Эрагон. Возвращение Паолини Кристофер

Дар драконов

Дни, предшествовавшие празднику Агэти Блёдрен, были самыми лучшими и одновременно самыми скверными в жизни Эрагона. У него сильно болела спина, и это, естественно, сказывалось и на его самочувствии в целом, и на выносливости, и на состоянии духа – он постоянно чувствовал себя подавленным. А вот его отношения с Сапфирой никогда еще не были столь близкими. Они больше не прерывали мысленную связь и старались как можно больше бывать вместе. Их дом на дереве часто посещала Арья, а потом они бродили по Эллесмере. Однако теперь Арья уже никогда не приходила одна – всегда приводила с собой либо Орика, либо кошку-оборотня по имени Мод.

Во время этих прогулок Арья знакомила Эрагона и Сапфиру с эльфами, занимавшими достаточно заметное положение в обществе, – знаменитыми воинами, поэтами, художниками. Она водила их на концерты, которые устраивались прямо на поляне под раскидистыми соснами; она показала им немало скрытых чудес Эллесмеры.

Эрагон часто и помногу с ней беседовал. Он рассказал ей о своем детстве в долине Паланкар, о Роране, о Гэрроу и его жене Мэриэн, о мяснике Слоане и о других жителях Карвахолла, о своей любви к горам, о дивных сполохах северного сияния, что озаряет по ночам зимнее небо. Он рассказал ей, как однажды в дубильный чан Гедрика прыгнула лисица, которую пришлось выуживать с помощью сети. Он рассказал ей, какую радость испытывал каждый раз, когда сеял, пропалывал и удобрял поля, а потом видел, как в результате его трудов над землей поднимаются нежные зеленые ростки. И это его чувство Арья, в отличие от многих, могла понять и оценить по достоинству.

И она тоже поведала Эрагону кое-какие подробности своей жизни. Он узнал немного о детстве Арьи и ее семье, о ее друзьях и о жизни у варденов. О годах, проведенных среди них, она рассказывала особенно охотно. Она с удовольствием описывала сражения, в которых принимала участие; договоры, которые помогала заключать; споры с гномами, а также многие важные события, свидетельницей или участницей которых стала во время своей миссии.

Общаясь с нею и Сапфирой, Эрагон обрел даже некоторое спокойствие духа, к сожалению, правда, лишь поверхностное, способное в любой момент исчезнуть. Тут даже само время работало против него: Арья со дня на день должна была покинуть Дю Вельденварден – сразу после празднования Агэти Блёдрен. А потому Эрагон особенно ценил часы, проведенные с нею, и страшился ее приближающегося отъезда.

Весь город между тем охватила подготовка к празднику. Эрагон никогда еще не видел эльфов столь возбужденными и деловитыми. Они развешивали на деревьях разноцветные светильники и флажки – особенно много их было вокруг дерева Меноа; а на конце каждой его ветви висел фонарик, похожий на сверкающую каплю росы. Все полянки в лесу приобрели праздничный вид, украсившись свежими яркими цветами. Эрагон теперь особенно часто слышал, как вечерами эльфы поют цветам и деревьям, чтобы те цвели особенно красиво.

Каждый день из эльфийских городов в Эллесмеру прибывали сотни эльфов – никто не желал пропустить столь замечательный праздник, отмечаемый раз в столетие: праздник великого перемирия с драконами. Как подозревал Эрагон, многие приехали также с целью увидеть Сапфиру. Ему уже казалось, что он целыми днями только и делает, что отвечает на традиционное приветствие эльфов. Он знал, что даже те эльфы, которые во время празднования будут по делам находиться в чужих краях, непременно также отметят этот день, а во время праздничных церемоний в Эллесмере увидят все в магическом кристалле, сделав видимыми и себя, чтобы у участников праздника не возникло ощущения, что за ним кто-то подглядывает.

За неделю до Агэти Блёдрен после занятий, когда Эрагон с Сапфирой уже собирались возвращаться с утесов Телнаира в свое «орлиное гнездо», Оромис сообщил им:

– Вам обоим следует подумать о том, какие дары вы принесете во время праздника. По-моему, вам лучше избегать обращения к грамари, если, конечно, это не будет абсолютно необходимым для существования ваших даров. Вряд ли кто-то отнесется к ним с должным уважением, если они будут всего лишь результатом произнесенного заклинания, а не приложения ваших собственных умений. Это тоже одна из наших традиций.

Уже во время полета Эрагон спросил у Сапфиры:

«У тебя есть какие-нибудь идеи?»

«Кажется, одна имеется. Но, если не возражаешь, я сперва хотела бы поглядеть, можно ли ее использовать».

Эрагон успел перехватить лишь краешек мысленного изображения, возникшего у нее, – нечто вроде каменного кулака, поднявшегося над лесом, – и она тут же закрыла от него свои мысли.

Он улыбнулся:

«Ну, ты хоть намекни!»

«Огонь. Море огня!»

Дома, припоминая все свои навыки и умения, Эрагон размышлял: «Я ведь неплохо знаю только фермерское дело, а эти знания вряд ли сейчас могут мне пригодиться. Что же касается магии, то мне нечего и думать состязаться с эльфами. Разве я смогу когда-нибудь добиться того совершенства, какое мне довелось видеть у их мастеров?»

«Зато у тебя есть одно качество, которым здесь не обладает больше никто», – заметила Сапфира.

«Вот как?»

«Ты – Всадник, Эрагон, самостоятельная личность! У тебя есть своя собственная жизнь, собственные поступки и то положение, которого ты сам достиг. Воспользуйся всем этим – и у тебя получится нечто такое, чего не сможет больше сотворить никто. Но что бы ты ни сделал, пусть в основе его лежит то, что для тебя наиболее важно. Только тогда твой дар будет иметь смысл, только тогда он и у других вызовет соответствующие чувства».

Эрагон с удивлением поглядел на дракониху:

«Я и не подозревал, что ты так хорошо понимаешь сущность искусства».

«Не так уж и хорошо, – возразила она. – Ты забыл, что я полдня провела у Оромиса, наблюдая за тем, как он рисует, пока ты летал с Глаэдром? Между прочим, Оромис мне кое-что рассказывал и как раз о сущности искусства».

«Да-да, я действительно забыл».

Когда Сапфира улетела, намереваясь опробовать свою задумку на практике, Эрагон принялся расхаживать по спальне, обдумывая ее слова. «А что же для меня наиболее важно? – спрашивал он себя. – Сапфира и Арья, конечно же! Ну, и еще стремление стать настоящим Всадником. Но что я могу сказать об этом? Все и так совершенно очевидно. Я, конечно, тоже любуюсь красотой природы, но, опять-таки, эльфы и без меня успели замечательно рассказать об этом в своих творениях. Собственно, Эллесмера и есть выражение их благодарности природе и преданности ее красоте».

Он попытался поглубже заглянуть себе в душу и понять, что именно вызывает у него наиболее глубокие и яркие чувства. Что волнует его, вызывая страстную любовь или столь же страстную ненависть. Чем ему хотелось бы поделиться с другими.

И четко осознал, что три вещи более других тревожат его душу: рана, нанесенная ему Дурзой, страх перед неизбежной схваткой с Гальбаториксом и эпические сказания эльфов, которые всегда так притягивали его.

Эрагона охватило возбуждение, ему хотелось свести все это воедино, в одну историю. Перепрыгивая через две ступеньки, он взлетел по лестнице в кабинет, сел за письменный стол, обмакнул перо в чернила и некоторое время сидел так, дрожащей рукой держа перо над белым листом бумаги.

А потом перо со скрипом вывело первые строки:

Слова лились сами собой. Эрагону казалось, что это не он сочиняет стихи, а сами стихи через него рождаются на свет уже готовыми. Ему никогда еще не доводилось ничего сочинять, и его целиком захватило всепоглощающее ощущение открытия – он и не подозревал, какое огромное наслаждение можно испытать, всего лишь слагая стихи, как это делают барды.

Он трудился как сумасшедший, без перерывов, забыв о еде и питье. Рукава рубахи он закатал повыше, ибо чернила так и брызгали из-под его пера, стремительно летавшего по бумаге. Он был настолько погружен в мир слов и образов, что ничего более не слышал и не ощущал и не мог думать ни о чем, кроме этих слов, слагающихся в стихотворные строки и огнем горящие у него в мозгу.

Полтора часа спустя он выронил перо из онемевших пальцев, отодвинулся от стола и наконец встал. Перед ним лежало четырнадцать исписанных страниц. Такого количества бумаги он еще никогда за один присест не исписывал. Эрагон понимал, конечно, что его стихам не сравниться с творениями великих эльфийских поэтов или даже гномов, но знал, что его поэма написана искренне, «кровью сердца», и эльфы не станут смеяться над его первым поэтическим опытом.

Когда Сапфира вернулась, он прочел ей стихи, и она, выслушав их, сказала:

«Ах, Эрагон, как же ты изменился с тех пор, как мы покинули долину Паланкар! Думаю, ты бы сейчас и сам не узнал того неопытного мальчишку, который пустился в дальний путь, обуреваемый жаждой мести. Тот Эрагон никогда не сумел бы написать лэ и уж тем более не стал бы подражать поэзии эльфов. До чего же мне хотелось бы увидеть, каким ты станешь лет через пятьдесят или сто!»

«Если я проживу лет пятьдесят или сто», – улыбнулся он.

Оромису тоже, в общем, понравилось его творение.

– Стихи еще сыроваты, но в них чувствуется правда жизни, – таково было заключение старого Всадника, когда Эрагон прочел ему свою поэму.

– Значит, не так уж плохо?

– Эти стихи прекрасно отражают состояние твоего ума в настоящий момент. Занимательная вещь, но пока, естественно, не шедевр. Уж не думал ли ты, что тебе так сразу удастся создать настоящий шедевр?

– Да нет, конечно.

– И все же я приятно удивлен тем, что тебе удалось придать своим стихам вполне пристойную форму и звучание. На древнем языке довольно легко писать любой придуманный текст. Трудности начинаются, когда пытаешься воспроизвести написанное вслух, ведь тогда приходится порой произносить и неправду, а магия языка этого не терпит.

– Я легко смогу прочесть свои стихи, – возразил Эрагон. – Ведь все это правда. Во всяком случае, я сам так считаю.

– Это и придает силу твоим стихам. Могу сказать, что на меня они произвели большое впечатление. Это будет достойный дар ко дню Агэти Блёдрен. – Оромис извлек из-за пазухи свиток, перевязанный лентой, и сказал: – Здесь записаны девять заклятий, которыми следует непременно воспользоваться вам с Ориком, дабы оградить себя от воздействия эльфийской магии. Я знаю о том, что с вами было близ Силтрима. Видимо, наши празднества таят угрозу для тех, кто обладает более слабой, чем мы, защитой от магических чар. Я такое видел не раз. Но даже защитив себя этими заклятиями, ты должен быть очень осторожен и ни в коем случае не позволять фантазиям и причудам, что носятся в воздухе, увлечь тебя. Мы, эльфы, во время некоторых праздников доходим до настоящего сумасшествия – прекрасного, замечательного, но все же сумасшествия.

В первый день Агэти Блёдрен – это празднество обычно продолжалось не менее трех суток – Эрагон, Орик и Сапфира вместе с Арьей направились к дереву Меноа, где уже собралась толпа эльфов. Их блестящие серебристые и иссиня-черные волосы отражали свет многочисленных фонариков. Имиладрис стояла на одном из толстых корней дерева, возвышаясь над остальными и отчетливо выделяясь на фоне могучего ствола со светлой, почти как у березы, корой. Ворон Благден сидел у королевы эльфов на левом плече, а кошка-оборотень Мод, как всегда, пряталась у нее за спиной. На праздник прибыли также Глаэдр с Оромисом, одетым в красное с черным. Были там и некоторые уже хорошо знакомые Эрагону эльфы – Лифаэн, Нари и, к его большому неудовольствию, Ванир. Над поляной в темном бархатном небе сверкали звезды.

– Подождите здесь, – велела им Арья и исчезла в толпе, но вскоре вернулась, ведя за собой Рюнён. Старая оружейница растерянно моргала, точно разбуженная среди бела дня сова. Потом немного освоилась и, когда Эрагон, подойдя ближе, подобающим образом приветствовал ее, благожелательно кивнула ему и Сапфире и поздоровалась тоже весьма торжественно: «Приветствую вас, Сверкающая Чешуя и Губитель Шейдов!» С некоторым подозрением глянув на Орика, Рюнён обратилась к нему на языке гномов, и Орик тут же с энтузиазмом принялся ей отвечать, очень довольный тем, что может с кем-то поговорить на родном языке.

– Что она тебе сказала? – спросил у него тихонько Эрагон.

– Она пригласила меня к себе – посмотреть ее работы и обсудить некоторые приемы ковки. – На лице гнома было написано благоговение. – Эрагон, она обучалась мастерству у самого Футхарка, одного из легендарных вождей Дургримст Ингеитум! Чего бы я только не дал, чтобы хоть разок с ним встретиться!

Наконец пробило полночь, и взгляды всех собравшихся у дерева Меноа устремились на Имиладрис. Она подняла левую руку, словно указывая ею на молодой месяц. Ее обнаженная рука в лунном свете напоминала копье, высеченное из хрупкого мрамора. Над ладонью Имиладрис вдруг вспыхнул мягким белым светом небольшой шар, как бы сотканный из лучей, исходивших от бесчисленных фонариков, которыми было увешано дерево Меноа. Потом Имиладрис прошла по могучему корню дерева к стволу и поместила этот светящийся шар в небольшое дупло, где он и остался лежать, чуть-чуть пульсируя.

– Что, уже началось? – спросил Эрагон, оборачиваясь к Арье.

– Началось! – рассмеялась та. – И окончится, лишь когда погаснет этот волшебный свет.

Эльфы уже разбились на группы и устроились небольшими компаниями по периметру поляны и под самим деревом Меноа. Откуда-то, словно по волшебству, появились столы, уставленные яствами самого фантастического вида, – судя по всему, их красота и необычный вид в значительной степени явились плодом не только умения поваров и кулинаров, но и применения магии.

Потом эльфы запели. Их чистые голоса разносились по притихшему лесу, точно звуки флейт. Множество песен прозвучало у дерева Меноа, и каждая из них казалась Эрагону частью какого-то единого, более крупного музыкального произведения. Пение эльфов навевало неизъяснимое очарование, обостряя все чувства, снимая все запреты и придавая празднеству удивительный, волшебный характер. В этих песнях говорилось о героических деяниях эльфов, об их морских или конных походах в далекие края; в них звучала пронзительная тоска по утраченной красоте. Берущие за душу мелодии настолько захватили Эрагона, что он чувствовал, как им овладевает неукротимое желание бежать куда-то, освободившись от всех и всяческих пут, или же весь век танцевать с эльфами на этих лесных полянах. Сапфира с ним рядом негромко подпевала эльфам; ее остановившиеся, остекленевшие глаза были полузакрыты.

Что происходило далее, Эрагон впоследствии так и не смог вспомнить. Он оказался способен восстановить в памяти лишь отдельные эпизоды – так бывает во время приступа лихорадки, когда то теряешь сознание, то снова приходишь в себя. Некоторые события помнились ему четко и ясно, но их последовательность он восстановить оказался не в силах, как не мог и определить, наступал ли день в этом волшебном лесу, или же все это время продолжалась ночь, ибо лес, похоже, все время был погружен во тьму. Не мог он вспомнить и того, спал ли он хоть немного или же в течение всего праздника бодрствовал вместе с эльфами…

Что Эрагон помнил особенно хорошо, так это кружение в хороводе. Он держал за руку юную эльфийку, чьи губы были цвета спелой вишни, и чувствовал на языке вкус меда, а в воздухе – аромат можжевельника…

Еще он помнил эльфов, сидевших на ветвях дерева Меноа, точно стая скворцов, и под звон своих золотых арф загадывавших загадки Глаэдру, разлегшемуся на земле. Эльфы то и дело прерывали свою увлекательную игру и начинали тыкать пальцами в небо, когда там в очередной раз взрывались снопы сверкающих огней, принимая самые различные формы и очертания…

Помнил он и то, как сидел на одной из лесных полянок, привалившись спиной к боку Сапфиры, и смотрел, как та же девушка-эльф, с которой он танцевал, кружится перед зачарованными зрителями и поет:

А еще Эрагон помнил, что все без конца читали стихи – печальные и веселые или же печально-веселые. И Арья прочла свою поэму – он внимательно выслушал ее с начала до конца и решил, что стихи эти прекрасны. Даже Имиладрис читала стихи собственного сочинения; ее поэма была несколько длиннее, но тоже очень хороша. Послушать стихи королевы и ее дочери собрались у дерева Меноа все эльфы.

Эрагон вспоминал, какие еще чудесные подарки – игрушки, живописные полотна, оружие и различные другие предметы, предназначение которых он так и не смог угадать, – эльфы приготовили к празднику; многие из этих вещей он раньше счел бы совершенно немыслимыми. Даже при содействии магии создать такое было невероятно сложно. Один из эльфов, например, заколдовал стеклянный шар, и внутри этого шара каждые несколько секунд расцветал новый цветок. Другой, в течение нескольких десятилетий изучавший звуки леса, заставлял теперь самые прекрасные из этих звуков звучать из сотен белых лилий.

Рюнён принесла на празднество изготовленный ею щит, который мог выдержать удар любого оружия, пару латных перчаток, столь искусно сплетенных из стальной нити, что, надев их, можно было безо всякого вреда для себя держать в руках расплавленный свинец. Кроме оружия она принесла еще изящную статуэтку летящего крапивника, вырезанную из цельного слитка металла и раскрашенную с таким искусством, что птичка казалась живой.

Ступенчатая деревянная пирамидка всего восьми дюймов в высоту, но состоящая из пятидесяти восьми искусно сочлененных элементов – это дар гнома Орика. Пирамидка очень понравилась эльфам; они без конца разбирали и вновь собирали ее, называя гнома «Мастер Длинная Борода» и приговаривая: «Умные пальцы – это ясный ум».

А потом, помнилось Эрагону, Оромис вдруг отвел его в сторонку, где музыка и пение звучали не так громко, и на недоуменный вопрос своего ученика ответил:

– Тебе нужно очистить свою душу и разум от воздействия магии. – И Оромис велел ему сесть на ствол упавшего дерева. – Посиди здесь несколько минут, и сразу почувствуешь себя лучше.

– Да я и так прекрасно себя чувствую! И отдых мне вовсе не требуется! – запротестовал Эрагон.

– Сейчас ты не в состоянии судить об этом. Побудь здесь немного и постарайся вспомнить в уме все магические заклинания, связанные с переменой сущности предмета – как основные, так и второстепенные. А потом можешь снова присоединиться к нам. Обещай, что сделаешь так, как я сказал…

Еще Эрагон помнил, как из леса время от времени появлялись некие создания, странные, темные, по большей части похожие на различных животных, но с измененным магией обликом. Празднество влекло их, как голодного – пища. Они, казалось, впитывали в себя эльфийскую магию, хотя многие решались проявить себя лишь парой горящих глаз где-то на границе света и мрака. Один из зверей, осмелившихся показать себя целиком, оказался волчицей в обличье женщины, одетой в белое бальное платье. Впрочем, такое Эрагон видывал и раньше. Волчица опасливо держалась подальше от шумной толпы, за зарослями кизила, и с довольной улыбкой, обнажавшей острые, похожие на кинжалы клыки, посматривала своими желтыми глазами на эльфов.

Но отнюдь не все из этих созданий были животными. Некоторые эльфы специально изменяли свой облик, становясь похожими на зверя или птицу либо с определенной и вполне функциональной целью, либо в стремлении достичь иного идеала красоты. Например, один из таких эльфов, весь поросший пятнистым пушистым мехом, высоко подпрыгнул, пролетел у Эрагона над головой и стал носиться вокруг него на четвереньках, лишь временами поднимаясь на ноги. У него была узкая, вытянутая голова, уши торчком, как у кошки, руки до колен, неестественно длинные пальцы и ладони, покрытые загрубевшей, как корка, кожей.

Чуть позже к Сапфире с удивительной грацией приблизились две эльфийки и прижали ладони к губам в традиционном приветствии, Эрагон заметил, что между пальцами у них нечто вроде светящихся перепонок. «Мы пришли сюда издалека», – прошептали они, и при этом на шее у каждой стали видны три ряда жабр; когда жабры раскрывались, внутри просвечивала розовым нежная плоть. Кожа этих загадочных существ блестела, словно намазанная маслом, на спину ниспадали пряди длинных кудрявых волос.

Потом Эрагон видел эльфа, покрытого крупной твердой чешуей, как у дракона, и с костяным гребнем на голове. Вдоль хребта у этого человека-ящера тянулся ряд острых зубьев, он раздувал ноздри, и в них трепетали бледные язычки пламени.

А некоторых он и вовсе не сумел распознать; у одних силуэт постоянно дрожал и менялся, словно видимый сквозь слой воды; других невозможно было отличить от деревьев, особенно когда они стояли неподвижно. Встречались ему и высокие эльфы с совершенно черными глазами – черными были у них даже белки! – и обладавшие такой поразительной, ужасающей красотой, что Эрагону стало не по себе. Когда эти эльфы случайно сталкивались с каким-либо предметом, то проходили сквозь него, как тени.

Но самым исключительным примером всего этого феноменального представления было само дерево Меноа, некогда бывшее эльфийкой по имени Линнёя. Дерево это, казалось, постепенно оживало по мере продолжения праздника, ветви его качались сами собой в такт музыке, хотя ветра не было никакого, поскрипывал ствол, и от всего дерева исходило некое благословенное тепло, обволакивавшее всех, кто оказывался поблизости…

И еще Эрагону запомнились две попытки напасть на него из темноты, сопровождаемые криками и жутковатыми стонами, и то, что в эти моменты одна лишь Сапфира по-прежнему оставалась на страже, а все остальные эльфы, обезумевшие от магии, продолжали веселье, совершенно позабыв о юном Всаднике.

На третий день праздника, как впоследствии узнал Эрагон, он все же решился прочесть эльфам свою поэму. Резко вскочив, он заявил:

– Я не кузнец, не владею искусством резьбы, не умею ни вязать, ни лепить из глины, ни рисовать. У меня вообще нет способностей к изобразительным искусствам. Да и в магических искусствах мне до вас далеко, и вряд ли я когда-нибудь сумею с вами сравниться. У меня есть только мой собственный, хотя и небольшой пока, жизненный опыт, и то, что мне довелось пережить, я попытался переложить на язык поэзии, хоть и понимаю, что до настоящих бардов мне тоже далеко.

Затем, старательно подражая манере Брома, которого он много раз слышал в Карвахолле, Эрагон начал:

Далее в сочиненной Эрагоном лэ повествовалось о том, как его герой добрался до страны этого Дурзы, встретил его и сразился с ним, «хоть сердце было хладным ужасом объято». Ему удалось одержать победу, но последнего, смертельного удара своему противнику он так и не нанес – он чувствовал, что уже возвысился над ним, а судьбы простых смертных он не боялся. И ему не нужно было убивать «врага, который звался Дурза». И он вложил свой меч в ножны, возвратился домой и в канун летнего солнцестояния женился на своей возлюбленной. С нею он прожил много лет в мире и согласии, и вот уже борода его побелела, но тут случилось нечто непредвиденное:

Эрагон умолк, ощущая на себе взгляды слушателей, и, не поднимая головы, быстро вернулся на свое место. Ему было не по себе: слишком много сокровенного обнажил он сейчас перед эльфами.

И тогда встал старейший эльф Эллесмеры, седовласый Даатхедр, и громко сказал:

– По-моему, ты недооцениваешь себя, Губитель Шейдов. Мне кажется, мы сейчас присутствуем при рождении еще одного таланта!

А Имиладрис, подняв свою белую руку, прибавила:

– Твое произведение, Эрагон-финиарель, займет достойное место в библиотеке Дома Тиалдари, чтобы все желающие могли с ним ознакомиться. Я не сомневаюсь: твои стихи помогли многим из нас лучше представить себе те трудности, с которыми тебе пришлось столкнуться с тех пор, как к тебе попало яйцо Сапфиры, за которое мы в немалой мере несем ответственность. Ты должен еще раз прочитать нам свою поэму, а мы все как следует над ней поразмыслим.

Польщенный, Эрагон склонил голову и повиновался. Когда он умолк, настало время и Сапфире представить эльфам свою работу. Дракониха взлетела, мгновенно исчезнув в ночном небе, и вскоре вернулась, неся зажатый в когтях огромный черный камень, величиной с трех взрослых мужчин. Приземлившись, Сапфира установила камень вертикально посреди зеленой лужайки, чтобы он всем был хорошо виден. Поверхность камня странно блестела – видимо, она была оплавлена, а затем Сапфира каким-то образом придала ей удивительную форму: бесчисленные замысловатые извивы, переплетающиеся между собой и похожие на внезапно замерзшие волны. Бороздчатые языки то сливались, то расходились такими крутыми спиралями, что глаз не в состоянии был до конца отследить ни одно из направлений.

Поскольку Эрагон тоже видел эту скульптуру впервые, он глядел на нее с не меньшим интересом, чем эльфы.

«Как ты это сделала?» – мысленно спросил он Сапфиру.

Она даже зажмурилась от удовольствия:

«Просто лизала расплавленный камень».

Она вдруг низко наклонилась и выдохнула мощный язык пламени прямо на камень, окутав его золотистым ореолом. Лучи этого света протянулись, казалось, прямо к звездам, цепляясь за них своими тонкими сияющими пальцами. Наконец Сапфира сомкнула челюсти, и тонкие неровные края этой необычной скульптуры зарделись вишнево-красным, а в углублениях и впадинах заплясали маленькие огоньки. Казалось, извивы волн на поверхности камня ожили, зашевелились… Это было так красиво и необычно, что эльфы завопили от восторга, хлопая в ладоши и танцуя вокруг камня. Кто-то воскликнул:

– Превосходно, Сверкающая Чешуя!

«Это было прекрасно!» – с восхищением сказал ей и Эрагон.

Сапфира благодарно ткнулась носом ему в руку:

«Спасибо, малыш!»

Затем свой дар принес старый Глаэдр: плаху красного дуба, на которой он своим острым когтем вырезал Эллесмеру такой, какой она видится с высоты птичьего полета. Затем Оромис представил свое подношение: свиток с каллиграфически написанным текстом – копией «Лэ о Мореходе Вестари», – который он так долго иллюстрировал. Эрагон часто наблюдал во время уроков, как он это делает. В верхней части свитка стройными рядами располагались иероглифы древнего языка, а нижнюю занимала панорама некоего фантастического ландшафта, выполненная с поразительным мастерством и детальной точностью.

Вдруг Эрагон почувствовал, как Арья берет его за руку и тянет за собой к дереву Меноа. Когда они остановились, она сказала:

– Смотри, волшебные огни начинают угасать. Осталось всего несколько часов, и с приходом зари мы должны будем вернуться в холодный мир разума.

Вокруг дерева вновь собирались эльфы, их лица сияли в предвкушении предстоящего зрелища. Королева Имиладрис, важно проследовав сквозь толпу, вновь поднялась на тот же широкий искривленный корень, остановилась у самого ствола и повернулась лицом к толпе эльфов.

– Согласно традиции, соединившей судьбы эльфов и драконов и установленной после окончания Войны еще королевой Тармунорой, первым Всадником Эрагоном и белым драконом, достойнейшим представителем своего народа – хотя имя его и невозможно произнести ни на нашем, ни на каком-либо ином языке, – мы раз в сто лет собираемся, чтобы отметить великий праздник нашей Клятвы Крови песнями, танцами и плодами наших трудов. Когда мы в последний раз отмечали Агэти Блёдрен, положение наше было поистине отчаянным. С тех пор оно несколько изменилось к лучшему – и это результат наших совместных усилий. Эльфы, гномы и вардены немало потрудились для этого, хотя Алагейзия по-прежнему пребывает под мрачной тенью Проклятых, а мы по-прежнему вынуждены стыдиться того, что так подвели драконов, отказав в помощи Всадникам.

Из некогда столь многочисленного ордена Всадников ныне уцелели только Оромис с Глаэдром. Бром и те немногие, что также тогда сумели спастись, за прошедшее столетие ушли в небытие. Однако мы обрели новую надежду в лице Эрагона и Сапфиры! И в высшей степени справедливо, что сегодня они празднуют вместе с нами, и мы можем полностью подтвердить данную тремя нашими народами клятву.

По знаку королевы эльфы расчистили довольно широкое пространство возле дерева Меноа и по всему периметру освободившегося круга расставили светильники на резных шестах. У корней дерева тут же собрались музыканты с флейтами, арфами и барабанами. Арья вывела Эрагона на самый край этого круга, и он уселся между нею и Оромисом, а Сапфира и Глаэдр разместились по обе стороны от них, похожие на сверкающие самоцветами утесы.

– Теперь смотрите внимательно, – тихо сказал Эрагону и Сапфире Оромис, – все это для вас очень важно, ведь это наследие Всадников.

Когда все расселись, две молодые эльфийки вышли в центр круга и встали спиной к спине. Они были очень красивы и очень похожи друг на друга, только у одной волосы были черными, как вода в лесном озере, а у другой они сияли, как полированное серебро.

– Это наши Хранительницы, Идуна и Нёйя, – шепнул Оромис.

Благден, сидевший на плече Имиладрис, каркнул:

– Вирда!

И Хранительницы одновременно подняли руки и расстегнули броши, скреплявшие у горла их белые одежды; одежды упали на землю. На девушках теперь не было ничего, кроме переливчатой татуировки, изображавшей дракона и начинавшейся на левой щиколотке Идуны. Драконий хвост обвивался вокруг ее голени, поднимался по бедру, по торсу, затем изображение драконьего тела переходило на спину Нёйи и заканчивалось головой дракона, вытатуированной у Нёйи на груди. Каждая чешуйка в татуировке имела свой цвет; казалось, на обнаженных телах девушек горит яркая радуга.

Идуна и Нёйя сплели руки так, что татуировка стала единым целым, затем резко топнули босыми ногами, и этот глухой звук был отчетливо слышен в царившей на поляне тишине.

Девушки топнули еще раз и еще, и тут музыканты ударили в барабаны. Затем к ним присоединились арфисты, а секунду спустя в нарастающей мелодии послышались и пронзительные голоса флейт.

Сперва медленно, потом все быстрее и быстрее Идуна и Нёйя начали свой танец. Они задавали ритм, притопывая ногами, и извивались всем телом так, что, казалось, танцуют не они, а сам дракон, изображенный на их телах, кружится в бесконечном танце.

Потом девушки еще и запели. Они пели все громче, пока их яростные вопли не заглушили музыку. Собственно, это была даже не песнь, а череда магических заклинаний, столь сложных, что смысл произносимых ими слов ускользал от Эрагона. Точно ветерок, что предвещает грозу, эта песнь пролетела по рядам подхвативших ее эльфов; казалось, поет один человек, голос которого звучит необычайно мощно, ибо он одержим одной-единственной мыслью, одной-единственной целью… Эрагон вдруг обнаружил, что поет вместе со всеми, не зная слов, но захваченный неумолимым ритмом. Он слышал, что Сапфира и Глаэдр тоже подпевают. Могучий ритм дрожью отдавался в его костях, отчего по всему телу у него ползли мурашки. Эрагону казалось, что даже воздух вокруг начал мерцать, повинуясь исходящим от поющих энергетическим волнам.

Все быстрее и быстрее кружились Идуна и Нёйя; вскоре их ног не стало видно в облаке поднятой пыли; волосы вихрем летели у них за спиной, тела их блестели от пота, однако они все убыстряли темп, доведя его до нечеловеческой быстроты, и музыка, следуя за ними, вознеслась вдруг к какому-то безумному взрыву – к последним словам магического песнопения, – и тогда татуировка вдруг вспыхнула ярким светом, и дракон ожил. Сначала Эрагон решил, что это ему просто кажется, однако дракон открыл глаза, моргнул, поднял крылья и щелкнул клыками.

Из пасти его вырвался язык пламени. Он рванулся вперед, отрывая свое тело от кожи Хранительниц, взвился в воздух и воспарил над поляной, хлопая крыльями. Однако кончик его хвоста был по-прежнему прикреплен к щиколотке Идуны, словно светящаяся пуповина. Гигантский ящер устремился к черным небесам, испуская чудовищный рык и словно напоминая присутствующим о былой славе своего народа. Потом дракон неожиданно развернулся и завис над поляной, оглядывая эльфов недобрыми глазами.

К тому времени, когда взгляд дракона добрался до него, Эрагон уже понимал: это не видение, а живое существо, вызванное из небытия и управляемое магией. Пение Сапфиры и Глаэдра звучало все громче, перекрывая все прочие звуки. А в вышине призрак их собрата, совершив вираж, скользнул вниз, задевая эльфов своими невесомыми крыльями, и приземлился возле Эрагона, обволакивая его своим колдовским взглядом и словно втягивая в себя. Движимый неясным инстинктом, Эрагон поднял правую руку, испытывая знакомое покалывание на ладони, и в ушах его прозвучал громовой, даже какой-то обжигающий голос:

«Прими наш дар, дабы иметь силы совершить то, что тебе предначертано судьбой».

Дракон склонил голову и кончиком носа коснулся ладони Эрагона – ровно там, где сиял гедвёй игнасия. Проскочила искра, и Эрагон замер, потому что волна раскаленного жара пронизала все его тело, испепеляя внутренности. Перед глазами возникла красно-черная пелена, а шрам на спине словно вспыхнул огнем, как если бы к нему приложили раскаленное клеймо. Пытаясь спастись, Эрагон отключил сознание, и благодатная тьма поглотила его.

Последнее, что он услышал, были слова, повторенные все тем же обжигающим голосом: «Это наш дар тебе».

На озаренной звездами лужайке

Проснулся Эрагон в полном одиночестве.

Открыв глаза, он уставился в резной потолок. В их с Сапфирой «гнездышке» на дереве царила тишина, все вокруг было окутано ночной мглой, но со стороны города, сверкающего огнями, еще доносились звуки празднества.

И почти сразу в ушах у него зазвучал встревоженный голос Сапфиры:

«Как ты там?»

Мысленным взором он видел, что она стоит рядом с Имиладрис под деревом Меноа.

«У меня все в порядке, – ответил он. – Во всяком случае, даже лучше, чем все последнее время. А долго я спал?»

«Всего час. Я бы осталась с тобой, но меня вместе с Оромисом и Глаэдром попросили завершить церемонию. Жаль, ты не видел, что здесь творилось, когда ты потерял сознание! Эльфы чуть с ума не сошли! Ничего подобного никогда не случалось!»

«Это ты все устроила?»

«Не только я. Глаэдр тоже. Такое воздействие оказала на тебя древняя память наших предков, обретя форму и содержание благодаря магии эльфов. Это она снизошла на тебя и передала тебе все умения, которыми обладаем мы, драконы, потому что именно в тебе – наша самая большая надежда: избежать полного исчезновения».

«Я не понимаю…»

«А ты посмотри на себя в зеркало, – предложила Сапфира. – А потом отдохни еще, тебе нужно восстановить силы. Я вернусь на заре».

И связь прервалась. Эрагон встал с постели и с удовольствием потянулся. «Странно, – думал он, – но я чувствую себя просто превосходно». Он прошел в умывальную, взял зеркало, перед которым брился, подошел с ним к ближайшему светильнику…

И замер, пораженный.

Ему показалось, что за тот час, что он проспал, завершились бесчисленные перемены, которые происходят со всеми Всадниками, совершенно порой меняя их облик; он и сам замечал эти перемены – они начались с тех пор, как он связал свою судьбу с Сапфирой. Но теперь он смотрел на себя и не узнавал собственного лица: оно стало нежным и чуть угловатым, как у эльфа, да и уши совсем заострились, а глаза стали чуточку раскосыми. Кожа была белой, как алебастр, и, похоже, слабо светилась, словно покрытая каким-то волшебным составом. «Да я теперь прямо как эльфийский принц!» Раньше Эрагону и в голову бы не пришло использовать подобное сравнение, да еще по отношению к себе самому, но иных слов он не находил; пожалуй, единственным словом, которое способно было описать его нынешний облик, было слово «прекрасный». Он действительно очень походил теперь на эльфа, но все же явно не был эльфом. Особенно если присмотреться внимательнее: нижняя челюсть мощнее, чем у остролицых эльфов, да и все лицо шире, брови значительно гуще. Эрагон был теперь красивее любого из людей, но по сравнению с эльфами казался все же куда более грубым и мощным.

Дрожащими пальцами Эрагон ощупал шею и спину вдоль позвоночника в поисках страшного шрама.

Но шрама не было!

Он сорвал с себя рубашку и попытался рассмотреть спину в зеркале. Но спина оказалась совершенно гладкой, как и до сражения в Фартхен Дуре. Слезы навернулись ему на глаза. Пальцы снова скользнули по тому месту, где Дурза оставил свой ужасный след, и Эрагон окончательно понял: этот след исчез и спина никогда больше не будет его беспокоить.

Исчезла и жуткая подавленность последних недель, и все полученные им шрамы и ссадины – кожа была чистой, как у новорожденного младенца. Эрагон попытался обнаружить хотя бы старый шрам на запястье – он еще в детстве порезался, когда точил для Гэрроу косу, – но не нашел и этого шрама. Уродливые шрамы на внутренней стороне бедер – свидетельство его первого полета верхом на Сапфире – тоже куда-то пропали. На секунду ему даже стало грустно: ведь все это были знаки, отмечавшие его жизненный путь, но сожаление быстро прошло, ведь теперь все его былые раны и увечья были полностью исцелены.

«Я стал таким, каким и должен был стать», – думал Эрагон, глубоко вдыхая пьянящий воздух.

Бросив зеркало на постель, он стал одеваться. Он надел свои лучшие одежды – алую рубаху, расшитую золотой нитью, пояс, отделанный белым жадом, теплые штаны из толстой шерстяной материи и легкие матерчатые сапоги, столь любимые эльфами. Не забыл он и кожаные наручи, подаренные ему гномами.

Спустившись с дерева, Эрагон побрел по Эллесмере, где еще вовсю царило веселье. Никто из эльфов не узнавал его, хотя все радостно с ним здоровались, принимая его за своего, и приглашали присоединиться к ним.

Эрагону казалось, что он не идет, а плывет по темному ночному лесу; все его чувства были предельно обострены и словно вибрировали от нахлынувших на него новых звуков, запахов, ощущений. Теперь он, например, отлично видел и в темноте. Или, едва коснувшись листка, мог сразу сказать, сколько на нем ворсинок. Он мог определить любой запах – как волк или дракон. Он мог слышать топоток мыши в траве и шелест сосновой чешуйки, падающей на землю. Стук собственного сердца казался ему грохотом огромного барабана.