Право на «лево». Почему люди изменяют и можно ли избежать измен Перель Эстер

Глава 7

Самобичевание или месть – обоюдоострый кинжал

Хочу сказать, что накипело в сердце, а то таить – так сердце разорвется.

Шекспир. «Укрощение строптивой»[7]

Кинжал романтического предательства остер с обеих сторон. Им мы можем ранить себя, указывая на свои недостатки, подчеркивая ненависть к себе. И мы можем обратить его против врага, чтобы он испытал ту же нестерпимую боль, которой подверг нас. Одни обращают кинжал внутрь; другие направляют его острие на противника, будь то в реальной жизни или в воображении. Мы колеблемся между депрессией и негодованием, между апатией и ослепительной яростью, между поражением и контратакой.

«В один день мне кажется, что мы сможем преодолеть все трудности, а на следующий чуть не лопаюсь от ненависти к ней и сомневаюсь, смогу ли еще хоть раз на нее посмотреть, – говорит мне Гайя. – Я злюсь на себя за мягкость, за понимание, а затем так накручиваю себя, думая, что я полная неудачница, что у меня появляется желание забрать у нее ключи и рассказать нашей дочери, что она сделала. Я терпеть не могу все эмоциональные перепады. Я презираю ее за то, что она разрушила мой мир, просто потому что ей нужно было «почувствовать себя лучше». Меня убивает ее эгоизм».

Для Бадди самокритика и презрение к неверной жене дошли до пика в минуту отчаяния: «Я лежал в постели, рыдая, с засунутым в рот дулом дробовика и держал палец на спусковом крючке. Я был на дне, – сказал он мне, но уже в следующей фразе сверкнула другая грань кинжала: – Когда жена написала мне и спросила, все ли в порядке, я ответил: «Все в порядке, если не считать засунутого в рот дробовика». Находясь на пороге самоубийства, Бадди смешал саморазрушение с упреками. «Видишь, до чего ты меня довела?»

Зачастую наши реакции непредсказуемы даже для нас самих. Минь очень сдержанна, она прекрасно справляется со своими обязанностями сиделки и никогда не повышает голос. Она в совершенстве овладела искусством самобичевания. Она не помнит даже, был ли в ее жизни момент, когда она не винила себя, если вдруг что-то шло не так. «Мое детство можно описать тремя словами, – вспоминает она. – Это я виновата». Но рев, который вырвался из ее горла, когда она узнала об онлайн-похождениях мужа, удивил ее едва ли не больше, чем его. Она не взрывалась так долгие годы. «Всякий раз, когда он пытался защититься, я просто велела ему заткнуться к чертовой матери. Такое впечатление, что на мою защиту встало мое альтер эго. Я долгое время позволяла ему вести себя по-скотски и винить меня во всех грехах. В ответ я лишь упорнее старалась ему угодить. Он попытался даже обвинить меня в своей измене. Он сказал, что все его друзья сочувствуют ему, потому что он занимается сексом лишь дважды в неделю. Я разорвала его на куски».

Жестокая логика самобичевания

«В ванной шумела вода, поэтому я вошел, чтобы сказать ей, что уже дома, и увидел ее обнаженной в компании моего лучшего друга. – Дилан содрогается при этом воспоминании. – Меня до сих пор поражает, как я поверил ей, что ничего не было, что они просто вернулись с пробежки и решили принять душ. Как можно быть таким глупым?»

Дилан и Наоми забыли об этом инциденте – казалось бы, жизнь вернулась в нормальную колею. А потом, выгуливая собаку, он «вдруг понял, что у них роман». Дилан нашел ее дневники, и все стало очевидно. «Она мне лгала, а я смотрел ей в рот. Мы прошли неудачный курс терапии, получили плохие советы от друзей. Хуже того, я всегда подозревал, что люблю ее сильнее, чем она меня, но она настаивала, что я беспокоюсь почем зря. Теперь я понимаю, что беспокоился не зря, ведь я оказался прав. Мое беспокойство было оправданно».

После измены мы часто чувствуем себя никчемными; несостоятельность, которой мы так боялись, наконец получает подтверждение. В голове снова звучит знакомый голос, напоминающий, что виноваты во всем, возможно, мы сами. Порой нам даже кажется, что мы получили по заслугам.

Изменяет один человек, но в большинстве случаев оба партнера ответственны за контекст, в котором происходит измена. В ходе терапии наступает момент, когда партнерам необходимо провести двустороннее исследование своих отношений. Однако в процессе этого не стоит забывать, что одно дело – брать на себя ответственность за создание условий, спровоцировавших измену, и совсем другое – винить себя за эту измену. В состоянии шока провести грань непросто. Непропорциональная самокритика может быстро привести к тому, что вы станете считать все свои отрицательные качества причинами, по которым ваш партнер завел роман на стороне.

Дилан склонен преувеличивать свои недостатки. Его жалость к себе быстро сменяется самокритикой. «Думаю, я сам толкнул ее к нему в объятия. Она жаловалась, что я высасываю из нее всю жизнь. Она сказала, что хочет парня с инстинктом победителя, а не чувствительного нытика новой эры».

Мало того, что Дилан начал сомневаться в себе, он еще и понял, что большая часть его окружения знала о происходящем почти целый год. Выяснить, что ты «узнал обо всем последним», всегда тяжело – в такой ситуации человек чувствует себя униженным и презренным, словно «никто не уважает [его] в достаточной степени, чтобы обо всем рассказать». Дилана не только предали его девушка и лучший друг – он еще и потерял социальный статус в глазах всех приятелей. Теперь он представляет, как они шепчутся у него за спиной, в лучшем случае жалея его, а в худшем – высмеивая.

«Ты заставила меня страдать, теперь ты за это заплатишь!»

Дилан во всем винил себя. Я все ждала, когда проявится его гнев по отношению к Наоми. Он понимал, что должен пылать от негодования, но ему понадобился целый год, чтобы наконец дойти до этой стадии. Однако у многих моих пациентов все происходит наоборот: сначала их охватывает ярость, а затем уже наступает этап печали и самоанализа. А ярость громогласно требует возмездия – исконного права уязвленных.

Мстительное сердце до безобразия изобретательно. «Я раскопал его судебные протоколы и отправил их ее родителям. Я решил, что они должны знать, с кем трахается их дочь». – «Однажды я прокипятила его любимую одежду с постельным бельем. Ой». – «Я рассказал о ее поступке одной из ее подруг-матерей. Кому захочется, чтобы их дети приходили в дом такой матери?» – «В выходные я устроила гаражную распродажу и продала все его вещи, пока он кувыркался с этой шлюхой». – «Я залил наше секс-видео на PornHub». Обманутая любовь требует воздаяния. «Ты не выйдешь сухим из воды. Я заставлю тебя за это заплатить».

Реванш предполагает попытку «поквитаться», которая зачастую оттеняется стремлением отомстить и получить удовлетворение. Местью движимы герои многих древнегреческих мифов, Ветхого Завета и бесчисленных великих любовных историй. Хотя современная культура и позиционирует себя менее жестокой, мы тоже радуемся возмездию, особенно после измены. Нас радует, когда подлец получает по заслугам. Мы прибавляем громкость и подпеваем Кэрри Андервуд, когда она описывает, как разбивает бейсбольной битой фары на машине своего парня, пока тот танцует с «крашеной блондинкой» в баре. Даже к убийствам, совершенным на почве страсти, зачастую относятся более снисходительно, особенно в латинских культурах.

Сводя счеты

Разоблачение измены тотчас подсвечивает табло, на котором ведется счет внутри брака: кто сколько взял и сколько дал, кто какие требования выставил и на какие уступки пошел, как распределяются деньги, секс, время, общение с родственниками, воспитание детей, домашние дела. Все мелочи, которые мы не хотели делать, но делали во имя любви, внезапно лишаются контекста, дававшего им смысл. «Само собой, я перееду с тобой в Сингапур, чтобы ты устроился на работу своей мечты. Уверена, я найду там новых друзей». – «Пускай сыну сделают обрезание, раз так принято в твоей религии». – «Я готова сделать паузу в карьере, чтобы посвятить себя семье». – «Я не возражаю, чтобы твоя мама жила с нами, пускай мне и придется стать для нее сиделкой». – «Если для тебя это так важно, давай заведем еще одного ребенка». Когда измена лишает нас будущего, на которое мы работали, все наши прошлые жертвы обесцениваются.

Когда в отношениях все хорошо, атмосфера изобилия и любви рождает щедрость. Фраза «я делаю это ради нас» имеет смысл, только пока в основной единице под названием «мы» царит доверие. Интимное предательство превращает все это великодушие в фарс. Компромиссы, которые прекрасно работали накануне, теперь становятся жертвами, которые мы больше не хотим приносить. Здоровые границы превращаются в непреодолимые стены. Вчерашнее гармоничное разделение власти становится сегодняшней открытой борьбой. Теперь, оглядываясь назад, мы подсчитываем, сколько раз жертвовали собой ради общего блага. На нас обрушиваются сожаления, сдерживаемое негодование наконец находит выход, и нам приходится переосмыслить свое существование.

Когда Шон узнал, что Дженни спит с аспирантом со своей кафедры, ему показалось, что за годы безоговорочной поддержки ему отплатили ударом в лицо. «Я едва сумел сдержаться, чтобы не набить тому парню морду». Вместо этого он позвонил родителям Дженни (что не так опасно, но более разрушительно), решив, что они должны знать, какая у них на самом деле дочь. «Я работал не покладая рук, чтобы дать ей все, чего она хотела, – чтобы она могла уволиться со стабильной работы и пойти в дорогущую аспирантуру писать бесполезную диссертацию по истории Средних веков. И чем она мне отплатила? Этот подонок понимает ее? Вдохновляет? Неужели образование за 100 000 долларов оказалось недостаточно вдохновляющим?» Шону казалось, будто его обокрали. Ему хотелось разгромить жизнь Дженни точно так же, как она разгромила его жизнь. Они расстались, но ненависть приковала Шона к ней крепче, чем когда они были вместе.

Месть часто кажется мелочной, но я научилась уважать глубину той боли, которая за ней стоит. Не в силах вернуть чувства, которые так щедро дарили партнеру, мы вместо этого забираем обручальное кольцо. Если этого мало, мы всегда можем изменить свое завещание. Все эти отчаянные попытки вернуть себе власть, получить компенсацию, уничтожить человека, который уничтожил нас, на самом деле представляют собой проявления нашего инстинкта самосохранения. Каждый доллар, каждый подарок, каждая ценная книга, которую мы вытаскиваем из огня борьбы, служит заменой всему, что оказывается сломанным внутри нас. Но это игра с нулевой суммой. Стремление свести счеты тем сильнее, чем сильнее гложущий нас стыд. И сильнее всего мы стыдимся собственной глупости, по которой вообще доверились партнеру.

Взывать к разуму Шона бесполезно. Умом он понимает тщетность ответных ударов, но в нем бурлят чувства. На этом этапе я обращаю внимание на два аспекта. Во-первых, я предпринимаю сдерживающие шаги. Я прошу его прислать мне на хранение список «худших вещей, которые хочется ей сделать». Во-вторых, я борюсь с проявлениями ревизионизма. Отредактированная история, которую рассказывает мне Шон, оставляет за кадром существенную часть контекста их отношений. К примеру, в ней не упоминается, что Дженни поддерживала Шона, когда тот учился в университете, а также не говорится о множестве других разделенных обязанностей. Разрушая однобокое представление о проблеме, мы обнажаем боль, которая скрывается за гневом.

Измена изменнику

Мстительное сердце не всегда готово слушать голос разума. Порой адекватной расплатой оказывается лишь такая же боль. В древней традиции зеркальных наказаний ответная измена находится среди самых типичных карательных стратегий. Две женщины многое рассказали мне об этом темном искусстве.

Джесс влюбилась в Барта, который был на двадцать лет ее старше, и пришла в восторг, когда он ради нее ушел от жены. Его взрослые дети были вовсе не в восторге. Негодуя, что эта «авантюристка» заняла место их матери, они хитрым образом слили Джесс информацию о еще более молодой женщине, которая сопровождает Барта в так называемых командировках. «Как он мог так со мной поступить?!» – восклицает Джесс. В прошлых отношениях Джесс тоже была не святой – любовные треугольники были для нее обычным делом, позволяя скрывать ее уязвимость. Но с Бартом, объясняет она, все было иначе. С Бартом она «пошла ва-банк».

Теперь она погрузилась в тоску отверженности. «Он не просто обманывал меня – он лгал мне в медовый месяц! Я могу понять, когда люди устают после нескольких лет, но в самом начале, когда мы были как кролики?»

Джесс стремилась вернуть себе контроль над ситуацией. Ей хотелось, чтобы Барт почувствовал то же самое – так сказать, око за око. Ее бывший парень Роб был вне себя от радости, когда она появилась у него на пороге.

– Как это поможет? – спросила я.

– Мне нужен друг, – защищаясь, ответила она.

Однако мне было ясно, что Джесс искала не сочувствия, а возможности свести счеты.

– Вы говорите, что цените честность, – сказала я. – Можем ли мы считать Роба вашей страховкой?

К чести Джесс, она быстро признала мою правоту.

– Я не считаю, что поступаю правильно. Я понимаю, что это мне не на пользу. Но это единственный способ до него добраться. Он заслужил это, поступив так со мной.

Поскольку Барт изменил первым, Джесс считает себя вправе отплатить ему тем же.

Мы часто слышим, что месть сладка, но исследования и жизнь доказывают обратное. Специалисты по вопросам поведения заметили, что месть не гасит враждебность, не отправляет правосудие и не подводит черту под прошлым – вместо этого она сохраняет память обо всех неприятных аспектах случившегося. Мимолетное торжество при осознании собственной непогрешимости загоняет нас в ловушку одержимости прошлым. Когда у нас нет возможности наказать предателя, мы быстрее двигаемся дальше.

Мы с Джесс обсудили, как эта расчетливая месть скажется на ее бывшем парне. Я предположила, что она достаточно ценит прежние отношения, чтобы не делать его инструментом в своем коварном плане. Она надеется воссоединиться с Бартом, в то время как Роб до сих пор лелеет надежду вернуть саму Джесс. Чтобы залечить ее сердечные раны, не обязательно разбивать сердце Робу.

Лайлани на десять лет младше Джесс, но взяла свою стратегию из того же проверенного временем сборника игровых схем. Она выросла в опасном районе Окленда, Калифорния, и называет себя хулиганкой. Лайлани привыкла использовать собственное тело, чтобы получать желаемое: еще в тринадцать лет она завоевала «парня с машиной, который делал [за нее] домашку».

Она быстро научилась обставлять мужчин в их же игре. «Когда мне казалось, что меня вот-вот бросят, я работала на опережение и бросала их сама». Но в двадцать девять она решила, что ей пора искать других отношений. Познакомившись с Кэмероном через приложение OKCupid, она тотчас почувствовала, что он не такой, как другие. «Он был порядочным, ответственным и при этом симпатичным».

Два года все было идеально. Как и Джесс, Лайлани забыла о старых замашках и позволила себе довериться партнеру. «Впервые я не искала отходных путей. Я пребывала в блаженном неведении, пока мне на Фейсбуке не написала какая-то женщина: «Мы не знакомы, но вам стоит знать, что мы с вашим парнем встречались. Он никогда о вас не говорил, но я нашла ваши фотографии в Интернете. Хочу сказать вам, что с этой минуты не собираюсь иметь с ним ничего общего. Мне очень жаль».

Лайлани решила проверить ее слова, но Кэмерон удалил все свои аккаунты в Интернете. Она спросила его прямо, и он принялся все отрицать. Но она не сдавалась. «Рыбак рыбака видит издалека, – говорит Лайлани. – Я тоже умела врать и решила подождать, пока не найду доказательств. Я дала ему возможность выложить все начистоту, но он продолжал лгать мне в лицо. Это до сих пор не укладывается у меня в голове». Она ответила той женщине на Фейсбуке и попросила ее прислать доказательства. Оскорбленная любовница Кэмерона чувствовала себя в равной степени обманутой, а потому с радостью согласилась помочь. Лайлани не удивилась этому. «Правило номер один: если заводишь любовницу, она должна знать, что она любовница! Она была вне себя». Имея на руках цифровые улики – сообщения, фрагменты секс-переписки и целые цепочки писем, – Лайлани загнала Кэмерона в угол.

«[Когда Кэмерону пришлось признать правду], мое удивление сменилось болью, – говорит она. – Всю жизнь я была той еще стервой, использовала парней для достижения собственных целей, а потом бросала их. Я впервые решила завести серьезные отношения и дала им шанс. Я думала, что встретила достойного парня, но он лишь доказал мне, что мужчины неисправимы. Теперь обдурили меня. Дерьмовая карма».

Размышляя о случившемся, Лайлани задалась вопросом: «Может, это мое наказание за то, как я поступала с другими парнями?» Но затем она поговорила с подругами и некоторыми друзьями, и они все пришли в негодование. «Они все твердили мне одно: преподай ему урок, иначе он продолжит выкидывать такие коленца».

Лайлани согласилась с друзьями и продумала план: «Он тоже заслуживает дерьмовой кармы. Мне всегда хотелось попробовать секс втроем – теперь, кажется, я получила на него лицензию. Если он узнает, я буду только рада. Мне будет приятно сделать ему больно. Он это заслужил».

Слушая истории Лайлани и Джесс, можно предположить, что из-за своих грехов они проявят сострадание к изменникам, однако человеческие представления о справедливости обычно необъективны: люди зачастую полагают, что нанесенное им оскорбление хуже оскорбления, которое нанесли они сами. Это весьма примечательный случай применения двойных стандартов.

Я сочувствую Лайлани и Джесс. Их реакция понятна, но разработанные ими планы мести совершенно неэффективны. Они попали в ловушку конкуренции. Подобно многим женщинам, которые борются за равенство в по-прежнему преимущественно мужском мире, они не могут нащупать грань между «мягкостью» и «силой». Они обе разрываются между «я хочу, чтобы ты вернулся ко мне» и «я не позволю тебе вернуться, это слишком опасно».

Каждая из них ухватилась за свой шанс и поверила в искупительную силу отношений, которые казались отличными от других. Они обе ощутили, как эти отношения нанесли им мощнейший удар. Теперь они обе рискуют позволить единственной измене отправить их обратно за стену самозащиты. Нельзя позволять одному-единственному мужчине разрушить наши романтические идеалы. Существует огромная разница между «этот человек подвел меня, и мне больно» и «я никогда не полюблю снова». Но Лайлани и Джесс не готовы осознать эту разницу. Им кажется, что мир предлагает лишь два варианта: причинять боль или испытывать ее. Лайлани говорит: «Лучше бы я оставалась стервой. Стерве никто не сделает больно».

Борьба с возмездием

Желание отомстить может внезапно настигнуть даже самых просвещенных людей. Мой друг Александр, с которым мы не раз беседовали по душам на эти темы, считал себя состоявшимся немоногамным мужчиной. Они с его девушкой Эрин, будучи профессиональными танцорами, гастролируют и выступают по всему миру – как совместно, так и по отдельности. Они вместе уже пять лет – и все эти годы преодолевают многочисленные трудности отношений на расстоянии. Понимая, что при их стиле жизни устоять перед искушением будет сложно, они с самого начала договорились об открытых отношениях. Они преданы друг другу, но при этом их тела свободны. Их главный принцип – «не спрашивай и не рассказывай сам». Александр так описывает их ситуацию: «Я знаю, что она спит с другими мужчинами, но не хочу об этом слышать».

Более того, никто из них не желает думать о том, что невольно делит сцену, гримерку или гостиничный номер с любовником партнера. «Я сказал ей: «Я не хочу навещать тебя на гастролях и ходить на вечеринки, где все будут знать, что ты трахаешься с кем-то другим, может, даже с кем-то с этой вечеринки. Я не хочу казаться дураком. В свою очередь, тебе не придется навещать меня на гастролях и переживать, что я трахаю кого-то из девушек своей труппы и все об этом знают и жалеют тебя, полагая, что я тебя обманываю». Они установили четкие границы: никаких любовников в маленьком и кровосмесительном мире танца и никакой глубокой любви. «Если почувствуем, что влюбляемся, поговорим об этом».

«Был один парень, Мика, которого я всегда приводил в пример, когда говорил о людях, не знающих границ», – рассказывает мне Александр. Мика давно соперничал с ним в танцах и нередко получал роли, на которые безуспешно претендовал Александр. Хотя моему другу удавалось мириться с поражениями на сцене, он никак не мог позволить Мике стать любовником Эрин в реальной жизни.

До этого момента их «этическая немоногамия» работала как часы. Как и многие пары и группы, выбирающие открытые отношения, они не принимали свойственного специалистам по эволюционной биологии представления о неизбежном и врожденном характере ревности. Они полагали, что ревность – приобретенный рефлекс, с которым можно расстаться. Однако их было не упрекнуть в наивности: они понимали, что отказ от ревности дастся им нелегко. Айяла Пайнс, изучавшая открытые браки, а также полиаморные группы и свинг-сообщества, пришла к выводу, что «расстаться с рефлексом ревности весьма сложно, особенно в обществе, которое поощряет ее и собственничество». Алекс и Эрин понимали, что справиться с этим предельно человеческим чувством можно, только установив границы и заключив необходимые соглашения.

Эрин нарушила их соглашение. На последних гастролях она делила с Микой не только сцену, но и постель. «Как я узнал, что они занимались сексом? Я уже говорил, что мир танца тесен. Слухи расходятся быстро», – криво улыбаясь, объясняет Алекс. Он негодует, и его воображение рисует жуткие картины. «Я не просто знаю этого парня – я часами смотрел, как он одевается, раздевается и танцует. Я знаю, как он двигается. Я могу в точности представить, как они смотрятся вместе. Образы роятся у меня в голове, как коршуны над жертвой».

Поверженный, Александр захотел спустить пар и принялся издеваться над жалким выбором Эрин. «Это правда лучшее, на что ты способна? Или ты специально решила ударить побольнее?» Затем он начал планировать месть. Он представлял, как подходит к Мике и без предупреждения отвешивает ему удар, выкрикивая заготовленные оскорбления. «Я всегда пытаюсь найти идеальный баланс между презрением и местью, чтобы показать ему, что на самом деле он меня не так уж сильно ранил, но при этом разбить ему нос и посмотреть, как он распустит нюни. Я хожу вокруг стола, не в силах выкинуть из головы эту жестокую фантазию. Сердце громко колотится у меня в груди, дыхание сбивается, руки сами собой сжимаются в кулаки».

Гнев подобен анальгетику, который на время облегчает боль, и амфетамину, который дает прилив уверенности и сил. Запуская скорее биологические, чем психологические процессы, гнев временно притупляет чувство утраты, бессилия и неуверенности в себе. Хотя порой он становится положительным стимулом, гораздо чаще, как предупреждает психолог Стивен Стосны, «вспышки гнева и негодования приводят к тому, что человек проваливается еще глубже, чем в момент, когда они случились».

Александр говорит мне: «Я буквально ослеплен яростью. Это чисто физическая, животная реакция. Я пытаюсь реагировать цивилизованным образом, но у меня плохо получается».

Чувства и мысли, которые он описывает, не безумны. Однако, решая в припадке гнева реализовать свои планы, зачастую в итоге мы не чувствуем себя ни сильнее, ни защищеннее. Слишком часто акты романтического возмездия оборачиваются против нас самих. Отвечая той же монетой на действия партнера, мы не приближаем его возвращения.

Александру необходимо найти безопасный выход своей всепоглощающей ярости и острой боли, которая скрывается за ней. Первым делом ему нужно научиться мириться со своими чувствами, когда нет другого выбора, и уходить от них, когда выбор есть.

В моменты, когда нас захлестывают эмоции, важно уметь контролировать себя. Помочь в этом могут дыхательные упражнения, расслабляющий горячий душ, купание в прохладном озере, прогулки на природе, пение и танцы под музыку и активные виды спорта. Облегчение может приносить как спокойствие, так и движение.

Но желание мести сидит глубоко. Подобно ревности, изгнать его очень сложно, поэтому стоит научиться перерабатывать его здоровым образом. Как замечает психоаналитик Стивен Митчелл, любви без ненависти не бывает, поэтому мы должны подружиться со своей яростью, а не пытаться избавиться от нее. Один из способов сделать это – позволить себе желать мести, но не осуществлять ее. Фантазии о возмездии могут быть невероятно очистительными. Хранимые в святилище нашего разума или высказанные в личном дневнике, эти фантазии могут вытеснить порочные мысли и убийственную ярость, заполняющую все наше существо. Позвольте своему воображению разыграться. Купите записную книжку и напишите на обложке: «Моя месть». Не стесняйтесь, вылейте туда самые страшные мысли. Но установите лимит времени. Не больше семи минут в день. Откладывая записную книжку, забывайте и о связанных с ней мыслях.

Хитроумные фантазии о мести порой приносят удивительное удовлетворение. Спросите себя: что вам нужно, чтобы почувствовать себя лучше? Пять лет ежедневных коротких сеансов китайской пытки водой? Или единственное и неповторимое идеальное наказание?

Если фантазий недостаточно, порой акты мести допустимы. Я помогла многим парам обсудить, какое воздаяние кажется приемлемым обоим партнерам, а затем осуществить получившийся план. Этим стратегиям позавидовал бы сам Макиавелли! Не стоит забывать и о юморе. Однажды мужу, который занимался политикой, пришлось перевести солидную сумму с личного счета своему самому презираемому сопернику на местных выборах. «Лучше пусть пойдет ему, чем в карман шлюхе», – радостно заявила его жена. Она была удовлетворена. Умение отомстить – великое искусство.

Александр нашел временное утешение в фантазиях, но оказался на перепутье, не в силах понять, куда двигаться дальше, пока Эрин не разберется, чего она хочет. «Это ожидание кажется мне ужасной слабостью, – говорит он. – Вся власть у нее. Пока она оценивает свои варианты, я сижу в заложниках».

В его дилемме слышно эхо традиционной патриархии. Какой мужчина позволит женщине править бал? Не случайно обманутые любовники в великих пьесах и операх скорее убивают своих возлюбленных, чем отказываются от свободы решать все самим. Смерть – ее, его, их обоих – единственный достойный выход. «Раненое сердце жаждет крови, чтобы ею смыть позор», – жалуется Канио в опере «Паяцы» Леонкавалло.

Я попросила Александра допустить, что ожидание, пока Эрин сделает выбор, ни в коем случае не лишает его ни чести, ни власти, ведь это лишь проявление любви. Александр медленно движется от желания причинить боль к осознанию собственной боли. Перестав пытаться отомстить Эрин, он объяснил ей, как сильно она его ранила. Они восстановили отношения и теперь работают над тем, чтобы заключить новое соглашение. Александр признается, что недавно видел Мику на сцене вместе с Эрин, «и [его] снова поманило это темное чувство. Но [он] сознательно решил его отпустить».

Искусство восстановительного правосудия

Может, месть и не всегда сладка, но время от времени она приносит удовлетворение, наделяя силой оскорбленную сторону и позволяя паре оставить измену в прошлом. Мы все жаждем справедливости. Однако важно различать карательное и восстановительное правосудие. Первое лишь наказывает виновника, в то время как второе помогает все исправить.

Я заметила интересную связь между реакцией моих пациентов на измену и типом правосудия, к которому они обращаются. Одни оплакивают потерю глубинной связи. «Мне больно, потому что я тебя потерял». Другие оплакивают потерю лица. «Поверить не могу, что ты выставил меня такой дурой». Первое свидетельствует об ударе по отношениям, второе – об ударе по самолюбию. В первом случае разбиваются сердца, во втором – уязвляется гордость. Неудивительно, что человек, которому важнее отношения, с большей вероятностью найдет в себе сострадание и любопытство к измене партнера. Это позволит ему прибегнуть к восстановительному правосудию, даже если они с партнером решат расстаться. Человек, которому важнее гордость, гораздо менее сговорчив. Ему сложно проявить искренний интерес к тому, что подтолкнуло партнера к измене, поскольку он одержим жаждой мести.

Восстановительное правосудие дает простор для воображения. Думая об удовольствии возмездия, я вспоминаю хитрость молодой француженки Камиллы, посещавшей мои лекции. Она написала мне, чтобы поделиться историей «об измене мужа, о [своей] реакции на нее и той пользе, которую все это принесло».

Камилле тридцать шесть. Она происходит из старинного семейства из Бордо. Десять лет она замужем. Ее муж, 45-летний Амаду, вырос в Мали и переехал во Францию, когда ему было за двадцать. У них трое детей. Проблемы начались три года назад. Камилла прекрасно помнит этот момент. «Я завтракала с сыновьями, когда мне позвонила подруга, чтобы сказать, что мой муж завел роман с ее коллегой. Сначала я ей не поверила, поэтому она передала трубку той женщине».

Несмотря на обиду и гнев, Камилла не хотела терять мужа. Она боролась за право выйти за него замуж, когда ее родители были против. Сперва она спокойно, но решительно расспросила его обо всем, а затем обратилась к подругам за поддержкой. «Я провалилась в глубокую пропасть, испытывая все типичные чувства. Я на неделю взяла больничный. Я рыдала на плече подруг, топала ногами и пила кофе с ликером чашку за чашкой. Подруги успокаивали меня, слушали и разделяли мои страдания».

Затем Камилла почувствовала себя готовой объяснить мужу, что в ее культуре его поведение считается неприемлемым. «Он вырос в среде, где полигамия в порядке вещей, – говорит она. – Он выслушал меня и посочувствовал моему горю, но я заметила, что он не испытывает вины за содеянное». Камилла знала и еще кое-что о прошлом мужа: он был воспитан в глубоко суеверной, анимистической культуре. Приняв это в расчет, она поняла, как ей следует поступить. «Я решила войти в его мир и поговорить с ним на его языке. Я быстро ушла с позиции жертвы и взяла ситуацию в свои руки, благодаря чему мое восприятие коренным образом изменилось. Теперь я видела, что способна действовать, и это облегчило мою ношу».

Месть Камиллы оказалась невероятно изобретательной. «Первым делом я связалась с одним из друзей мужа, пожилым человеком, который пользуется огромным уважением в африканском сообществе. Он пришел к нам и пожурил Амаду за его выбор – не за то, что муж завел роман с двумя женщинами, а за то, что нашел любовницу в нашем круге». Камилла понимала, что не сможет перекроить представления мужа о многоженстве, однако при этом знала, что в его культуре полигамия разрешается, только если мужчина может материально обеспечивать обеих женщин и удовлетворять их сексуально. Держа это в уме, она пожаловалась на неполноценность мужа в сексуальной сфере, что, мягко говоря, немало смутило Амаду.

На следующий день Камилла отправилась на халяльную бойню. «Я купила две бараньи ноги: одну отправила пожилому другу мужа, а другую принесла домой, чтобы приготовить на ужин. Я понимала, что друг тут же расскажет ему о моем подарке. Так и случилось: Амаду спросил о нем, как только переступил порог дома. Я сказала, что ходила к имаму, чтобы тот забил барашка в качестве жертвы во имя спасения нашего брака. Я вегетарианка, но он мне поверил! Лучше того, он был впечатлен».

Далее Камилла захотела заручиться страховкой. «Я взяла масло ши [природный продукт, который находит много применений в Африке, но также используется в качестве смазки], смешала его с очень острым перцем пили-пили и спрятала в шкафу в своей спальне. Я решила так: еще хоть раз узнаю, что он снова с ней спутался, и с радостью натру его этой смесью – прямо там, где он любит погорячее».

Ее деятельность на этом не закончилась. Камилла также поговорила с любовницей мужа. «Я сказала ей, что, если она еще хоть раз к нему подойдет, я приду к ней на работу и закачу скандал. Прошу прощения за такое сравнение, но я пометила свою территорию, как собака».

Однако и это еще не все. «Наконец, я спрятала в саду бутыль с кровью, которую тоже раздобыла на бойне, выбрав место, где он должен был рано или поздно ее обнаружить. В Африке верят, что это либо проклятье, либо счастливая примета». Бутыль не обнаружена до сих пор.

Эти ритуалы правосудия пришли из другой культуры, которая Камилле не близка, но при этом они принесли ей успокоение – и не только. Вместо того чтобы просто наказать Амаду, они позволили Камилле обрести силу и существенно улучшить отношения с мужем. «Мне нужно было научиться жить, не имея уверенности, что он никогда не сделает этого снова, но в итоге я обрела другую уверенность – уверенность в себе».

Жажда крови еще не выветрилась до конца – она просто отошла на второй план. В прошлом году, забирая детей с урока музыки, Камилла столкнулась с любовницей мужа, сын которой учился в той же школе. Ее охватила ярость. «Во мне было столько агрессии – я хотела отработать на ней пару приемов карате. Но потом, поразмыслив, поняла, что на самом деле хочу показать ей, как я счастлива: как довольна собой, Амаду и детьми». Камилла интуитивно нащупала ответ на один из главных вопросов о мести: если в процессе сведения счетов вы сильнее раните себя, чем наказываете другого, вы ничего не получаете. Искусство восстановительного правосудия заключается в том, чтобы выйти на новый уровень, а не унизить всех тех, кто ранил вас.

На следующей неделе, прежде чем идти в музыкальную школу, Камилла надела яркое африканское платье, накрасила губы, надушилась и все такое. Она прошла мимо машины любовницы с высоко поднятой головой. «Быть счастливой – вот месть получше любых приемов карате».

Глава 8

Сказать или не сказать? Политика тайн и откровений

Правду подлую скажи – Выйдет гаже подлой лжи.

Уильям Блейк. «Изречения невинности»[8]

В моем кабинете раскрываются всевозможные тайны. Зачастую пары приходят сразу после разоблачения измены, когда раны совсем свежи. Однако другие садятся ко мне на диван, не раскрывая существующей между ними тайны. Я вижу ее, но никто не упоминает о ней. Никто не хочет ни признаваться, ни выводить другого на чистую воду. В моей практике было и огромное количество сеансов, на которых один партнер спрашивал: «Ты мне изменяешь?» – а другой всячески отрицал свою измену, несмотря на предоставленные первым неопровержимые доказательства. Порой неверный партнер делает намек за намеком, но его спутник никак не может сопоставить факты. Порой обманутый партнер подозревает измену и идет по следу, собирая целое досье улик, но ждет удобного момента, чтобы вызвать другого на очную ставку.

Я видела весь спектр нечестности, от простых недомолвок и полуправды до лжи во спасение, умышленного искажения фактов и психологического давления. Я видела жестокие и благородные обманы. Одни лгут, чтобы защитить себя; другие – чтобы защитить партнера. Не стоит забывать и о горьком обмене ролями, когда преданному партнеру приходится лгать, чтобы защитить того, кто его обманул.

Хитросплетения лжи невероятно сложны. Многие неверные супруги говорят мне, что их роман дал им возможность впервые в жизни перестать обманывать себя. Как ни парадоксально, вступая в отношения, основанные на лжи, они зачастую чувствуют, что впервые касаются истины и устанавливают связь с тем, что важнее, ценнее и самобытнее их так называемой реальной жизни.

В ходе своего двухлетнего романа с владельцем местной веломастерской Меган устала прятаться от окружающих. Однако, покончив с двойной жизнью, она почувствовала себя хуже. «Теперь я лгу себе. Я обманываю себя, притворяясь, что мне и без него неплохо».

С ложью сталкиваются не только пары. Тайны омрачают социальный ландшафт неверности. Женщина берет телефон своей замужней подруги и обнаруживает там игривые сообщения от незнакомого мужчины. Мать знает, что сын не навещал ее в прошлую субботу, как он сказал жене, но сомневается, хочет ли выяснить, где он был на самом деле. Само собой, есть еще «другая женщина» и «другой мужчина». Они не просто хранят тайны, они и есть тайна.

Тайны и ложь лежат в основе любой измены, усиливая как возбуждение любовников, так и боль преданных партнеров. Они бросают нас в паутину сложнейших дилемм. Открывать ли их? Если да, то как? Признание запускает длительный процесс от «не спрашивай, не говори» до подробной посмертной аутопсии. Честность требует точной калибровки. Можно ли быть чересчур честным? Не лучше ли оставить измену в тайне? Как насчет старой присказки, что незнание не ранит?

Для некоторых ответ прост: тайны предполагают ложь, а лгать нехорошо. Единственный приемлемый образ действий – признание, полная прозрачность, раскаяние и наказание. Преобладает мнение, что признание – обязательное условие восстановления близости и доверия после измены. Сегодня ложь считается нарушением прав человека. Мы все заслуживаем правды. Обман не находит оправдания ни при каких обстоятельствах.

Хотела бы я, чтобы все было так просто: чтобы мы могли руководствоваться такими категоричными принципами для четкой организации беспорядочной человеческой жизни. Однако психотерапевты не работают с принципами – они работают с реальными людьми и реальными жизненными ситуациями.

Дилеммы разоблачения

«Студентка, с которой я спал, забеременела и хочет оставить ребенка, – говорит Джереми, профессор университета, который полагал, что предельно ясно обозначил любовнице отсутствие каких бы то ни было серьезных намерений со своей стороны. – Я не собираюсь разрушать свой брак, но и не хочу, чтобы мой ребенок рос в тайне».

«Мужчина, с которым я переспала, только что сообщил мне, что у него герпес, – смущенно признается Лу. – Мой парень рискует заразиться. Должна ли я обо всем ему рассказать?»

«Девчонка, с которой у меня была интрижка, отметила меня на фотографии в Инстаграме, после того как я сказала ей, что больше не могу с ней видеться, – говорит Энни. – Мы только целовались, но моей девушке и этого достаточно. Она одержима моими социальными сетями – она точно увидит этот снимок».

Многим из вас может показаться, что во всех этих ситуациях лучше признаться во всем сразу. Однако бывают и другие обстоятельства, где все не так очевидно.

«У меня случилось временное помутнение рассудка – я напилась и ужасно об этом сожалею, – рассказывает Лина, которая всего через несколько месяцев после помолвки пришла на встречу выпускников и наутро проснулась в постели бывшего. – Если я во всем сознаюсь жениху, это его уничтожит. Первая жена ушла от него к его лучшему другу. Он всегда говорил, что все будет кончено, если я хоть раз ему изменю». Да, ей стоило подумать об этом раньше. Но неужели из-за случайной ошибки она должна пустить под откос всю свою жизнь?

«Зачем мне рассказывать жене? – спрашивает Юри. – После того как я познакомился с Анат, мы больше не ругаемся из-за секса. Я не умоляю ее и не наседаю на нее, в моей семье все прекрасно».

Бунтуя против собственнических замашек мужа, Холли по уши влюбилась в хозяина йоркширского терьера, с которым познакомилась, выгуливая свою собаку. Ей отчаянно хотелось рассказать обо всем своему «мерзкому, все контролирующему» мужу. «Это пошло бы ему на пользу». Однако цена ее честности была слишком высока. «Он заставил меня подписать брачный договор, по которому я потеряю детей в таком случае».

Нэнси регулярно флиртует с одним из отцов, приходя на футбольные матчи своего сына, и этот флирт пробудил ее давно заснувшую чувственность. «Я благодарна, что он открыл аспект моей личности, не имеющий ничего общего с ролью матери, жены или прислужницы. Еще больше я благодарна за то, что не стала реализовывать свои желания», – говорит она. Муж Нэнси наслаждается ее вновь обретенной эротической энергией. Но она гадает, стоит ли рассказать ему о «воображаемой измене»? Нэнси твердо уверена, что честность предполагает полную прозрачность.

Разве в подобных обстоятельствах неверному партнеру не лучше сохранить все в тайне и в одиночку справиться с ситуацией? Порой правда лечит, а признание бывает единственной адекватной реакцией на случившееся. Обсуждая со своими пациентами плюсы честности, моя коллега Лиза Шпигель использует простую и эффективную формулу, предлагая каждому задать себе три вопроса: честно ли это? Пойдет ли это на пользу? Гуманно ли обо всем рассказать?

Правда может быть необратимо разрушительной и даже агрессивной, когда ее сообщают с садистским удовольствием. Не раз я наблюдала, как честность приносит больше вреда, чем пользы, и затем задавалась вопросом, может ли ложь в некоторых случаях защищать нас. Для многих это просто немыслимо. Однако я также слышала, как узнавшие обо всем супруги восклицали: «Лучше бы ты мне не говорил!»

На тренинге для психотерапевтов участница, работающая в хосписе, обратилась ко мне за советом.

– Что мне сказать смертельно больному пациенту, который хочет перед смертью признаться жене, что всю жизнь ей изменял? – спросила она.

Я ответила:

– Хотя я понимаю, что ему этот «разговор начистоту» кажется искренним выражением глубокой любви и уважения, он должен осознать, что сам, возможно, получит облегчение перед смертью, но его жене придется жить с этой тяжкой ношей. Когда он упокоится с миром, она будет месяцами ворочаться в постели и не спать по ночам, проигрывая в голове все новые и новые истории, страсти в которых будут кипеть сильнее, чем в реальных изменах. Такое ли наследство он хочет ей оставить?

Порой в молчании проявляется забота. Прежде чем сознаться в своих грехах пребывающему в неведении партнеру, задумайтесь, о чьем благополучии вы заботитесь на самом деле. Правда ли ваше признание столь бескорыстно, как кажется? Что вашему партнеру делать с новой информацией?

Я видела обратную сторону этой ситуации у себя в кабинете, когда пыталась помочь вдове смириться с двойным горем: она потеряла мужа, болевшего раком, и одновременно лишилась своего представления об их счастливом браке, после того как он признался ей в своей неверности на смертном одре. Уважение не всегда заключается в том, чтобы рассказывать все, ведь порой проявить уважение – значит подумать, каково партнеру будет принять это знание. Взвешивая все за и против, не думайте в терминах «или – или» и не прибегайте к абстракциям – лучше представьте, как именно пройдет разговор. Где вы будете говорить? Что скажете? Что увидите на лице партнера? Какую реакцию получите?

Вопрос «сказать или не сказать?» становится еще тяжелее, когда социальные нормы делают людей особенно уязвимыми. Пока в мире существуют страны, где женщины, которые лишь подозреваются во взгляде на сторону, могут быть забиты камнями и похоронены заживо или где гомосексуалистов лишают права видеться с собственными детьми, необходимую степень честности и прозрачности нужно определять в контексте каждой конкретной ситуации.

Должны ли психотерапевты хранить тайны?

Психотерапевтам, работающим с неверностью, приходится иметь дело с щекотливым вопросом тайн. Согласно традиционному подходу, психотерапевты, работающие с парами, не имеют права хранить молчание, а потому продуктивная терапия в этой ситуации возможна, только если неверный партнер положит конец своему роману или сознается в содеянном. В противном случае такому партнеру показана лишь индивидуальная терапия. Я часто слышу от своих американских коллег, что, не раскрыв тайны, делу не поможешь. Интересно, что коллеги из других стран противоречат им, утверждая, что помочь можно, только если тайна остается тайной. Как только завеса тайны приподнята, пути назад нет. Они не советуют раскрывать секреты без должного основания, поскольку в этом случае отношения оказываются под ударом, а одному из партнеров приходится столкнуться с болью, которой можно было бы избежать.

В последние годы небольшая группа психотерапевтов, включая Джанис Абрамс Спринг и Мишель Шайнкман, бросает вызов ортодоксальному американскому подходу к тайнам, находя, что он не помогает, ограничивает варианты и даже наносит парам вред. Я выбрала подход, который Спринг называет политикой «общеизвестных секретов». При знакомстве с парой я объясняю, что буду встречаться с партнерами как вместе, так и по отдельности, причем наши индивидуальные сеансы конфиденциальны. Каждому из партнеров гарантируется личное пространство, в котором он сможет прорабатывать свои проблемы. Оба партнера должны на это согласиться. Как и Спринг, я считаю решение раскрывать или не раскрывать секрет одним из аспектов терапии, а не условием для ее начала.

Такой подход не лишен сложностей, с которыми я то и дело сталкиваюсь. Время от времени мне приходится отвечать на вопрос: «Вы все время об этом знали?» – когда партнер узнает, что его обманывали. Хотя эта ситуация болезненна для всех участников конфликта, по условиям нашего соглашения она не сопряжена с нарушением профессиональной этики. Пока я нахожу этот подход более продуктивным. Шайнкман пишет: «Политика отсутствия тайн делает психотерапевта заложником ситуации, не давая ему возможности помочь партнерам в один из самых кризисных моментов их отношений».

Этот подход применим не только к изменам. На самом деле для меня поворотной точкой стал сеанс, на котором женщина призналась, что последние двадцать лет ждет не дождется, пока ей больше не придется заниматься сексом с мужем. Ей не нравился его запах, из-за чего она постоянно изображала фальшивые оргазмы. Понимая, что этого не изменить, но не считая эту мелочь поводом для развода, она не видела смысла ни о чем ему говорить. Я решила продолжить терапию, несмотря на ее обман. После этого я задалась вопросом: чем эта тайна фундаментально отличается от остальных?

Неужели она была менее важной, чем тайная любовная связь? Неужели муж этой женщины почувствовал бы меньшую боль, узнай он, что она всю жизнь ему лгала, чем если бы она спала с другим мужчиной? Неужели я должна была настаивать, чтобы она призналась в своей неприязни, если хочет продолжить терапию? Сексуальные секреты крайне многообразны. И все же психотерапевтам чаще приходится иметь дело с ложью о внебрачном сексе, чем с десятилетиями обмана о сексе в браке. Мы храним много тайн, не сталкиваясь с этическим конфликтом. Неверность не всегда стоит во главе иерархии важных признаний.

Правда на многих языках

«Мы живем в культуре, где представления о секретности поистине сбивают с толку, – пишет Эван Имбер-Блэк в своей книге «Тайная жизнь семей». – Если раньше культурные нормы превращали в постыдные секреты слишком многие события человеческой жизни, теперь мы столкнулись с обратной ситуацией: нам кажется, что раскрывать тайны – не важно, как, когда и кому, – с моральной точки зрения лучше, чем хранить их, ведь это автоматически ведет к исцелению».

Чтобы понять американские представления о секретности и правде, необходимо изучить современное определение близости. Сегодняшняя близость основана на откровенности, на доверчивом раскрытии самого личного – наших чувств. С самого детства мы раскрываем секреты лучшему другу. Поскольку сегодня предполагается, что наш партнер и есть наш лучший друг, мы считаем: «Я должен делиться с тобой всем, и я вправе знать обо всех твоих мыслях и чувствах». Это право знать и представление о знании как о близости и становится характеристикой современной любви.

Наша культура почитает абсолютную честность. Говорить правду в нашем представлении – значит приближаться к моральному совершенству. Другие культуры полагают, что, когда все как на ладони, а с неопределенностью покончено, близость не усиливается, а наоборот, попадает под удар.

Впитав в себя элементы разных культур, я работаю на многих языках. При коммуникации мои американские пациенты предпочитают точность, искренность и «прямой текст» аллюзиям и оговоркам. Мои пациенты из Западной Африки, с Филиппин и из Бельгии скорее склонны полагаться на неопределенность, чем говорить без обиняков. Они идут в обход, вместо того чтобы выбрать прямую дорогу.

Обращая внимание на эти контрасты, мы также должны учесть различие между приватностью и секретностью. Как поясняет психиатр Стивен Левайн, приватность представляет собой функциональную границу, установленную общественным договором. Мы знаем о существовании некоторых тем, но предпочитаем не обсуждать их, как в случае с менструациями, мастурбацией или сексуальными фантазиями. Секреты – это темы, относительно которых мы намеренно вводим окружающих в заблуждение. Одни и те же эротические мечты и желания могут быть приватными для одной пары и секретными для другой. В некоторых культурах неверность считается приватным вопросом (по крайней мере, неверность мужчин), но в нашем обществе ее обычно причисляют к секретным темам.

Практически невозможно обсуждать культурные различия, не упомянув о французах. В Америке их зачастую приводят в качестве примера, когда говорят о сексуальных различиях. Дебра Оливье пишет, что французы «предпочитают подразумеваемое прямому, подтекст контексту, благоразумие неосмотрительности и скрытое очевидному – и во всем этом они представляют собой прямую противоположность американцам». Журналистка Памела Друкерман, беседовавшая с людьми из разных стран при подготовке своей книги «Страсть в переводе», показывает, как эти предпочтения влияют на отношение французов к неверности. «Во Франции благоразумие представляется краеугольным камнем любого адюльтера, – пишет она, замечая, что многие из ее собеседников предпочитали не говорить партнеру лишнего и не знать о его похождениях. – Французские измены похожи на конфликты времен холодной войны, в которых ни одна сторона не берется за оружие».

Но в Америке без оружия не обойтись. Хотя американцы не проявляют толерантности к внебрачному сексу, обман зачастую порицается ими сильнее, чем измена. Скрытность, лицемерие и отговорки становятся главными аспектами оскорбления и считаются проявлением крайнего неуважения к партнеру. Предполагается, что мы врем только тем, кто стоит ниже нас: детям, избирателям и подчиненным. В связи с этим из спален и залов суда доносится одна и та же фраза: «Дело не в том, что ты изменил, а в том, что ты лгал мне!» Но неужели нам бы и правда стало лучше, если бы партнеры заблаговременно предупреждали нас о будущих изменах?

Переводя секреты

Амире тридцать три года. Американка пакистанского происхождения, она учится на социального работника и до сих пор в деталях помнит тот день, когда начала раскрывать секрет отца.

– Папа учил меня водить машину. У него на зеркале заднего вида висела какая-то странная японская безделушка. Однажды я попыталась ее снять, но он остановил меня и сказал, что это подарок от его секретарши Юми. Это имя тотчас всплыло у меня в памяти, когда семь лет спустя папа попросил найти какой-то адрес у него в телефоне, а вместо этого я наткнулась на переписку с некой Ю. Тогда я все поняла.

– Ему известно, что вы обо всем узнали? – спросила я.

Амира покачала головой.

– Вы расскажете ему?

– Я хочу сказать ему лишь одно: «Удаляй свои сообщения!» Может, однажды я даже научу его, как это делается. Мне жаль, что он не замел след. Мне не нравится думать, что теперь я соучастница его обмана.

– Вы рассматривали возможность обо всем рассказать матери? – спросила я.

Она тотчас ответила нет.

Амира – дочь эмигрантов, приехавших в Америку еще до ее рождения. Тем не менее ей знакомы обе культуры. Она понимает, что ее молчание здесь нетипично.

– Мои американские друзья незамедлительно пошли бы к матери. Они бы сочли, что раскрыть секрет – значит поступить правильно и проявить свою заботу.

Хотя Амира училась в школе в небольшом городке в Канзасе, когда дело заходит о семейных делах, она предпочитает жить по правилам Карачи.

– Да, мы ценим доверие и честность, – говорит она, – но сохранение семьи ценим еще выше.

Решение Амиры воспринимается как данность. Вот ее логика: «Если я скажу ей, то что дальше? Разрушу семью? Сломаю все, что мы построили своим трудом? Уподоблюсь импульсивным и эгоистичным американцам и в результате буду жить на два дома, попеременно то с отцом, то с матерью?»

Амира оскорбилась и разозлилась на отца за обиду матери.

– Но мои родители любят друг друга, – добавляет она. – При этом стоит отметить, что они вступили в брак по сговору. Я знаю, что маме ужасно неудобно говорить о сексе, но отцу такие темы даются не легче. Я нутром почуяла, что он выбрал тот путь, который позволил сохранить семью. Возможно, маму лучше не беспокоить. Это показалось мне справедливым, так что я смогла смириться со своим решением. Не считая этого греха, мой папа – прекрасный отец, муж и гражданин. Зачем мне очернять все его прекрасные качества?

– Что насчет неуважения к вашей матери? – спрашиваю я.

– Насколько я понимаю, отец решил, что проявлением уважения в этой ситуации будет отказ от признания и потрясения, с которым наша семья не справится. Что же касается меня, я решила, что проявлю уважение, не рассказывая о том, что узнала. Я не осмелилась бы опозорить родителей, выставляя правду на всеобщее обозрение. Зачем? Чтобы мы все были честны друг с другом?

Очевидно, не весь мир считает, что сказать правду – значит проявить уважение. Во многих культурах уважение чаще проявляется осторожными неправдами, которые помогают сохранить лицо и душевное спокойствие. Такая защитная скрытность считается предпочтительнее признания, которое может привести к общественному унижению.

Логика Амиры отражает древнее культурное наследие, которое характерно не только для Пакистана, но и для всех обществ, где семья считается высшей ценностью. У нее коллективистская картина мира: верность семье диктует необходимость компромиссов в отношении неверности – а вместе с ними и тайн. Само собой, мы можем взглянуть на ее ситуацию сквозь линзу гендерной политики и посчитать ее обоснования печальным, но изощренным извинением за патриархию. Более того, мы не можем позволить себе приуменьшать ущерб, который тайны наносят детям. Моя коллега Харриет Лернер подчеркивает, что секретность «подрывает основы отношений с обоими родителями и становится подземной рекой смятения и боли, которая ничто не обходит стороной. Нередко она приводит к симптоматическому и вызывающему поведению детей и подростков, которых отправляют на терапию, где так и не обнаруживается реальный источник тревожности и стресса».

Но разве выбор Амиры хуже, чем решение другой студентки из Нью-Йорка, 24-летней Марни? Марни до сих пор с ужасом вспоминает тот день, когда она взяла «секретный телефон» своей матери и бросила его прямо в руки отцу. «Он имел право знать, что она ему изменяла!»

Марни несколько лет знала о романе матери с ее мануальным терапевтом. «Она прятала секретный телефон в корзине для грязного белья и часами «занималась глажкой». Ага, конечно. Она в жизни не проявляла такого интереса к домашним делам. [В тот судьбоносный день] мама зашлась в рыданиях и причитаниях: «О боже, что ты наделала? Что ты наделала?» Мой мир разрушился за считаные часы. Теперь наша семья разбита. Мы больше не ужинаем вчетвером во «Фрайдисе» и не устраиваем семейные праздники. Я с пятнадцати лет не видела родителей вместе, в одной комнате».

Марни до сих пор терзают болезненные и необратимые последствия передачи телефона отцу, но ей и в голову не приходит сомневаться в моральных основаниях своего поступка. Ее система ценностей кардинально отличается от системы ценностей Амиры, однако она тоже действует на основании инстинктов. В ее индивидуалистской картине мира личное «право знать» стоит выше семейной гармонии. Для Марни ложь категорически недопустима, для Амиры ложь допустима в определенной ситуации.

Я часто наблюдала столкновение этих двух систем ценностей. Одна обвиняет другую в лицемерии и недостатке прозрачности. Другой претит деструктивное раскрытие всех тайн во имя честности. Одна ужасается дистанции, установленной между мужчинами и женщинами. Другая считает неумолимую прямоту вредной для любви и несовместимой с желанием. Как коллективистские, так и индивидуалистские культуры имеют дело и с открытым, и с тайным, причем везде есть собственные за и против. Поскольку мы обычно придерживаемся собственной парадигмы, нам полезно понимать, что сосед из другой страны может смотреть на ту же ситуацию, применяя к ней иную этическую и социальную логику. Нельзя забывать и о том, что в нашем глобализированном мире многие имеют связи с разными культурами, по этой причине их столкновение нередко происходит в наших сердцах и головах.

Что говорить, а что не говорить?

Дилеммы секретности не разрешаются одним махом, когда измена оказывается разоблачена. На каждом шагу появляются новые вопросы: в чем сознаваться? до какой степени? как именно? Более того, мы говорим другим лишь то, в чем готовы признаться себе. Крайне мало людей хладнокровно обманывают своих партнеров. Гораздо чаще в уме выстраиваются сложные структуры для оправдания своих действий – иначе эти структуры называют «логическим обоснованием поступков».

«Тенденция к неверности во многом зависит от способности обосновать измену для самих себя», – пишет эксперт по поведенческой экономике Дэн Ариэли. Мы все хотим смотреть в зеркало и не испытывать отвращения к человеку, которого там видим, поясняет он, но при этом мы хотим и действовать не совсем честно. Поэтому мы логически обосновываем различные уловки, чтобы поддерживать положительное представление о себе, прибегая к этическим фокусам, которые Ариэли называет «поправочными множителями».

Работая с последствиями измены, важно изучить эти логические доводы, ведь иначе мы рискуем просто вывалить их на партнера во имя истины. Кэтлин годами подозревала мужа Дона в неверности, но решила внимательнее изучить его айпад, только когда устала мириться с его безразличием в эмоциональном и сексуальном плане. Ее подозрения подтвердились, и она захотела услышать правду, только правду и ничего, кроме правды. Дон пришел ко мне посоветоваться, как ответить на ее вопросы.

Моложавому Дону уже за шестьдесят. Он родился и вырос в Чикаго, в бедной семье. Его отец терял одну работу за другой, а обожаемая мать тянула все на себе. Дон усердно трудился, чтобы обеспечить себе комфортную и счастливую жизнь, и посвятил себя исполнению гражданского долга, став лидером своего сообщества. Кэтлин – его вторая жена, они прожили вместе двадцать шесть лет. Как только Дон вошел ко мне в кабинет, я поняла, что этого человека одолевают глубокие противоречия. Он любит жену и всегда был предан ей, но при этом никогда не был ей верен.

Для начала я попросила его ввести меня в курс дела. Кэтлин узнала о двух его любовницах, Лидии и Шерил. Она также узнала, что эти любовницы вошли в его жизнь не один десяток лет назад. Они проживали на разных побережьях США на порядочном расстоянии от дома Дона, что было очень удобно. Пока Дон объяснял логистику этой тройной жизни, я почувствовала, что он несколько раздражен провалом своей маскировки. В конце концов, он вложил немало сил в управление своим триптихом. Он признает, что романы приносили ему удовольствие, потому что ему нравилось чувствовать свою власть, напуская тумана в глаза окружающих.

Теперь Кэтлин знала все основные факты и спросила его: почему это случилось?

– И что вы ей сказали? – спросила я.

– Правда в том, что я завел отношения с этими женщинами, потому что не получал необходимой близости дома.

Из сотен признаний, которые Дон мог сделать жене, он решил начать именно с этого? Нам явно предстояла серьезная работа. Я попросила Дона представить, что при этом почувствовала Кэтлин. И – что более важно – задуматься, действительно ли это так? Или же это просто одно из его оправданий?

– Вы правда думаете, что не завели бы любовниц, если бы секс с женой приносил вам больше удовольствия? – спросила я, почти не ожидая ответа.

– Правда, – заверил меня Дон.

Он рассказал мне длинную, подробную историю о менопаузе, гормонах, усилившейся стыдливости жены и своих трудностях с эрекцией. С любовницами никаких проблем не возникало. Это меня нисколько не удивило. Однако прежде чем говорить жене, что он изменял ей, потому что не получал желаемого, стоило оценить, насколько ему действительно не хватало страсти. Подозреваю, если бы мы спросили об этом Кэтлин, она бы согласилась, что, учитывая длительное безразличие мужа, неудивительно, что их сексуальная жизнь стала скучной и лишенной фантазии. Казалось, Дону стало не по себе, поэтому я решила пойти дальше.

– Фантазия – вот ключевое слово. С вашими любовницами возбуждение настигает вас еще в самолете. Вам не нужна волшебная таблетка, потому что вас заводит сам план, сама фабула, сам выбор одежды. Предвкушение подпитывает желание. Когда вы возвращаетесь домой и первым делом снимаете нарядную одежду и натягиваете старые тренировочные штаны, это никого не возбуждает.

Моя прямота, похоже, застала Дона врасплох, но он внимательно меня выслушал. Само собой, он не первый пришел ко мне в кабинет с жалобами на сексуальное уныние дома. Я не отрицаю, что семейная жизнь несколько приглушает эротику, но секс с женой не получает шанса на исправление, когда вся энергия Дона уходит на его романы с любовницами. Вместо того чтобы винить посредственный секс дома в своих изменах, Дону стоит задуматься, не привели ли его романы к сексуальному затишью в отношениях с женой. Более того, он изменял очень давно: и в первом браке, и во всех последующих отношениях. Проблема заключалась не в гормонах, не в возрасте и не в отсутствии возбуждения. Проблема заключалась в нем самом.

– Теперь вы понимаете, то, что вы хотели сказать жене, совершенно неверно? Все это ваши оправдания – истории, которые вы рассказываете самому себе, чтобы со спокойной совестью и дальше поступать как хочется. Давайте попробуем найти более искренний ответ на ее вопрос.

В ходе наших бесед я узнала Дона лучше, и он мне понравился. Он не был донжуаном, наслаждающимся своими победами. Как ни странно, он искренне любил и уважал женщин. Женщины – мама, сестры, тетушки, учительницы – воспитали его и повлияли на его становление. В детстве и юности ему не хватало уверенности в себе, он остро переживал из-за своего скромного происхождения и скудного образования. Он понял, что один из способов почувствовать себя более мужественным – это окружить себя сильными, состоявшимися женщинами. Обе его давние любовницы имели хорошее образование (как и его жена), были «соответствующего возраста», воспитывали своих детей и не хотели рожать больше – они идеально подходили ему, поскольку он предельно ясно дал им понять, что не уйдет от жены ни при каких условиях. Он был заботлив, вежлив и предан. Его могли бы назвать истинным джентльменом.

Знали ли любовницы друг о друге? Дон признался, что первая любовница знала о второй, но вторая знала только о жене. Он обещал первой любовнице, что перестанет спать со второй, но не сдержал своего обещания. В то же время он сообщил им обеим ту же полуправду, которую сначала рассказал мне: он сказал, что дома не получает сексуального удовлетворения. Мы принялись постепенно распутывать паутину его измен, и в процессе Дон осознал, что лгал всем трем женщинам.

Тройная жизнь давалась ему нелегко. Сначала Дон просто хранил небольшую тайну, но со временем эта тайна стала основой всего его существования. Секреты имеют тенденцию расти как на дрожжах. Вы не можете сказать партнеру, где были между шестью и восемью часами, потому что в таком случае вам придется объяснить и где вы были с четырех до пяти. Вам кажется, что вы все держите под контролем, но на самом деле все рассыпается на части. Снова собирая себя по кусочкам, Дон забыл о безразличии и стал честнее с самим собой и со своей женой.

– О чем еще спрашивает Кэтлин? – поинтересовалась я.

– Я обещал ей, что никогда больше так не поступлю, но она спросила: «Что тебя остановит, если подвернется шанс?» Я сказал, что не поступлю так снова, потому что мы не сможем восстановить отношения, если обо всем станет известно.

Дон подчеркивает страх быть пойманным за руку. Он говорит искренне, но это не вся правда. Что случилось бы, если бы он прямо сказал Кэтлин, что по природе своей не однолюб?

Его удивил такой вопрос.

– Нет, я бы такого не сказал. Я всегда боялся ее реакции. Думаю, она бы сказала, что на такое не подписывалась.

– Справедливо. Я не предлагаю вам навязывать ей целый гарем. Но дело в том, что она не подписывалась и на обманы. Вы не дали ей выбора. Действуя у кого-то за спиной, вы по определению действуете в одностороннем порядке.

Удивление Дона сменилось облегчением.

– Я люблю свою жену, но люблю и других женщин. Таким уж я родился. Мне даже на пользу признать это. Я никогда не говорил об этом ни Кэтлин, ни самому себе.

Теперь мы вышли на новый уровень правды. Зачастую после измены я слышу, как провинившиеся партнеры обещают больше никогда не смотреть на других мужчин и женщин. Но это лишь провоцирует новые тайны. Гораздо реалистичнее было бы сказать: «Да, меня будут привлекать другие люди, но я люблю и уважаю тебя и не хочу снова ранить, поэтому я не буду потакать своим желаниям». Это более честное – и более достойное доверия – заявление.

Поняв, что именно Дон хочет сказать жене, мы сосредоточились на том, как провести разговор. Я предложила, чтобы он начал с письма. Написанного от руки, потому что так оно становится более личным, и переданного лично в руки.

Перед Доном стоит три задачи. Во-первых, взять ответственность за свое неподобающее поведение, в частности за ограничение их близости, обусловленное тем, что он предоставлял жене лишь фрагмент своей разделенной личности. Во-вторых, признаться жене в своих слабостях и объяснить, как он годами оправдывал себя за ее счет. В-третьих, выразить свою любовь к ней и готовность бороться за их отношения.