Сыновья Ананси Гейман Нил
— Вы же оба взрослые люди. Не упускайте шанс — вот что я скажу.
Чэд кивнул, покраснел и снова кивнул.
Телефон в квартире у Тени не работал. Наверное, следовало бы подключиться, вот только Тень так и не придумал, кому бы он хотел позвонить. Как-то ночью он поднял трубку и приставил ее к уху: он был уверен, что слышит завывание ветра и отдаленный разговор нескольких людей, но разговаривали они так тихо, что слов почти нельзя было разобрать. «Алло! — произнес он в трубку. — Кто это говорит?». Ему не ответили, но в трубке воцарилась тишина, а потом раздался едва различимый смех, такой тихий, что он был готов поверить, что ему показалось.
В следующие недели Тень много ездил со Средой.
Он сидел на кухне в загородном доме в Род-Айленде и слушал, как Среда спорит в темной спальне с какой-то женщиной, которая никак не желала вставать с постели и не позволяла ни Среде, ни Тени взглянуть на ее лицо. В холодильнике лежал полиэтиленовый пакет со сверчками, и рядом другой — с трупиками мышат.
В рок-клубе в Сиэтле Тень наблюдал, как Среда, перекрикивая музыку, поздоровался с молодой женщиной с коротко стриженными рыжими волосами и синими спиралевидными татуировками. Разговор, должно быть, прошел успешно, потому что Среда вернулся с радостной ухмылкой.
Пять дней спустя Тень ждал Среду во взятой напрокат машине в Далласе. Среда с хмурым видом вышел из вестибюля какой-то конторы, залез в машину, громко хлопнув дверцей, и какое-то время сидел молча, весь красный от ярости.
— Поехали, — сказал он.
А потом добавил:
— Чертовы албанцы. Кому вообще до них какое дело?
Через три дня они прилетели в Боулдер и там славно пообедали в компании пятерых молодых японских женщин. Трапезу сопровождал обмен любезностями и шутливыми замечаниями, и когда Тень встал из-за стола, он так и не понял, была ли достигнута договоренность или было принято иное решение. Впрочем, Среда остался доволен.
Тень начал предвкушать возвращение в Лейксайд. Там его ждали покой и радушный прием, который он очень ценил.
Каждое утро, если он был не в отъезде, он ездил через мост в городской парк. Покупал два пирожка у Мейбл; первый съедал на месте, запивая кофе. Если на столе лежала оставленная кем-то газета, он читал ее, правда, новости никогда не интересовали его настолько, чтобы покупать газету самому.
Второй пирожок, завернутый в бумажный пакетик, он клал в карман и съедал на ланч.
Однажды утром, когда он читал «Ю-Эс-Эй тудей», Мейбл сказала:
— Послушайте, Майк. Куда вы сегодня пойдете?
Небо в тот день было бледно-голубое. Утренний туман рассеялся, покрыв деревья инеем.
— Не знаю, — ответил Тень. — Может, опять пойду гулять по лесным тропинкам.
Она подлила ему кофе.
— Вы когда-нибудь ходили на восток, в округ Q? Путь не ближний. Дорога туда идет от коврового магазина на Двенадцатой авеню.
— Нет, не ходил.
— Пойдите, — сказала она. — Там довольно красиво.
Красота была неописуемая. Тень оставил машину за городом и пошел пешком по обочине извилистой окружной дороги, которая петляла среди холмов на востоке от города. На холмах росли облетевшие клены, березы, белые, как кость, темные ели и сосны.
Одно время вместе с ним по дороге шла маленькая темно-бурая кошка, с белыми передними лапками. Когда Тень подошел, она не убежала.
— Привет, кошка, — почти автоматически сказал он ей.
Кошка склонила голову на бок и посмотрела на него изумрудными глазами. А потом вдруг зашипела — но не на него, а на что-то, что было на другой стороне дороги, на что-то, чего он не видел.
— Не бойся, — сказал Тень, но кошка крадучись перешла через дорогу и скрылась в поле неубранной с прошлого года кукурузы.
За следующим поворотом Тень неожиданно наткнулся на крошечное кладбище. Надгробные плиты изъело время, хотя на некоторых лежали свежие цветы. Вокруг кладбища не было ни стены, ни ограды, только по краю росли низкие тутовые деревца, склонившиеся под тяжестью инея и возраста. Тень перешагнул за обочину через сугроб грязного снега вперемешку со льдом и прошел между двух каменных столбов, которыми был отмечен вход. Ворот между столбами не было и в помине.
Он бродил по кладбищу, рассматривая надгробия. Самая поздняя надпись была сделана в 1969 году. Он смахнул снег с прочного на вид гранитного ангела и прислонился к нему. Достал из кармана бумажный пакет, вынул из него пирожок и надломил его с краю: в морозный воздух выплыло тонкое облачко пара. И запах шел просто восхитительный. Он откусил кусок.
За спиной раздался хруст. Он сначала подумал, что это кошка, но потом уловил в воздухе аромат духов, сквозь который пробивался тонкий запах тления.
— Пожалуйста, не смотри на меня, — услышал он за спиной голос Лоры.
— Привет, Лора, — сказал Тень.
Ему показалось, что в голосе у нее сквозит неуверенность, и даже более того: едва ли не страх.
— Привет, бобик, — сказала она.
Он отломил кусок пирожка:
— Хочешь?
Теперь она стояла прямо у него за спиной.
— Нет, — ответила она. — Ешь сам. Я больше не ем еду.
Он откусил еще. Пирожок был вкусный.
— Я хочу на тебя посмотреть, — сказал он.
— Тебе не понравится.
— Пожалуйста, очень тебя прошу.
Она вышла из-за каменного ангела. И Тень увидел ее при свете дня. Кое-что изменилось, кое-что осталось по-прежнему. Прежними были глаза и оптимистический изгиб у самых краешков губ. Вот только теперь с первого взгляда было понятно: она мертвая, мертвее некуда. Тень дожевал пирожок. Потом встал, вытряхнул крошки из бумажного пакета, свернул его и сунул обратно в карман.
Все-таки время, проведенное в похоронном бюро в Кейро, прошло недаром: теперь в ее присутствии он чувствовал себя куда спокойнее. Вот только совсем не знал, что сказать.
Она взяла его за руку, и он нежно сжал ее пальцы. Тень почувствовал, как сердце заколотилось в груди. Ему стало страшно — страшно от сознания привычной обыденности происходящего. Ему было хорошо оттого, что она рядом, настолько хорошо, что он был готов простоять с ней вот так хоть целую вечность.
— Я скучаю, — признался он.
— Да вот она я, рядом, — сказала она.
— В такие моменты я как раз и скучаю больше всего. Когда ты рядом. Когда тебя нет, когда ты просто призрак из прошлого или сон из другой жизни, тогда легче.
Она сжала его пальцы.
— Ну, как смерть? — спросил он.
— Тяжко. Все тянется и тянется.
Она положила голову ему на плечо, и это едва не отправило его в нокаут.
— Хочешь, прогуляемся немного? — спросил он.
— Давай, — согласилась она, и ее мертвое лицо искривила нервная, неуверенная улыбка.
Они вышли за пределы кладбища и, держась за руки, пошли по дороге в сторону города.
— Где ты был? — спросила она.
— Здесь же и был. По большей части.
— Начиная с Рождества ты куда-то стал пропадать. Иногда я знала, где ты, это длилось несколько часов или несколько дней. Ты был повсюду. А потом ты куда-то исчезал.
— Я был в этом городе, — сказал он. — В Лейксайде. Хороший маленький городок.
— Ну да, понятно, — сказала она.
Лора больше не носила синего костюма, в котором ее похоронили. Теперь на ней было несколько свитеров, длинная темная юбка и высокие бордовые сапоги. Тени они понравились, и он сказал ей об этом.
Лора наклонила голову и посмотрела на сапоги.
— Классные, правда? — улыбнулась она. — Я нашла их в одном обувном магазине в Чикаго.
— А почему ты решила приехать сюда из Чикаго?
— Я в Чикаго была проездом, бобик. Я вообще на юг еду. Не выношу холода. Тебе, наверное, кажется, что холод — это самое подходящее для меня состояние. Потому что я мертвая. Вот только когда ты мертвый, холод — уже не холод. Это что-то вроде пустоты. И единственное, чего по-настоящему боишься, когда ты мертвый, — так это как раз пустоты. Я хочу в Техас. Хочу провести зиму в Галвестоне. Я, наверное, еще с детства привыкла зиму проводить Галвестоне.
— Это вряд ли, — сказал Тень. — Ты никогда об этом раньше не упоминала.
— Да? Может, это был кто-то другой. Не знаю. Я помню чаек — как им кидали хлеб, их было несколько сотен, все небо в чайках, бьют крыльями и хватают хлеб прямо на лету. — Она замолчала. — Если я этого не видела, должно быть, это видел кто-то другой.
Из-за поворота выехала машина. Водитель помахал им рукой. Тень помахал в ответ. Была в этом какая-то восхитительная обыденность — гулять вот так со своей женой.
— Как хорошо, — сказала Лора, будто прочитав его мысли.
— Да, — согласился он.
— Ну, и когда на этот раз я услышала зов, пришлось со всех ног мчаться назад. А я уже почти добралась до Техаса.
— Зов?
Она взглянула на него. На шее у нее блестела золотая монета.
— Это было похоже на зов, — сказала она. — Я сразу стала думать о тебе. О том, что мне очень нужно тебя увидеть. Это как чувство голода.
— Значит, ты знала, что я здесь?
— Да.
Она остановилась, нахмурилась и слегка прикусила синюю нижнюю губу. А потом склонила голову набок и сказала:
— Я поняла. Как-то вдруг, раз — и до меня дошло. Я думала, это ты меня звал, а получается, что не ты.
— Не я.
— Ты не хотел меня видеть?
— Не в этом дело. — Он не решался сказать. — Нет, я не хотел тебя видеть. Это слишком больно.
Снег хрустел под ногами и сверкал в солнечных лучах, как россыпь бриллиантов.
— Да, не так-то это просто — не быть живым, — сказала Лора.
— Ты хочешь сказать, тебе трудно быть мертвой? Знаешь, я, вообще говоря, все еще пытаюсь придумать, как вернуть тебя обратно. И мне кажется, теперь я на верном пути…
— Нет, — сказала она. — Ну, то есть спасибо тебе. Надеюсь, у тебя получится. Я столько всего нехорошего натворила… — Она покачала головой. — Я вообще-то говорила о тебе.
— Я-то живой, — сказал Тень. — Я пока не умер. Помнишь об этом?
— Не умер, — согласилась она. — Хотя я не уверена, что ты живой. Совсем не уверена.
Так разговоры не разговариваются, подумал Тень. Так вообще дела не делаются.
— Я люблю тебя, — бесстрастно сказала она. — Ты мой бобик. Просто когда ты мертвый, все видится яснее. Будто больше никого нет. Понимаешь? Будто ты одна большая сплошная человекообразная прореха в мироздании. — Она нахмурилась. — Даже когда мы были вместе. Мне нравилось быть с тобой. Ты меня обожал, ты бы сделал для меня все что угодно. Но иногда я входила в комнату, и мне казалось, что там никого нет. Я включала свет или, наоборот, выключала, и понимала, что ты тут, сидишь себе в кресле, не читаешь, не смотришь телевизор, вообще ничего не делаешь.
Тут она его обняла, словно желая смягчить резкость сказанных слов, и продолжила:
— Самое лучшее в Робби было то, что он хоть кем-то был. Иногда он был кретином, мог выставить себя на посмешище, а еще ему нравилось, чтобы вокруг были зеркала, когда мы занимались любовью, и он смотрел, как он меня трахает, но при этом он был живой, бобик. Он чего-то хотел. Он заполнял собой пространство. — Она замолчала, посмотрела на него, слегка склонив голову набок. — Прости. Я тебя обидела?
Он боялся, что голос его подведет, и поэтому просто покачал головой.
— Вот и хорошо, — сказала она.
Они подходили к зоне отдыха, где он оставил машину. Тень чувствовал, что надо что-то сказать: «Я люблю тебя», или «Пожалуйста, не уходи», или «Прости меня». Какие-нибудь слова, которыми можно будет спасти разговор, который ни с того ни с сего вдруг зашел слишком далеко. Но вместо этого он сказал:
— Я не мертвый.
— Может и нет, — сказала она. — Но ты точно уверен, что ты живой?
— А ты посмотри на меня повнимательнее, — сказал он.
— Это не ответ, — ответила ему мертвая жена. — Оживешь — сам поймешь.
— Что пойму?
— Ну, вот я с тобой и повидалась. Теперь мне пора обратно на юг.
— В Техас?
— Да без разницы. Туда, где теплее.
— А я вот никуда отсюда деться не имею права, — сказал Тень. — Жду распоряжений от босса.
— Это не жизнь, — вздохнула Лора. А потом улыбнулась — той самой улыбкой, которая всегда выворачивала ему душу наизнанку. И неважно, сколько раз он ее видел, всякий раз, когда она ему улыбалась, был — как самый первый раз.
Он сделал шаг вперед, чтобы обнять ее, но она покачала головой и отстранилась. Его машина тронулась с места и покатилась прочь, а она, присев на краешек занесенного снегом столика для пикника, провожала ее взглядом.
Интермедия
Война началась, но никто этого даже не заметил. Сгущались тучи, но никто об этом и не подозревал.
В Манхэттене упала строительная балка и перегородила улицу на целых два дня. Она задавила насмерть двоих человек, таксиста-араба и пассажира, который был с ним в такси.
В Денвере было найдено тело водителя грузовика. Он был убит в собственном доме. Орудие убийства, молоток-гвоздодер с резиновой ручкой, лежал на полу рядом с телом. Затылок был проломлен насквозь, но лицо осталось нетронутым. А на зеркале в ванной коричневой помадой было написано несколько слов, непонятными буквами, на неизвестном языке.
В Фениксе, штат Аризона, на почтовой сортировочной станции некий человек сошел с ума и пристрелил — отправил с почты на тот свет, как сказали в вечерних новостях — патологически толстого и неповоротливого Терри «Тролля» Ивенсена, который жил один в трейлере. Стрелял этот псих и еще по нескольким людям, но застрелил только Ивенсена. Убийцу — которого сначала сочли впавшим в амок почтовым служащим — задержать не удалось, и его личность так и не была установлена.
— Честно говоря, — сказал начальник Терри «Тролля» Ивенсена в пятичасовых новостях, — если бы у нас кто и додумался отправлять людей на тот свет, мы бы все пальцем показали на Тролля. Хороший был работник, но уж больно странный. Я хочу сказать, никогда ведь не знаешь наверняка, как оно обернется на самом деле, правда?
Когда сюжет повторяли в вечерних новостях, это интервью из него вырезали.
В Монтане были обнаружены трупы девяти отшельников, которые жили одной общиной. Журналисты предполагали, что было совершено групповое самоубийство, но вскоре в качестве причины смерти стали называть отравление угарным газом из-за неисправной старой печки.
На кладбище в Ки-Уэст была осквернена подземная усыпальница.
Пассажирский поезд корпорации «Амтрак»[97] столкнулся с грузовиком Ю-Пи-Эс[98] в Айдахо. Водитель грузовика погиб. Среди пассажиров серьезно пострадавших не было.
На данном этапе это была по-прежнему холодная война, странная война,[99] где по-настоящему не может быть ни победителей, ни побежденных.
Ветер гнул деревья. От костра разлетались искры. Надвигалась буря.
Царица Савская, которая, по слухам, была по отцовской линии наполовину демоном, колдуньей, знахаркой и властительницей Савы-Шебы, в те времена, когда та слыла самой богатой страной на свете, а ее пряности, самоцветы и сандаловое дерево везли на кораблях и верблюжьих спинах во все уголки земли, царица, которой поклонялись уже при жизни, которую мудрейшие цари почитали как богиню, стоит на тротуаре на бульваре Сансет[100] в два часа ночи и равнодушно взирает на проезжающие автомобили, словно пластмассовая, обычного блядского вида невеста со свадебного торта с шоколадной глазурью. Она стоит так, словно и тротуар, и сама эта ночь принадлежат именно ей.
Когда кто-то смотрит на нее, ее губы начинают шевелиться, словно она разговаривает сама с собой. Когда мимо нее проезжают мужчины, она встречается с ними взглядом и одаривает улыбкой.
Ночь выдалась долгая.
И неделя шла долго, и долго тянулись последние четыре тысячи лет.
Она гордится тем, что никому ничем не обязана. У других девочек с этой улицы есть сутенеры, есть привычки, есть дети, есть люди, которые забирают у них то, что они зарабатывают. У нее все иначе.
В ее профессии не осталось ничего священного. Ровным счетом ничего.
Уже неделю в Лос-Анджелесе льют дожди, провоцируя аварии на скользких дорогах, стекая грязевыми потоками со склонов холмов, подмывая и опрокидывая в овраги целые дома, смывая весь мир в водосточные желоба и канавы, заливая бродяг и бомжей, что живут в бетонных стоках у реки. Когда в Лос-Анджелес приходят дожди, они всегда застают людей врасплох.
Всю неделю Билкис не выходила из дома. Она была не в состоянии стоять на тротуаре, она сидела, поджав ноги, на кровати в комнате цвета сырой печени, слушала, как дождь барабанит по металлическому корпусу оконного кондиционера и оставляла частные объявления в интернете. Она оставила приглашения на adultfriendfinder.com, LA-escorts.com, Classyhollywoodbabes.com, везде указав анонимный электронный адрес. Она гордилась тем, что осваивает новые территории, но все равно немного нервничала: она уже давно привыкла не оставлять после себя письменных улик. Она даже ни разу не давала объявлений на последних полосах «Эл-эй уикли», предпочитая сама выбирать себе клиентов, высматривать, вынюхивать, вылавливать за руку тех, кто будет поклоняться ей так, как нужно, тех, кто позволит ей завладеть собой целиком и полностью…
И вот теперь, когда она стоит на углу и трясется от холода (позднефевральские дожди закончились, но теплее не стало), ей приходит в голову, что у нее такая же зависимость, как у шлюх, сидящих на гере или на крэке, и эта мысль ее огорчает, и она опять начинает шевелить губами. Если бы вам случилось подставить ухо вплотную к ее рубиново-красным губам, вы бы услышали, как она шепчет.
— Сейчас я встану и пойду бродить по улицам, и буду искать на пути своем того, кого люблю, — шепчет она. — Ночью на ложе моем я нашла, кого любит душа. Пусть целует меня поцелуями губ своих. Мой возлюбленный принадлежит мне, я — ему.
Билкис надеется, что раз дожди прекратились, должны вернуться клиенты. Большую часть года она ходит туда-сюда по бульвару Сансет в пределах двух-трех кварталов и наслаждается прохладой лос-анджелесских ночей. Раз в месяц она отстегивает деньги офицеру полиции Лос-Анджелеса, он пришел на смену другому офицеру, которому она тоже отстегивала, пока тот не пропал. Его звали Джерри Лёбек, и его исчезновение осталось для полиции Лос-Анджелеса загадкой. Незадолго до исчезновения он сделался положительно одержим Билкис и буквально ходил за ней хвостом. Однажды днем она проснулась от какого-то шума, открыла входную дверь и обнаружила Джерри Лёбека в штатском: он стоял, коленопреклоненный, на потертом коврике, и, опустив голову, раскачивался взад-вперед. Он ждал, когда она выйдет. Шум, который ее разбудил, производили удары головой о дверь, когда Джерри бил поклоны.
Она погладила его по волосам и пригласила войти. Позже она сунула его одежду в черный пластиковый пакет и выкинула пакет в мусорный контейнер на заднем дворе отеля, что стоял в нескольких кварталах от ее дома. Пистолет и бумажник она положила в пакет из-под продуктов, сверху на них вылила кофейную гущу и бросила объедки, завязала пакет узлом и выбросила в урну на автобусной остановке.
На память она никогда ничего не оставляла.
Далеко на западе, где-то над морем, в ночном оранжевом небе сверкает молния, и Билкис понимает, что скоро пойдет дождь. Она вздыхает. Как не хочется мокнуть под дождем. Она принимает решение вернуться домой, принять ванну, побрить ноги — ей кажется, она только и делает, что бреет ноги — и лечь спать.
Она трогается с места, сворачивает в переулок и поднимается в гору, к тому месту, где припаркована ее машина.
В спину светят фары, сзади приближается, сбрасывая скорость, автомобиль. Она оборачивается и улыбается. Но улыбка застывает на ее лице, когда она видит, что к ней подъехал длинный белый лимузин. Мужчины, которые разъезжают на лимузинах, и трахаться предпочитают в них же, а не в уединенном святилище Билкис. Хотя первый раз можно считать депозитным вкладом. Проценты с него она получит потом.
Затемненное стекло с жужжанием опускается, и Билкис с улыбкой подходит к лимузину:
— Здравствуй, милый, — говорит она. — Ищешь что-нибудь?
— Любви и нежности, — доносится голос из глубины лимузина.
Она заглядывает внутрь, насколько позволяет опущенное стекло: она знакома с девушкой, которая однажды села в лимузин с пятью пьяными футболистами, и ее здорово покалечили, но в этой машине только один клиент, к тому же на вид почти мальчишка. На восторженного почитателя не похож, но и сами по себе деньги, приличные деньги, которые он вложит ей в руку, это уже энергия — когда-то ее называли барака, — которую она может использовать, а в такие времена, сказать по правде, ценишь каждую кроху.
— Сколько? — спрашивает он.
— Зависит о того, чего ты хочешь и как долго ты хочешь этого, — говорит она. — И можешь ли ты себе это позволить.
Она чувствует, что из окна лимузина тянет гарью. Пахнет сгоревшими проводами и перегревшимися микросхемами. Дверца распахивается изнутри.
— Я могу заплатить за все, — говорит клиент.
Она наклоняется, заглядывает в машину и осматривается. Больше никого нет, только один клиент, толстомордый мальчишка, которому, судя по виду, даже и пить рановато. Больше никого, и она садится.
— Богатенький, значит, мальчик, — говорит она.
— Богаче не бывает, — отвечает он, медленно подползая к ней по кожаному сиденью. Двигается он неуклюже. Она улыбается, глядя на него.
— Ммм, ты меня заводишь, милый, — говорит она. — Ты, должно быть, один из этих доткомовских ребят? Я о них читала.
Его распирает от гордости, он пыхтит, как жаба.
— Да. Помимо всего прочего. Я техномальчик.
Машина трогается.
— Ну, Билкис, сколько ты возьмешь за то, чтобы у меня отсосать?
— Как ты меня назвал?
— Билкис, — повторяет он и начинает петь, хотя голос его для сценического вокала явно не предназначен. — Нематериальная девушка в материальном мире. — Слова звучат заученно, будто он много раз репетировал свой ответ, стоя перед зеркалом.
Ее улыбка исчезает, лицо меняется, теперь оно мудрее, жестче, суровее.
— Чего ты хочешь?
— Я же сказал. Любви и нежности.
— Я дам тебе то, чего ты хочешь, — говорит она.
Нужно выбраться из лимузина. Он слишком быстро едет, чтобы спрыгнуть, прикидывает она, но если не получится заговорить ему зубы, она спрыгнет. Как ей все это не нравится!
— Чего я хочу. Да. — Он берет паузу и проводит языком по губам. — Я хочу, чтобы в мире стало чисто. Я хочу, чтобы будущее принадлежало мне. Я хочу эволюции, революции, пересмотра конституции. Я хочу, чтобы наши люди не плелись в кильватере, а выбились в мейнстрим и заняли в нем достойное место. Что-то вы взяли вдруг и вылезли из подполья. Это неправильно. Мы должны стать центром внимания, мы должны сиять в лучах славы. Быть в центре и во главе всего и вся. А вы так долго сидели в своем подполье, что перестали отличать свет от тьмы.
— Меня зовут Айша, — сказала она. — Я не понимаю, о чем ты говоришь. Там, на углу, еще одна девушка, ее как раз зовут Билкис. Поехали обратно на Сансет, можешь взять нас обеих…
— Билкис, Билкис, — говорит он и театрально вздыхает. — Веры вокруг ровно столько, сколько есть, не больше и не меньше. Они себя исчерпали, им больше нечего нам дать. Кризис доверия. — И он опять начинает немелодично и гнусаво петь. — Аналоговая девушка в цифровом мире.
Лимузин заворачивает за угол на слишком большой скорости, и его кидает прямо на нее. Водителя не видно за темным стеклом. Ее вдруг охватывает смутное, ничем не объяснимое чувство, что за рулем вообще никого нет, что белый лимузин едет по Беверли-Хиллз сам по себе, как автомобиль-мультяшка из «Тачек», по собственной воле.
Тут клиент протягивает руку и стучит по затемненному стеклу перегородки.
Машина замедляет ход, и до того, как она успевает остановиться, Билкис открывает дверцу и то ли выпрыгивает, то ли вываливается на асфальт. И оказывается на дороге на склоне холма. Слева от нее крутой подъем, почти отвесный склон. Она бежит назад по дороге. Лимузин стоит на месте.
Начинает идти дождь. Высокие каблуки скользят и подворачиваются, и она сбрасывает туфли. Она бежит, промокшая насквозь, высматривая, куда бы можно было свернуть с дороги. Ей страшно. Конечно, она колдунья, но вся ее сила во влагалище, она властвует над людскими желаниями. Это помогало ей выжить в этой стране уже долгое-долгое время, но обычно она рассчитывает только на свои ум и проницательность, на свои стать и неизменное присутствие духа.
Справа от нее на уровне колен тянется сплошное металлическое заграждение, не дающее машинам съезжать на обочину, но из-за дождя дорога превратилась в несущийся вниз речной поток. Ступни Билкис начинают кровоточить.
Перед ней расстилается ночной Лос-Анджелес, мерцающая электрическая карта воображаемого царства: небеса в буквальном смысле слова опустились и легли на землю. Она знает: чтобы оказаться в безопасности, нужно просто свернуть с дороги.
— Я черна, но красива, — вышептывает она в дождливую ночь. — Я роза Шарона, я лилия долин. Утолите вином мою жажду, подкрепите меня яблоками: любовью я уже пресытилась.
Ночное небо озаряет зеленоватая вспышка молнии. Она оступается, падает и съезжает вниз по асфальту, сдирая кожу на ноге и локте, но, заметив свет приближающихся фар, поднимается снова. Они надвигаются на нее катастрофически быстро, и она не знает, что делать: отскочить вправо, чтобы ее раздавили о заграждение, или влево, прямо в водосточную канаву. Она перебегает через дорогу, решив вцепиться изо всех сил в размытую глину и карабкаться вверх, и тут длинный белый лимузин на жуткой скорости, километров восемьдесят в час, начинает идти юзом по скользкой покатой дороге, он уже не едет по асфальту, а скользит по воде, а она цепляется руками за траву, хватается за землю, она заберется наверх, она уйдет, она точно знает, но тут размокшая земля обваливается, и она кубарем катится обратно на дорогу.
Машина врезается в нее с такой силой, что сминает решетку, а ее саму подбрасывает в воздух, как тряпичную куклу. Она падает на дорогу позади лимузина, от удара у нее раздроблен таз и проломлен череп. По ее лицу ручьями бежит дождевая вода.
Она начинает проклинать своего убийцу: она проклинает его молча, потому что не может шевелить губами. Она проклинает его бодрствующим и спящим, в жизни и в смерти. Только та, чей отец был демоном, может так проклинать.
Хлопает дверца, и к ней кто-то подходит.
— Ты была аналоговой девушкой, — немелодично напевает он, — в цифровом мире.
А потом он добавляет:
— Мадонны ебаные. Ебать вас всех, — и уходит.
Хлопает дверца.
Лимузин дает задний ход и проезжает по ней, сначала медленно. Кости хрустят под колесами. Затем он съезжает на нее с горки.
Когда лимузин наконец уезжает, на дороге остается лишь кровавое месиво, в котором с трудом можно узнать человеческое тело, но даже эти следы дорожного происшествия вскоре смоет дождем.
Вторая интермедия
— Привет, Саманта.
— Мэгс? Это ты?
— А кто же еще? Леон сказал, звонила тетя Сэмми, пока я была в душе.
— Мы мило поболтали. Он просто прелесть.
— Да. Надеюсь, хоть этот от меня никуда не денется.
На секунду разговор прерывается: в трубке стоит треск, на линии перешептываются чьи-то чужие голоса.
— Как учеба, Сэмми?
— Нас отпустили на неделю. Там проблемы с отоплением. А что нового в ваших северных лесах?
— У меня новый сосед за стенкой. Показывает фокусы с монетами. В «Лейксайд ньюс» в разделе «письма читателей» разгорелись жаркие споры по поводу возможной застройки пригородных земель в районе старого кладбища на юго-восточном берегу озера, и искренне ваша Маргарет Ольсен должна сказать свое веское слово от лица всей редакции, никого при этом не оскорбив и вообще выразив свою позицию так, чтобы никто не понял, в чем она, собственно, состоит.
— Весело у вас там, короче.
— Как бы не так! На прошлой неделе пропала Элисон МакГоверн, старшая дочка Джилли и Стэна МакГовернов. Хорошая девочка. Она несколько раз приходила посидеть с Леоном.
Рот открывается, чтобы что-то сказать, и закрывается снова, проглатывая несказанные слова, а вместо них губы выговаривают:
— Какой ужас.
— Да.
— Ну…
Но что после этого скажешь, чтобы не сделать больно? Поэтому она спрашивает:
— А он симпатичный?
— Кто?
— Твой сосед.
— Его зовут Айнсель. Майк Айнсель. Он ничего. Слишком молод для меня. Здоровый такой и… как это? Слово на «с».
— Стремный? Скучный? Слащавый? Семейный?
Смешок:
— Да, пожалуй, по виду семейный. То есть если семейного мужика вообще можно вычислить по внешнему виду, этот вроде похож. Но я хотела сказать «страдальческий». У него страдальческий вид.
Читать бесплатно другие книги:
