохими — и пластическое моление, адресованное огню на треножнике, и посвящение Шиве с разбрасыванием розовых лепестков из корзины. Барсуков от переполнявших его эмоций поскуливал, пофыркивал и временами принимался тихонько скрести ногтями гобелен на стене. Да и Денис не смог остаться равнодушным к эффектному зрелищу.
Вначале Мата Хари вышла в длинной красной юбке и короткой расшитой кофточке, открывавшей на обозрение живот, плоский и упругий, как у девицы. Однако потом «дурында» оставила за сценой сперва кофточку, явившись с двумя металлическими чашками на цепочках, прикрывающими грудь («Видал я и попышнее…», — разочарованно прошептал Барсуков), а затем и юбку, заменив набедренной повязкой из цепочек, бус и еще какой-то дребедени. И наконец, танцовщица вышла полностью обнаженной.
— Вот это да! — не сдержался Давыдов, которому на мгновение стало даже неловко.
— Тю! Да на ней трико, — отмахнулся разочарованный Барсуков. — Ты посмотри на линию груди. Шелковое трико телесного цвета, будь оно неладно! А под шеей ожерельем замаскировано. Тьфу, и тут обман!..
Мата Хари, стоя на одном месте, извивалась на разные лады, пускала волны по телу, изображала волны руками, но не смогла предусмотреть, что компания, обалдев от восторга, начнет хлопать и стучать по столам пустыми бутылками в такт деревянной флейте.
— Теперь мы можем, наконец, уйти? — Давыдову не терпелось телефонировать начальству об обнаруженном опасном авантюристе де ла Рокка. Ох, не к добру заявился граф!
— Да уж, можем… — Барсуков понуро поднялся и поплелся к двери.
Их вывели на улицу, снабдив заказанной корзинкой с шампанским и фруктами, и мальчишка-рассыльный поймал для друзей извозчика.
— Да ты не горюй, — утешал приятеля Давыдов. — Она уж немолода: тридцать лет, не меньше, и в трико она поавантажней будет, чем была бы совсем раздетая. Я слыхал, у нее дети есть. Значит, бюст уж не тот. Да что я тебе объясняю, ты человек женатый — сам знаешь. Сколько у тебя детишек?
— Шестеро, — тоскливо вздохнул Барсуков. — Значит, ты твердо решил в «Метрополь»?
— Да, но подвозить меня к парадному подъезду незачем. Я, пожалуй, выйду у Иверской.
Денис любил эту маленькую часовню. Сейчас она была закрыта, но он думал хотя бы перекреститься на наддверный образ и попросить прощения за прошлые грехи. Он понимал, что краткая молитва впопыхах может и не взлететь к небесам, но бывало — взлетала, и он вскоре получал ответ: не словесный, конечно, однако тогда случалось что-то нужное.
На сей раз в голове составилось такое прошение: «Матушка Богородица, прости мою душу грешную, а вот понять бы, зачем нелегкая принесла этого нехристя Рокетти де ла Рокка…»
От Иверской до «Метрополя» было минуты три ходу. Гостиница имела свою телефонную станцию. Давыдов заказал разговоры с Санкт-Петербургом и вскоре продиктовал сообщение о международном авантюристе. Потом поднялся к себе на четвертый этаж, в недорогой номер. Нужно было торопиться. Денис послал коридорного за дежурной горничной, велел спешно приготовить себе ванну, велел также красиво сервировать привезенные фрукты и шампанское. Хитрая горничная сказала, что может принести изысканный ужин из любого ресторана — их в огромном «Метрополе» имелось то ли пять, то ли шесть, — и оставить его на стуле у двери. Она прекрасно поняла: у господина офицера намечается амурное свидание. Давыдов подумал и решил: если Элис проголодается, горничную можно будет вызвать звонком. Сам же он от волнения голода не ощущал.
* * *
Англичанка постучалась после полуночи, когда Денис уже лежал на постели поверх покрывала, только сняв пиджак и жилет, и читал мрачный и тяжеловесный роман Брюсова «Огненный ангел».
Элис была моложе Маты Хари и не нуждалась в шелковом трико…
Это был идеальный с точки зрения Давыдова роман: никаких лишних разговоров, уговоров, объяснений, вспыхнуло пламя в крови — и этим все сказано. К тому же задание Голицына превращалось теперь почти в приятное развлечение. Денис даже отложил роман и дал волю воображению, рисуя картины ближайшего будущего — одна соблазнительней другой.
Однако Элис пришла явно в расчете на серьезный разговор. Начала она издалека: спросила о семействе Давыдова, услышала историю о фамильном локоне, с восторгом рассказала о своей жизни в Санкт-Петербурге, вспомнила светских знакомых и, только убедившись, что любовник вращается в кругах высокопоставленных чиновников, продолжила амурную игру.
Слегка приунывший от болтовни Денис воспрял духом и приступил к приятной части свидания. Элис не возражала. Несколько минут они упоенно целовались и обнимались. Но как только Давыдов попытался перейти к более интимному общению, англичанка мягко и решительно взяла тайм-аут.
— Дорогой, не стоит так торопиться. У нас впереди целая ночь…
— Ты голодна? — Денис попробовал удержать ситуацию на бытовом плане, уловив, что Элис сейчас начнет подготовительную фазу его вербовки. — Давай-ка выпьем немного шампанского с чудесными абхазскими персиками и крымской черешней. Уверен, такого ты еще не едала!
— Хорошо, — без энтузиазма согласилась она. — Только совсем чуть-чуть, потому что у меня к тебе есть очень важный разговор, и головы у нас должны быть совершенно ясными.
Давыдов, довольный маленьким успехом, эффектно выстрелил пробкой в потолок, выпустив из горлышка бутылки ароматный «дымок», и наполнил бокалы на треть игристым золотом «Абрау-Дюрсо». Потом разрезал бархатистый румяный плод пополам, отбросил косточку и протянул половинку персика женщине.
— Персик изумительно дополняет букет настоящего шампанского, — доверительно произнес Денис. — Загадай желание!..
Бокалы встретились с тихим звоном. Элис отпила глоток вина и хотела поставить бокал на столик, но Давыдов не позволил.
— Ты в России. А у нас есть примета: если не выпить до дна, то задуманное не свершится. Ты же хочешь, чтобы твое желание сбылось?
— Очень хочу!.. — Она несколько секунд всматривалась в его лицо, улыбнулась и решительно осушила бокал.
— А теперь сразу — персик!..
— М-мм, вкусно!..
— Ну, что, повторим?..
— Э, нет! — Элис тихо засмеялась. — Я все-таки хочу сначала с тобой поговорить.
— Ладно, я весь внимание!..
Денис снова улегся на кровать в позе римского патриция. Элис опустилась рядом, протянула руку, провела по его смоляным кудрям, накрутила на пальчик знаменитую белую прядь. Вздохнула и будто бросилась головой в омут.
— Я должна тебе признаться, дорогой: я не американка!
— Да-а?! — Давыдов очень умело изобразил удивление. — А кто?
— Я — подданная Соединенного Королевства.
— А что же ты делала в Америке?
— Понимаешь, Дэн, деньги странствуют по миру и ищут место, где бы могли плодиться и размножаться. — Элис явно решила зайти «от печки». — Вы, русские, считаете, что думать о деньгах неприлично. А вот американцы не стесняются этого. В самом светском обществе Бостона дамы преспокойно говорят о деньгах… Но дело даже не в этом. И Америка, и Британия сильно обеспокоены ростом экономического влияния стран «Тройственного союза» и пытаются найти способы… уравновесить ситуацию.
— Что ж, логично. — Денис как бы невзначай положил руку на бедро Элис. — Но при чем здесь ты?
— В Америке есть господа, которые всерьез интересуются Россией, как перспективным партнером. После того, как ваш царь…
— Его Величество — император!
— Извини. После того как ваш император подпишет договор о ненападении с австро-венгерским монархом, Россия станет очень привлекательна для американских банкиров. А это, в свою очередь, почти наверняка сильно обеспокоит британские деловые круги.
— Так ты тут в роли агента влияния верхушки американского делового мира? — уточнил Денис.
— Ты весьма проницателен, дорогой! — Элис наклонилась и быстро поцеловала его.
— Но я все равно не понимаю, зачем ты приехала в Россию?
— Есть два очень влиятельных бизнесмена, которые входят в десятку богатейших людей Америки. Один из них — мой собственный двоюродный дядюшка. Он и его партнер, руководствуясь своим деловым чутьем, решили действовать на опережение и уже вложили деньги в «Российский земледельческий банк», но им стало известно, что Рейхсбанк собирается инвестировать очень крупные средства в техническое переоснащение перерабатывающей отрасли в сельском хозяйстве России. Если это произойдет, американцы… мой дядюшка потеряет большую часть своих вложений, а это будет катастрофа. Видишь ли, дорогой, я весьма обязана дядюшке, он много помогал мне, пока я училась, делала карьеру. Я не могу отказать ему, поэтому согласилась поехать в Россию и попытаться спасти дядюшкин капитал…
— Как-то слишком запутанно… — Давыдову почти не пришлось изображать недоумение. — Ладно, а что я-то могу для тебя сделать?
— О, Дэн, ты можешь сделать очень много! У тебя есть связи, светские знакомства. Кто я для высшего света вашей столицы? Загадочная американка, которая пытается втереться в гостиные ваших аристократов. А ты там — свой. Ты знаешь, с кем и о чем можно говорить. Пожалуйста, помоги мне! — Элис сделала брови «домиком» и закусила пухлую губку.
— Как-то все это странно… — пробормотал Давыдов с видом смущенного рыцаря.
Его обучали, что в подобных случаях, когда идет неприкрытая вербовка, сразу соглашаться не следует, нужно колебаться, возмущаться, набивать себе цену. Да и в конце концов, смешно выглядел бы взрослый мужчина, который позволил за четверть часа уговорить себя интимной подружке и стать участником непонятной интриги.
Англичанка поняла, что перестаралась.
— Который час? — спросила она. — Я, пожалуй, вернусь в свой номер. Я бы не хотела, чтобы Кэти все поняла. Ты ведь ей тоже очень понравился…
— А что случится, если она поймет? — почти искренне удивился Денис.
— Не знаю, — задумчиво ответила Элис. — Она моя подруга, но мне все чаще кажется, что она следит за мной. Может быть, тайно шлет донесения дядюшке или его партнеру… Нет, нет, я пойду!
Элис выпрямилась, сделав вид, что хочет встать, однако рука Давыдова по-прежнему покоилась на ее бедре. Денис набрался храбрости и по-хозяйски погладил упругую плоть под тонкой тканью. Легкая дрожь была ему ответом.
— Я не отпущу тебя, — тихо сказал Давыдов.
И не отпустил.
* * *
Потом Элис все же оделась и убежала, а Денис остался в постели, и в голове у него звучал один-единственный вопрос: «Неужели я настолько похож на дурака?»
Логика тут была такая: если бы прекрасная англичанка сочла его умным человеком, то вряд ли стала бы на первом свидании, перед которым не было обязательного флирта с подарками и признаниями, рассказывать о задании, с которым приехала в Москву, и сразу просить о помощи.
Следовало отделить зерна от плевел.
Элис Веллингтон, безусловно, англичанка, и Голицыну это известно. Она располагает деньгами, иначе не сняла бы роскошный номер в «Метрополе». Она — опытная любовница, и хорошо это или плохо — еще вопрос. Такая мастерица сумеет изобразить истинную страсть, одновременно размышляя о списке собственных расходов за последние полгода…
Это — зерна.
История о дядюшке-инвесторе, страдающем приступами наивного доверия, могла до некоторой степени быть правдой, равно как и полной выдумкой. Во всяком случае, проверить не помешает. Но если это легенда, то почти беспроигрышная. Под нее возможно провести любой вариант с обменом или передачей необходимой информации. С другой стороны, очень может статься, что в Америке действительно имеется парочка банкиров, решивших вложить инвестиции в Россию, только вряд ли они подозревают о племяннице. А это уже — плевелы.
Что же касается дурака, Денис вспомнил смешную теорию одной из своих тетушек. Та была убеждена, что красивый мужчина умным быть вообще не может, и место ему — в гвардии, в почетном карауле, в свите персон царской крови, то бишь там, где нужно блистать стройностью, ловкостью и осанкой, но никак не разумом и талантом. Если Элис рассуждает так же — значит, считает своего любовника красавцем, и это может служить утешением…
Решив, что не мешает проверить оба варианта, Давыдов завел свой дорожный английский будильник «Биг-Бен», способный дребезжанием поднять мертвого из могилы, и заснул.
* * *
Рано утром он вызвал горничную, велел подать себе в номер крепкий кофе и приготовить ванну, а также вызвать парикмахера. В полку, где Денис служил первые полгода после окончания Академии, была популярной шутка: офицер в любое время суток должен быть до синевы выбрит и слегка пьян, а не слегка выбрит и до синевы пьян. Давыдов, будучи брюнетом, имел вечные хлопоты с этой самой синевой.
Элис, уходя, позволила Денису выпросить, как милость, совместный завтрак в кондитерской «Метрополя», но до этого следовало побывать на телефонной станции и связаться с Голицыным.
— Добро, — сказал Андрей, узнав новости. — Дамочка время зря не теряет. Похоже, не так-то у нее много этого времени. Ну, и ты не теряй. Берись за любое поручение, разберемся! Что касается де ла Рокка, я уже сделал необходимые запросы. Не исключено, что он просто присосался, как клещ, к этой Мате Хари, видя, сколько богатых поклонников сражаются за честь взять ее на содержание. С богом!..
В кондитерскую они явились одновременно, встретились у двери. Элис привела свою компаньонку, очаровательную хохотушку Кэтрин Маккормик. Давыдов попросил столик у окошка, чтобы угостить красавиц суетой московской улицы, видом дорогих экипажей, автомобилей и извозчиков-лихачей.
Рыженькая Кэти восхищалась всем, кроме лакомств: ей до боли не хватало в «Метрополе» гречишных оладий с кленовым сиропом и лакричных конфеток.
Держа в уме наставление Голицына, Денис не торопил Элис, а ждал, пока она сама вспомнит о своей просьбе. Она и вспомнила. Туфелька с изящным французским каблучком коснулась под столом его начищенного сапога. Это означало: милый, я не забыла и хочу поскорее оказаться в номере на четвертом этаже.
Давыдов ответил тем, что поцеловал англичанке руку по-особенному, в запястье, пока Кэти развлекалась занятным для иностранки зрелищем: за окном проплывал караван пролеток, груженных цыганками в полном боевом облачении — ярчайших шалях и юбках. Пришлось Денису рассказывать про цыганские хоры и таборную жизнь, насколько хватило английских слов.
— А я думала, эти люди — дикие, вроде наших индейцев, — сказала Кэти. — Посмотрите, как они руками машут!
И девушка расхохоталась.
Потом Давыдов повел своих дам на прогулку и даже до того дошел в патриотическом энтузиазме, что предложил посетить Исторический музей. Эта идея очень насмешила Кэти. Потом девушка призналась, что терпеть не может музеев, и Денис подумал, что она-то, возможно, и есть настоящая американка — живая, непосредственная и не обремененная тягой к возвышенному. В Элис же за версту чувствовалась если не аристократка, то девушка дворянского происхождения, получившая хорошее воспитание.
— Я бы лучше сходила в какой-нибудь большой магазин, — призналась Кэти. — Хочу видеть, как у вас все устроено. Я сама недавно проработала полгода в отцовском магазине продавщицей в отделе перчаток. Если я стану его хозяйкой, мне нужно знать все, и как продавцы обманывают хозяев — тоже!
— Тут совсем рядом великолепный магазин «Мюр и Мерилиз», там есть на что посмотреть, — предложил Денис.
Как и следовало ожидать, оказавшись в магазине, Кэти ахнула, пораженная его масштабами, понеслась вдоль прилавков и пропала.
— Не беспокойся, она найдет дорогу в «Метрополь», — отмахнулась Элис. — Кстати, а когда ты собираешься в Санкт-Петербург?
— Сегодня вечером я встречусь с одним господином, и тогда станет ясно.
— Ты помнишь наш разговор?
— Да, дорогая.
— Ты обещал мне помочь…
Давыдов такого обещания не давал, но согласился.
— Вечером передам тебе конверт, — деловито продолжила Элис. — Если я сама повезу это письмо в столицу, то просто не смогу его вручить нужному человеку, меня и близко к его кабинету не подпустят. Я знаю, его очень охраняют. А ты сможешь, ты же в высшем свете всем знаком.
— Что за человек, дорогая? Может, и меня к нему близко не подпустят.
— Это секретарь министра внешних сношений господин Чуркин.
Читать бесплатно другие книги:
