Смерть по вызову Троицкий Андрей

Глава 12

С раннего утра Егоров заперся в своем кабинете. Плохо выспавшийся и немного раздраженный, он послушал по радио последние известия, заварил растворимый кофе и снял целлофан с коробки шоколадных конфет. Он пробежал глазами заголовки вчерашней газеты, найдя нужный материал, стал читать. Так, вот абзац о бедолаге Розове-старшем. Так, жестоко избит в собственном подъезде, пострадавший доставлен в травматологическое отделение городской больницы номер… Врачи оценивают его состояние… Надо же, даже о состоянии его здоровья написали, словно больницу попал не торгаш, а фельдмаршал. «По данным, полученных редакцией из конфиденциальных источников, покушение на жизнь торгового работника было отнюдь не случайным. По мнению нашего источника, г-н Розов тесно связан с теневыми структурами. Сам пострадавший опасается за свою жизнь, полагая, что бандиты смогут довести свое дело до конца и в больнице. Что ж, торговля, как и прежде, остается криминогенной зоной, где человеческая жизнь всего лишь уцененный товар».

Эта газетенка сплошная глупость, чтиво для недоразвитых. А эту галиматью написал, – Егоров посмотрел на подпись под обзором событий, – написал некто Дмитрий Ларионов, надо запомнить. Егоров свернул газету и бросил её на подоконник. Да, информация не слишком умная, но не в этом соль. Главное Розов-младший, бухгалтер, теперь уж точно знает, какая неприятность случилась со старшим братом. У Розова-младшего, разумеется, есть своя версия происшествия, он никак не связывает этот неприятный инцидент с мафией, во всем винит себе, страдает из-за того, что подставил брата. Так должно быть по логике жизни, в конце концов, есть же у этого сукина сына сердце в груди. Как бы то ни было, теперь Розов-младший явится в больницу, никуда он не денется.

День ожидается спокойный, без сюрпризов. А начать его можно с прослушивания записанных на пленку разговоров Лены Романовой. Теперь, когда кончилась эта тягомотина с поисками папаши будущего ребенка, можно вздохнуть свободно, снять прослушивание. Но если девочка влипла в эту историю, не сегодня так завтра может влипнуть и в другую. Пусть аппаратура пока остается на месте.

Вытащив из ящика стола большой настольный диктофон, Егоров перемотал кассету на начало, нажал кнопку ускоренного воспроизведения. Из динамика раздался странный скрип, будто двигают по паркету тяжелую мебель, заиграла музыка. Ах, не ту кассету он запустил, вторую, а следовало начать с первой и слушать все в порядке очередности. Ладно, пусть крутится эта, какая, в конце концов, разница? А вот телефонный звонок Егоров нажал кнопку воспроизведения записи в нормальном режиме. А, старая знакомая Вероника Устинович.

* * *

– Ты сегодня в ликбезе не была? – голос Вероники казался взволнованным.

– Сама знаешь, чего спрашиваешь? – голос Лены, напротив, звучал устало, как-то тускло. – Я и вчера не приходила. А что, проверку устроили на первой паре?

– На его паре всегда проверки. Но я не из-за этого звоню. Тут одна ситуация, довольно странная.

– Что за ситуация? – Лена не выразила заинтересованности.

– Десятников пропал бесследно.

– Найдется. Этот не пропадет.

– Говорю же, пропал, с концами, – Видимо, Вероника удивилась безразличию Лены. – Дело вышло так, совершенно скандально. У нас второй парой сегодня семинар Десятникова. Мы собрались в аудитории, ждем его пять минут, десять. Ирка, его последняя любовь, аж вся извелась, извертелась вся, а я с ней рядом сидела. Ирка и говорит: профессора кислых щей нет, и примадонны нашей Лены Романовой тоже нет. Это наводит на размышления. Видно, вместе они науку постигают, рядышком и сильно увлеклись, перезанимались – и смеется.

– Ирка получит чем-нибудь тяжелым по башке, – пообещала Лена. – Хотя её хрупкую девичью головку даже утюгом не прошибешь.

– Это я так про Ирку, к слову, – Веронике не терпелось рассказать о главном. – Сдим мы так, сидим, и уже всем ясно, что пары не будет. И вот открывается дверь – и в аудитории сразу тихо становится. Входит женщина, вся из себя, одета-разодета. Входит в аудиторию и становится там, где обычно Десятников торчит, возле первого стола. Я смотрю, глаза у женщины заплаканные, красные и лицо отечное. Она спрашивает у Никифорова, как угадала, что именно он староста: «Олег Олегович у вас сегодня семинар ведет?» Никифоров кивает, а женщина снова спрашивает: «А вы не знаете, где он сейчас находится?» Все молчат, мы понимаем, что женщина делает что-то не то, и она это понимает. Всем как-то неловко за нее. А она стоит, словно хочет перед нами разрыдаться. Стоит и не уходит. Тишина в аудитории, все молчат, глаза отводят, всем неловко.

– Может, Десятников ей денег должен, а она уже кофточку в магазине отложила, а рассчитаться нечем.

– Ты скажешь, – Вероника шумно вздохнула. – Сразу видно, это для неё вопрос жизни и смерти. Это ведь жена Десятникова нарисовалась. Я первая все поняла, потому что видела её раньше, заметная женщина, яркая блондинка.

– Как интересно. И долго она так стояла столбом?

– Долго. Стояла и все не могла поверить, что мужа её нет в аудитории. Наконец, она сказала «спасибо» и вышла за дверь стремительной походкой. Мы толкаем Никифорова, беги за ней, узнай, в чем дело. Она влетела к декану, а Никифоров вошел в приемную и сел у дверей, секретарши как раз на месте не оказалось. Никифоров слышал весь разговор. Оказалось, Десятников не ночует дома. Ты представляешь? Его супруга убеждена, что её котик переживает очередное увлечение, очень глубокое. Такого ещё не было, чтобы он дома не ночевал – и вот скандал. Жена подозревает, что во всем виновата какая-то студентка, с которой у Десятникова связь. Накануне его исчезновения жена поругалась с доцентом, из-за каких-то пустяков, не уточнила. В первую ночь, когда Десятников не пришел ночевать, жена подумала, что он просто обиделся. На вторые или третьи сутки она забеспокоилась всерьез. Нашла его расписание занятий, прибежала в институт.

– Уж, не думает ли его женка, что Десятников у меня отсиживается?

– Имен она декану не называла. А может, наш староста только говорит, что не назвала. Жена Десятникова настаивает, что у него роман со студенткой, и дело пахнет керосином, разводом то бишь. Ну, наш старик утешал её, как мог. Воды газированной из сифона наливал, все приговаривал: вы не беспокойтесь, мы не допустим… В смысле, не допустим, чтобы талантливый преподаватель и ученый в одном лице морально разложился на глазах здорового коллектива. Утешал её, утешал, а под конец, кажется, сам всплакнул, за компанию. Короче, старик вежливо закруглил разговорчик, как он умеет. Такой говорун. Ясно, что декану этот скандал нужен, как боль в печенке. Потом кто-то слышал в коридоре, как старик крыл матом Десятникова и в хвост и в гриву. Говорит: у жен хватает наглости приходить в это святое место, в деканат, то есть, со своими семейными дрязгами. Я, что им обязан мужей искать? А завтра, глядишь, притащат сюда грязное белье для постирушек. А Десятникову обещал, как только тот объявится, хвоста накрутить.

– А жена Десятникова успокоилась?

– Старик умеет успокаивать. А жена вышла из ликбеза, села за руль какой-то иномарки и укатила. Теперь Десятникова могут с кафедры турнуть. Ирка себе целый день места не находила.

– Черт с ней, с Иркой и с Десятниковым тоже – сказала Лена. – Ирка – это вообще не женщина, а теремок на гнутых ножках. А Десятников самоуверенный болван, петух гамбургский. Этот Олег Олегович давно уж для меня пустое место. Сама не понимаю, что я нашла в нем в свое время? Где у меня глаза были?

Егоров остановил воспроизведение, перемотал ленту назад и прослушал последние реплики Лены. Тон девушки показался ему фальшивым, неубедительным. Он поднялся с кресла, распахнул форточку и прикурил новую сигарету. А эта Вероника ничего себе девица, говорила много, но о главном ни слова. Даже не обмолвилась, что отношениями Лены и Десятникова интересовался какой-то мужчина, назвавшийся доверенным лицом Романова. А она, Вероника, разумеется, ничего не сказала, потому что о взаимоотношениях доцента и Лены ничего не знает, а если бы знала…

Вероника молчит, хотя наверняка уже связала исчезновение Десятникова и тот самый разговор с Егоровым в кафе мороженом. А может, потому и молчит, что поняла: дело тут нечисто, жалеет, что языку дала волю? Или совесть заедает? Вряд ли, совесть, как ей и положено, спит. Вероникой двигают исключительно шкурные соображения. Впрочем, не важны побудительные мотивы к действию – важно само действие, – решил Егоров. Вероника молчит – это главное. Он нажал кнопку диктофона.

– Я ведь тебе ещё тогда говорила: держись от него подальше, – в голосе Вероники появились назидательные нотки. – Совершенно пустой человек. Но ты меня не послушала. А теперь Никифорова запросто вызовут в деканат, поговорят с ним по-хорошему. Спросят, с кем из студенток поддерживал отношения Десятников? Его припугнут, мол, срежем на экзамене, и он поделится своими соображениями. Красный диплом – ради этой цели он родную мать заложит.

– Соображения Никифорова – пустые слова. А если ко мне начнут приставать с расспросами, просто пошлю их всех подальше.

– В крайнем случае, подключишь отца, все само собой рассосется.

– Вот именно, могу подключить отца, – с вызовом сказала Лена. – А Никифорову, если он станет распускать сплетни и делиться в деканате своими гнусными соображениями, не о красном дипломе придется думать, а подыскивать надгробье на свою могилу. Потому что его отец, копеечный лавочник, дорогое надгробье сыну не поставит. Скорее сам удавится.

– А что голос у тебя такой уставший, тебя прямо не узнать?

– Что-то сердце побаливает. Вчера «скорую» вызывала. Думала коньки отброшу, так плохо, – Лена остановилась, сообразив, что сказала лишнее. – Ты извини, я пойду прилягу.

– А твой отец знает, что тебе плохо?

– Конечно, не знает. Он откопал какого-то пентюха профессора, и тот звонит мне через день, все приехать хочет. Я уже устала от него. Врачам из «скорой» я больше доверяю. Пока, – Лена положила трубку.

Егоров промотал ленту вперед, но ни на той ни на другой стороне кассеты не нашел ничего интересного. Нужно ли сообщить Романову о недомогании дочери? Но, судя по всему, новости никакой нет, все люди время от времени болеют, а случается, и «скорую» вызывают. Егоров посмотрел на наручные часы. Что ж, поскольку срочных дел в первой половине дня не предвидится, можно послушать первую пленку, точно узнать, какая хворь приключилась с его подопечной. Он заменил кассету в диктофоне, нашел нужное место, пропустив первые дежурные реплики двух собеседников.

* * *

– Сейчас посмотрим ваши глаза, так, не напрягайте век, когда я трогаю их пальцами, – незнакомый мужской голос, видимо, принадлежал врачу «скорой». – Хорошие глазки. А теперь оскальте зубы. Так, ещё злее скальтесь, как вампиры в страшных фильмах. Вы любите страшные фильмы?

– Не люблю, – ответила Лена.

– Еще оскальтесь. Поднимите рукав кофточки. Давайте любую руку, померяем давление.

Тишина, какая-то едва слышная возня, причмокивание резиновой груши тонометра. Пока тянулась пауза, Егоров успел приготовить вторую чашку растворимого кофе. Вода в электрочайнике стала совсем холодной. Сунув в рот сигарету, Егоров аккуратно, чтобы не испачкать бумаги пыльными подошвами ботинок, пристроил ноги на письменном столе, откинул корпус на спинку кресла.

– И как давление? – голос Лены казался встревоженным.

– Почти нормальное для женщины в вашем положении, – голос мужчины, напротив, источал спокойную уверенность. – Сто десять на семьдесят. В первой половине беременности перепадов давления не бывает. Что вас беспокоит?

– Меня рвало несколько раз за последние дни, – ответила Лена. – Фу, на изнанку вывернуло. А «скорую» я вызвала, потому что меня ударило под самое сердце. Мне стало страшно.

– Видимо, ваш срок беременности – где-то четыре с половиной месяца, – сказал врач. – То есть шестнадцать-восемнадцать недель. А этот удар под сердце, которого вы так испугались, первое шевеление плода.

– Вот как, значит, это первое шевеление ребенка? – видимо, в этот момент Лена улыбнулась. – А я чуть со страха не умерла.

– Умирать не нужно. А с отцом ребенка вы, думаю, проживете долгую и счастливую жизнь.

– Долгую, счастливую, очень скучную жизнь, – продолжила Лена. – Состаримся на глазах друг у друга и умрем в один день. Заманчивая перспектива. Больше меня осматривать не будете? Ну, по женской линии?

– Я врач «скорой» всего-навсего, – ответил мужчина. – Поэтому генитальное обследование проводить не стану. Все беременные обязаны проходить диспансеризацию, вам уже пора отправляться к своему врачу по месту жительства.

– Может, вы порекомендуете какое-то лекарство от тошноты или головокружения?

– И тошнота, и рвота и головокружение – все это следствие вашей беременности, – голос мужчины оставался ровным и доброжелательным. – Ничего нового тут медицина не изобрела. В организме плода идут обменные процессы, продукты обмена поступают в ваш организм. А это яд. У вас интоксикация, на этом фоне возникают головокружение, тошнота и рвота. Соблюдайте диету. Для улучшения аппетита принимайте витамины группы В. Плюс гигиена, массаж, физические упражнения без поднятия тяжестей и прыжков. Можно бассейн.

Егоров увеличил горомкость.

– Я смотрю, у вас так много икон, – сказал врач. – Сразу видно, настоящие старинные вещи, не из дешевых подделок. Собираете?

– Отец собирает и дарит мне эти штучки время от времени, – кажется, Лена зевнула. – Может, таким макаром старается приобщать меня к русской истории. Или привить художественный вкус. Даже не знаю, что у него на уме.

– Вы живете отдельно от родителей?

– Я сама так придумала, а отец не был против.

– Собирательство древних икон не пустое занятие. И престижное по нынешним временам.

– Слово «престиж» для меня пустой звук, – Лена издала шикающий звук или высморкалась в платок, не понять. – А вы разбираетесь в иконах? Лично для меня эти доски, как бы это сказать, не предмет поклонения. Но некоторые нравятся. Вот эта, например, где лик Христа.

– «Спас нерукотворный», – уточнил врач.

– Точно. Значит, в иконах вы разбираетесь.

– Поверхностно.

– Я вас проверю. Как вот эта называется, ну, где Христос сидит на троне?

– Это называется «Спас в силах». Кажется, начало семнадцатого века. Это Казанская Божья матерь, а это Смоленская. А эта, где рисованные сюжетные картинки, житие апостола Павла. Вообще у вас тут много чего интересного есть. Отличная коллекция, просто великолепная. А вот эта темная икона в углу, неказистая такая, возможно, это конец шестнадцатого века.

– Вы, похоже, не врач, а искусствовед.

– Читал кое-какую литературу. Но собирать иконы на зарплату врача. Сами понимаете, несуразица какая-то. Да, удивительная коллекция. У вашего отца тонкий художественный вкус. С таким отцом вас можно только поздравить, хотя родителей мы не выбираем.

– Спасибо. Добрые слова об отце я слышу не часто, слишком много вокруг завистников. Вообще, вкус у него есть.

– Видимо, ваш отец ещё и очень богатый человек. Судя по этим подаркам. Отсюда и завистники.

Егоров положил в рот шоколадную конфету. Врач какой-то попался, слишком эрудированный и слишком любопытный. Внутри шоколадной конфеты оказался коньяк, вкусно. Слушая дальше разговор Лены и врача «скорой», Егоров взял другую конфету из набора, надкусил её, попалась с каким-то белым, сладким до приторности кремом. Егоров бросил конфету в корзину. Тем временем врач пару минут шуршал какими-то бумагами, видимо, заполняя карточку, затем позвонил дежурному на подстанцию «скорой помощи», сказал, что госпитализации больной не будет, а бригада освободилась. Положив трубку, он прошагал в прихожую, попрощался с Леной.

– Спасибо ещё раз, – сказала она, – вы меня успокоили.

– И вам спасибо за приятный разговор, – ответил вежливый врач. – Не тяните, обратитесь в женскую консультацию.

– А можно, я позвоню вам? Если опять станет плохо? Если это удобно.

Молчание длилось несколько долгих секунд. Егоров успел вытащить из пачки сигарету, прикурить её и поменять положение ног на столе.

– Вообще-то я занимаюсь частной практикой только в исключительных случаях, – ответил врач. – Но будем считать, что ваш случай именно такой. Сейчас я запишу вам домашний телефон. А работаю я сутки через двое.

Лена зашуршала бумажкой.

– Валерий Александрович Вербицкий. Вот как вас, оказывается, величают. А вот мой телефон. До свидания.

– До свидания, Лена.

Дверь закрылась, повернулся ключ в замке, наступила тишина.

Глава 13

Старший следователь прокуратуры Геннадий Иванович Владыкин отошел от балконной двери и расслабил узел давившего шею галстука. Он ещё раз бегло осмотрел комнату, показал понятым на диван.

– Садитесь, пожалуйста, – сказал Владыкин. – Смотрите, слушайте. Если будут какие-то замечания, мы занесем их в протокол. Лейтенант, – обратился Владыкин к участковому милиционеру, – вы тоже садитесь. Вот на тот стул в углу.

– Я могу протокол вести, – сказал участковый. – Писать с ваших слов.

– В этом нет необходимости, – Владыкин покачал головой и с укоризной посмотрел на милиционера. – Ты уже свое дело сделал, черное дело. Эх ты, гусь репчатый, а ещё участковый, – Владыкин прошелся по комнате. – У нас вот штатный писарь, – он подмигнул долговязому рыжему стажеру. – Юрий Ливанский, будущая гордость и надежда московской прокуратуры. У человека все данные для нашей работы, талант от бога. Не лезет вперед батьки в пекло, как некоторые, – он посмотрел на совсем скисшего участкового. – А, главное, почерк разборчивый. Ты, Юра, садись к столу, вот на тот край, где бумагам места хватит. А водку на столе не трогай. Это после работы.

Владыкин, медленно расхаживая по комнате, поводил плечами, раздумывая, стоит ли сейчас же позвонить жене, доложиться, что в подарок её брату на завтрашний день рождения он купил настенные часы, симпатичные, в деревянном корпусе и совсем недорогие. Такие часы подарить не стыдно, были б лишние деньги, и себе такие же прикупить можно. Но до получки, если выплату не задержат, остается… Владыкин крякнул. Ладно, часики настенные подождут, тут никакой срочности. Владыкин вышел в прихожую и пальцем поманил к себе женщину с красным от слез лицом.

– Вы кем доводились покойной? Племянницей?

Женщина молча кивнула, подняла на следователя голубые водянистые глаза.

– У меня ключ есть от тетиной квартиры, я открываю дверь, – женщина говорила тихо, прерывисто, часто сглатывала слюну. – А в большой комнате лужа крови на полу. Я позвала тетю, потом открыла балкон. А она там, завернутая в клеенку.

– Дайте паспорт тому молодому человеку за столом, рыженькому, он спишет данные, – сказал Владыкин.

Женщина вздрогнула от звонка в дверь.

– Не волнуйтесь, это судмедэксперт Булкин, – Владыкин подошел к двери, щелкнул замком. – Что-то ты опаздываешь, – заперев дверь, Владыкин принял из рук немолодого мужчины цигейковую шапку пирожком и драповое пальто на ватине.

– Пробки на дорогах, – Булкин стер с седых усов растаявшие снежинки. – Гололедица. Мы с водителем решили, лучше уж опоздаем, зато живыми до вас доедем. Фотографа я в машине оставил. И так народу много набилось, – Булкин заглянул в комнату. – Позже его позову, пусть делает снимки.

– Труп тут без тебя трогали, – сказал Владыкин. – Участковый перестарался, первое такое дело в его практике. Взял бабку за ноги и втащил в комнату. Труп на балконе лежал, завернутый в клеенку. Старательный больно участковый.

Булкин вытащил из брючного кармана мятый платок и, высморкавшись, и внимательно осмотрел в зеркале отражение своего красного носа.

– Все равно пришлось бы тело с балкона в комнату втаскивать. Это не беда. И мы с тобой ошибались.

– А вы, – Владыкин повернулся к женщине, – пройдите, пожалуйста, в комнату, сядьте в кресло возле окна.

Женщина сглотнула слюну, прошла сквозь комнату неуверенной шаткой походкой и опустилась на край кресла, поджав ноги под сидение. Она отвернулась в сторону, боясь лишний раз взглянуть на завернутый в клеенку труп старухи, лежавший у балконной двери вдоль батареи отопления. Булкин же, тщательно причесав волосы, облачился в белый халат. Владыкин, уже переступивший порог комнаты, услышал новый звонок, вернулся к входной двери и распахнул её, не спрашивая.

– Приветствую, Геннадий Иванович.

В квартиру вошел моложавый мужчина в гражданском темно-синем костюме и накинутом поверх пиджака сером милицейском бушлате, с потертым чемоданчиком в правой руке.

– А, эксперт-криминалист, – Владыкин за руку поздоровался с мужчиной. – Про тебя я что-то совсем забыл. Тесновато у нас сегодня. Народу набилось, как в солдатскую баню. Ты, чтобы под ногами не мешаться, начни с кухни и ванной. Лады?

Мужчина повесил бушлат на вешалку, подхватил чемоданчик, спросил, как пройти на кухню. Владыкин рукой показал направление и, потерев ладонью лоб, обратился к судмедэксперту.

– Пора начинать, я сегодня хочу пораньше эту бодягу закруглить. А то сейчас ещё начальство принесет нелегкая, из МУРа, из ГУВД.

* * *

Пропустив вперед себя Булкина, Владыкин вошел в комнату. Оглядев собравшихся, он повернулся к стажеру, разложившему перед собой на столе чистые бланки протокола осмотра места происшествия, пару ручек и блокнот.

– Готов? Тогда начали. Дата, месяц, год. Пиши: старший следователь межрайонной прокуратуры, юрист первого класса Владыкин Г. А. с участием судебно-медицинского эксперта Булкина А.П., эксперта-криминалиста Лобанова Б. – Владыкин остановился. – Как там его по батюшке? Борис, – крикнул он. – Отчество твое как?

– Сергеевич, – крикнул из кухни Лобанов.

– Сергеевича, – продолжил Владыкин. – Понятых… Юра спиши с паспортов имена понятых. А также при участии участкового инспектора лейтенанта милиции Харитонова Г. Н., стажера прокуратуры Ливанского на основании сообщения дежурного городского отдела милиции произвел по адресу такому-то осмотр места происшествия в связи, – Владыкин закатил глаза, – в связи с обнаружением трупа. Осмотр производился с тринадцати ноль ноль до… Пиши до семнадцати часов, за это время управимся. При нормальной освещенности и комнатной температуре. С новой строки, – Владыкин проверил, успевает ли стажер записывать.

– В помещении жилой комнаты находится труп Ангеловой Марии Феоктистовны, как это явствует из обнаруженных в квартире документов. Труп обнаружен на балконе этой же комнаты племянницей покойной Ангеловой Верой Антоновной, сорока восьми лет, пришедшей к родственнице в гости в десять часов утра, – Владыкин прошелся по комнате и обратился к женщине, сгорбившейся в кресле. – Вы ведь к тете в гости пришли?

– Да, да, в гости, конечно, – женщина подняла и снова опустила голову.

– Собственно, для следствия это большого значения не имеет, в гости вы пришли или как, – сказал Владыкин, продолжая расхаживать взад-вперед. – Далее. Комната выходит окнами и балконом во внутренний двор дома. Площадь комнаты пять на четыре, комната вытянута по направлению прохода через дверь. Высота помещения три десять. В противоположной от двери стене имеется окно метр двадцать на метр семьдесят, а также балконная дверь с двойными застекленными рамами. Дверь двустворчатая, запирается на внутренний крючок. Два метра на шестьдесят пять, я уж на глазок, без рулетки. Окно также имеет двойные рамы, застеклено, не открывается.

Чтобы подтвердить свои наблюдения, Владыкин подошел к окну и подергал за металлическую ручку. Понятые, племянница и участковый повернули к следователю напряженные лица, внимательно наблюдая, как тот дергает окно.

– Не открывается, как видите, – повторил Владыкин, отпуская ручку. – Пиши. Под люстрой посередине комнаты стоит круглый обеденный стол. На столе пустая тарелка, нож, вилка, две чашки, одна рюмка, початая бутылка водки ноль семь импортного производства. В одной из чашек в темной жидкости плавают два окурка. При входе в комнату у левой стены стоит двуспальный диван, вместо спинки три жестких подушки Следов нарушения не имеется. Ведь не имеется? – Владыкин тронул женщину в кресле за плеч

– Не имеется, – та кивнула головой.

Владыкин обратился к судмедэксперту Булкину.

– Алексей Петрович, сядь на диван рядом с понятыми, а то в ногах правды нет. Тот присел на диван и от нечего делать стал поглаживать пальцами густые усы.

– У правой стены стоит комод, – продолжал диктовать Владыкин. – Ящики комода задвинуты, на них имеются замки, но замки не заперты. На комоде стоят хрустальные вазы и часы, остановившиеся и показывающие четырнадцать часов ровно. На крышке комода на видном месте лежат дамские часы желтого металла на кожаном ремешке. Правее от комода стоит зеркальный шкаф, на котором лежит чемодан, – Владыкин придвинул к шкафу табурет и проворно взобрался на него. – Так, что у нас тут? Пиши: чемодан заперт и завязан веревкой, его поверхность запылена. Пыль покрывает и поверхность шкафа, – Владыкин, стараясь не дотрагиваться руками до шкафа, слез с табурета и чихнул, прикрыв лицо ладонью.

– Давай я, пока ты чихать будешь, хоть тело посмотрю, – сказал Булкин, томившийся от вынужденного безделья. – А то сижу тут, как свадебный генерал.

– Подожди немножко, дай хоть закончу описание, пока вдохновение есть. Я уже скоро, – Владыкин потянул за ключ, вставленный в замок шкафа, распахнул сразу обе дверцы. – Пиши. В шкафу на вешалках висят пальто, платья, на полках постельное белье. У носовой платок завернуто пенсионное удостоверение на имя Ангеловой Марии Феоктистовны. Посмотрите, – обратился он к племяннице, – все ли вещи на месте.

– В шкафу тетя ничего ценного не хранили, – женщина всхлипнула.

– Прекрасно. Пиши: порядок вещей в шкафу, по словам племянницы хозяйки, не нарушен, – обмотав пальцы правой руки носовым платком, Владыкин закрыл дверцы шкафа и повернул ключ на два оборота. – А в каком месте тетя держала ценности и какие именно ценности, вам известно?

– На кухне, в банках с крупами. Она мне сказала, мол, если со мной что случится, знай, где храню ценности и деньги. На кухне все лежит, то есть лежало. Там все рассыпано по полу, крупы, макароны. Те банки на столе пустые стоят.

– Заявление о пропаже ценностей вы сделаете позже. Сначала закончим с комнатой, потом вместе с понятыми пройдем на кухню. А пока там работает наш эксперт-криминалист, снимает папилярные узоры и переносит их на пленку. Но лично я уверен, что все пальцы принадлежат хозяйке. А пока, – Владыкин повернулся к участковому, – ты молодой, нырни-ка под диван, может, чего там есть.

Участковый, всем своим видом показывая, что вину свою сознает и готов её загладить, вскочил со стула, шлепнулся на колени и, едва понятые убрали ноги, просунул голову под диван, далеко отклячив тощий зад, обтянутый форменными брюками.

– Есть тут что-то, – сказал из-под дивана участковый. – Вроде тряпочка, – милиционер, боясь в присутствии следователя прокуратуры допустить новую ошибку, не смел пошевелить рукой. – И еще, кажется, ручка лежит или что-то в этом роде, – участковый перешел на казенный язык. – Предмет продолговатой формы.

– Давай этот предмет продолговатый сюда, – сказал Владыкин. – И тряпочку тоже тяни.

Участковый вскочил на ноги, протянул находки Владыкину, стряхнув пыль с локтей и коленок, занял прежнее место.

– Пиши с новой строки, – скомандовал стажеру Владыкин. – Под диваном обнаружена хлопчатобумажная медицинская шапочка на завязках, а также перьевая чернильная ручка фирмы «Вотермен» под малахит с буквами А. И., выгравированными на корпусе, – Владыкин внимательно осмотрел ручку, открыл и закрыл колпачок. – Редкая вещица, заметная, марка престижная. Сдается мне, один человек, наш общий знакомый, – Владыкин подмигнул стажеру, – недавно подписывал при нас этой самой ручкой протокол следственного эксперимента. Что, Юра, та самая ручка?

– Надо было ещё тогда его задержать, – сказал Ливанский.

– Возможно, возможно, – внутренне согласившись с мнением молодого человека, Владыкин утешил себя вслух. – Не ошибается, как известно, тот, кто ничего не делает. А мы ищем. И найдем. Тем более что сегодня у нас добыча есть. Да что там, знатная добыча, – положив ручку на стол, он, задумавшись, отошел к окну, едва не споткнувшись о труп старухи. – Таких перьевых ручек в Москве по пальцам считать, штучная работа. Даже инициалы есть. М-да, надо следственную группу создавать, объединять те дела об убийствах дела в одно, – рассуждал вслух Владыкин.

– А кто войдет в следственную группу? – заинтересовался стажер.

– Как кто? – Владыкин округлил глаза. – Ты, Юра, первый и войдешь. На тебя теперь вся надежда.

Ливанский сконфузился. Старший следователь уставился в окно, на занесенный снегом квадрат двора.

* * *

– Так, Юра, с новой строки. У правой стены рядом с диваном ближе к окну стоит трюмо с зеркалом. Ящики имеют замки, закрыты, но не заперты. На трюмо лампа под стеклянным абажуром, – обмотав палец платком, Владыкин выдвинул ящики один за другим. – В ящиках находятся предметы женского туалета и парфюмерии. Нарушений в обычном положении вещей внутри трюмо не имеется. Написал? Умница. Алексей Петрович, – Владыкин кивнул засидевшемуся судмедэксперту Булкину, – начинай осмотр тела.

Встав с дивана, Булкин подошел к окну, раскрыл на полу чемоданчик, вытащил из него и натянул на руки поскрипывающие резиновые перчатки. Взгляды присутствующих в комнате людей скрестились на Булкине. Развернув клеенчатую занавеску, Булкин сначала склонился над трупом, затем присел на корточки Женщина в кресле закрыла лицо ладонью. Стажер Ливанский сосредоточено почесал правой рукой левое ухо.

– Что скажешь? – поинтересовался Владыкин, зайдя за спину эксперта.

– Что тут скажешь? – Булкин пошевелил пальцами, обтянутыми скрипучими резиновыми перчатками. – Оттаивает старушка потихоньку. Уже оттаивает. Ведь она не меньше двух часов в комнате пролежала. Вот и оттаивает.

Булкин, убедившись, что перчатки не морщат на запястьях, потянулся к лицу старухи, поднял веки.

– Давай, смотри, – согласился Владыкин. – Пиши, Юра. На полу у радиатора отопления имеется обширное пятно засохшей крови размером тридцать пять на пятьдесят сантиметров. Справа и слева от данного пятна на стене и радиаторе отопления множественные капли крови в виде брызг направление брызг горизонтальное, а также снизу вверх под углом сорок градусов. Капли и мазки крови заметны также на обоях торцевой стены. Возле трупа следов ног не имеется. Труп, внесенный с балкона, лежит на спине, ногами на север, головой на юг, – Владыкин нагнулся и потрогал кончиками пальцев щеку покойной Ангеловой. – Тело завернуто в пеструю клеенчатую занавеску. На ощупь тело холодное, полностью промороженное. Трупный запах отсутствует. Глаза открыты медэкспертом, головного убора нет. Ноги вытянуты по оси туловища, правая нога согнута в колене.

Владыкин уже уставший говорить без остановки, сладко зевнул.

– Правая рука согнута в локте, лежит на животе, ладонью вверх. Левая рука лежит вдоль туловища, ладонью вниз. На запястьях обеих рук окружные кровоподтеки. Что это значит, Юра? – спросил Владыкин и, не дождавшись стажера, ответил сам. – Значит, что наш общий знакомый перед смертью приковал Ангелову наручниками к этой самой батарее. Хотел от неё что-то узнать. А узнавать-то нечего было, ценности на своем всегдашнем месте, в банках с крупой.

– Ирошников мог этого не знать, – ответил Ливанский. – Не знать, где ценности.

– Ты набираешься мудрости прямо на глазах. Пиши дальше. Труп одет в желтую блузку в черный горох, темную юбку, подпоясанную ремешком. Пуговицы застегнуты, карманы отсутствуют. От груди и ниже блузка пропитана засохшей кровью, – Владыкин, нагнувшись, расстегнул блузку, распахнул её. Судмедэксперт расстегнул и приспустил юбку. – Грудь правильной конусообразной формы, живот выпуклый. Под блузкой бюстгальтер белого цвета, залитый кровью. Трусы розового цвета, пропитаны засохшей кровью посередине, – Владыкин сел на корточки, взявшись за плечо и бедро трупа, потянул его на себя, заглядывая за спину. – Трупные пятна сине-лилового цвета усматриваются на задней поверхности тела. Гнилостные изменения не выражены.

– Да, как новенькая бабуся, – добавил Булкин, потрогав руками спину трупа, помог следователю уложить тело в прежнее положение. – Ясная вещь, такой морозец на улице стоит. Кстати, никому нашатырь не требуется?

Булкин обвел присутствующих внимательными глазами, остановив взгляд на застывшей в кресле племяннице.

– Нет, нет, спасибо, – женщина замотала головой.

* * *

Булкин закряхтел, встал на колени, низко согнувшись над телом.

– Можешь так записать, – он поднял голову к Владыкину. – По предварительному заключению судебно-медицинского эксперта смерть наступила около семи дней назад.

Владыкин молча переглянулся со стажером Ливанским.

– Наступила, в смысле, смерть наступила, от разрушения черепа ударами по голове твердым тупым предметом, – диктовал Булкин, стоя на коленях и наклонив корпус вперед, словно обнюхивая покойную старуху. – Таким предметом может быть, например, молоток. Правое колено трупа раздроблено тяжелым предметом. При пальпировании прощупываются мелкие осколки кости. Волосы трупа, седые, русые, обильно смочены кровью. В правой и левой теменной области имеется три раны с ровными краями размером пять на шесть сантиметров. Рана того ж размера в лобной кости, примерно между глаз трупа. Края ран кровоподтечные, в краях выступают мелкие обломки кости и мозговое вещество. В затылочной области слева имеется рана такого же характера. Кожа лица бледная, веки глаз синюшные, роговицы туманные, зрачки ноль четыре сантиметра в диаметре. Соединительные оболочки глаз кровоизлияний не имеют. Лицо, шея и грудь трупа залиты кровью. Успеваешь? – обратился Булкин к стажеру.

– Успеваю, – отозвался Ливанский низким придушенным голосом.

– В ушах и ходах носа имеется застывшая кровь в виде свертков, – Булкин снова согнулся в три погибели, ощупывая пальцами лицо старухи. – На левом виске возле ушной раковины кровоподтек лилового цвета, длинник расположен горизонтально. Не для протокола, кажется, ей кулаком в висок съездили или открытой ладонью. А поскольку сосуды слабые, старческие, образовался синяк. Рот раскрыт, слизистая губ синюшная, без повреждений. Язык в полости рта, там же сгустки крови в виде свертков. Из отверстий носа и уголков рта идут подтеки крови в сторону груди. На шее повреждения отсутствуют. Грудная клетка и живот без повреждений. Вот ещё что пиши. Левая височная и затылочная кости необыкновенно подвижны. При ощупывании определяется отчетливый хруст.

– Да, досталось старушке перед смертью.

Владыкин стоял над трупом, скрестив руки на груди.

– Почему ты думаешь, что ей досталось именно перед смертью? – поднял голову Булкин. – Возможно, как раз наоборот. Голову ей исколошматили молотком как раз после смерти. А убита старуха была одним ударом, вот этим самым. Между глаз. Возможно, преступник как раз не хотел выдать своего профессионализма. А для маскировки разнес старухе череп.

Владыкин и Ливанский снова переглянулись.

– Для маскировки, говоришь? – Владыкин хмыкнул. – Ты уж, Алексей Петрович, до конца разберись. Я напишу постановление о вскрытии, ну, чтобы именно тебя припахали на это дело. Тут опытный человек нужен. А то поручат вскрытие какому-то мальчишке, который напортачит так, что не расхлебаешь. Значит, по-твоему, он все кончил одним ударом?

– Весьма вероятно.

Булкин внимательно разглядывал изуродованное лицо трупа. Продолжая стоять на коленях, он повернул голову в пол-оборота к Ливанскому.

– Вот вам, молодой человек, известно, каким способом убивают свиней на мясокомбинатах, когда там вдруг вырубают электричество? Нет, не известно?

– Мне казалось, если на заводе или комбинате вырубают электричество, он останавливается, – Ливанский задумчиво почесал бровь кончиком ручки.

– Ни бойни, ни комбинаты, если отключат электричество, не останавливаются, – Булкин печально улыбнулся. – Нет необходимости прерывать производственный процесс. А свиней забивают так. Кстати, это весьма любопытно. Забойщик берет кастет и бьет свинью в переносье, между глаз. Только один точный удар – и готово. А человека можно убивать долго, если не знать, как это сделать быстро и относительно безболезненно, – Булкин показал пальцем на переносицу старухи Ангеловой. – Вот смертельный удар. А остальные повреждения, как я думаю, нанесены уже после смерти. Чтобы следствие не пришло к выводу, что действовал профессионал, – объяснил Булкин.

– Профессионал, в смысле, что за профессионал? – спросил Ливанский.

– Тот же забойщик скота, например, – ответил Булкин. – Человек, хорошо знакомый с предметом.

– Или врач, – заулыбался Владыкин, закончивший к этому времени строительство собственной версии убийства.

– Или врач, – согласился Булкин.

– Часто мотив убийства стариков все та же жилплощадь, – сказал Владыкин. – Недавно совсем молодого человека допрашивал, он искусствовед по образованию. Никак не мог дождаться смерти своей бабки и решил действовать самостоятельно. Прописал старушку на кладбище и сразу занялся ремонтом. Очень хороший ремонт сделал. Я даже себе адрес его мастеров записал. Сам ходил героем и даже хвастался своим приятелям, вот как я ускорил события. Он использовал бельевую веревку как удавку. Но в нашем случае мотив, кажется, не жилплощадь.

– У тети было очень много ценных вещей, – сказала племянница. – В свое время они с дядей много ездили по странам Ближнего Востока, были обеспеченными людьми. Некоторые драгоценности я хорошо помню.

– Завтра мы встретимся в прокуратуре, – сказал Владыкин. – Там и составим подробный список всех пропавших вещей, – Владыкин повернул голову к двери и крикнул. – Боря, ты там уже закруглился?

– Еще минут пять, – отозвался из кухни эксперт-криминалист, – и можете сюда переходить.

Владыкин опустился на корточки рядом с Булкиным, протянул руку к лицу трупа и стал ощупывать его кончиками пальцев.

– Да, кости лица, их отломки подвижны и трещат при нажатии. Надо распорядиться, чтобы её поскорее в морг отправили. А то через час она окончательно оттает и в комнате станет совсем сыро.

– Пока я не нужен, выйду на секундочку? – спросил Ливанский.

– Конечно, Юра, – кивнул Владыкин.

Поднявшись со стула, стажер вышел в коридор, всей грудью вдохнув тяжелого застоявшегося воздуха. Он прошагал в кухню, чувствуя, как под ногами трещит, разлетается по сторонам гречневая крупа.

– Что, совсем загоняло начальство? – спросил из-за спины копавшийся в кухонных полках эксперт-криминалист.

Ливанский не ответил. Он широко распахнул форточку, вдохнул свежего морозного воздуха. Как хорошо…

Ливанский сделал вдох, выдох и упал в обморок.

Глава 14

Ларионов сладко потянулся, расставив в стороны локти, и чуть не смахнул со стола недопитую чашку кофе и блюдце с бутербродом. Небо за окном светилось бездонной голубизной, ровный пласт снега на подоконнике отражал назойливо лезший в глаза солнечный свет. Утро выходного дня то ли закончилось, то ли ещё продолжало тянуться, не понять.

Он повалился спиной на диван и, с тоской посмотрев на телефон, вспомнил, что сегодня обещал позвонить теперешнему мужу своей бывшей жены Льву Петровичу Максименкову. Пора ответить «да» или «нет», соглашаться с его предложением или отказываться от него.

Два дня назад Ирошников, Ларионов и Максименков встретились в одном уютном заведении за ужином.

«Собственно, мне этот адвокат, твой добрый знакомый и почти что родственник, не предлагает ничего кроме тюремных нар и своего внимательного отношения к моему делу», – сказал Ирошников, когда, выйдя из ресторана, они с Ларионовым остались на улице одни.

Не совсем так. После первой рюмки, Максименков попросил Ирошникова подробно рассказать обо всех обстоятельствах дела. Когда Ирошников закончил свое тягостное повествование, юрист, заметно погрустневший, только и сказал: «М-да, ну и история», и надолго уткнулся в тарелку с рыбной закуской.

– Я не совершал этих преступлений, – сказал Ирошников, видимо, ждавший ободряющих слов.

– Это не имеет значения: совершал или не совершал, – поднял голову от тарелки Максименков. – Пока нет обвинительного приговора суда – вы честный человек. Но даже если вас осудят, можно бороться за вас и дальше.

– А подкупить судью или следователей, чтобы развалили это дело, ну, это в принципе возможно? – не подумав, бухнул Ларионов.

– Ты иногда такую чушь говоришь, – усмехнулся Ирошников, – что хоть сквозь землю проваливайся, лишь бы от тебя подальше.

– А у вас что, так много денег? – хихикнул адвокат. – Вы работаете корреспондентом газеты и у вас хватит денег, чтобы купить московских следователей и судей?

– Пожалуй, не хватит, – кивнул Ларионов. – Даже если писать лишь заказные статьи.

– Председатель одного московского суда мой старый приятель, – Максименков, покончив с рыбой, вытер рот салфеткой. – Очень старый приятель, мы вместе начинали, но потом дороги разошлись. Мы ходим в баню, летом судья гостит на моей даче. Дружим, одним словом. Некоторые мои дела рассматривались в его суде. Но даже в мою бедовую голову никогда не приходило дать судье на лапу.

– Значит, судьи вообще не берут? – влез Ларионов с новым вопросом.

Максименков закашлялся до слез в глазах, а, откашлявшись, сказал.

– Давайте расставим все точки там, где им место. И не будем вслух высказывать безумные идеи на водочных парах. Слушай: в Москве за взятки не осужден ни один судья, хотя слухи о тех, кто берет, ходят. Я ведь не утверждаю, что судьи вообще не берут. Может, где-то, как-то, у кого-то. Но все равно, судьи вне подозрений, как жена Цезаря. По закону в их отношении нельзя предпринимать следственных действий. Я это говорю, для того, чтобы вы сразу себе уяснили: все противозаконные действия отпадают. Я кое-чего добился в жизни, у меня адвокатская контора. У меня есть человеческие привязанности, – он подмигнул Ларионову. – И я не хочу потерять все, что имею, из-за чужой глупости. Я на это никогда не пойду и никакой уважающий себя адвокат не пойдет, а посредники вас поимеют. И не пугай меня, Дима, своей наивностью.

– Я предложил крайний вариант. А вы что предложите?

– Пока я знаком с делом со слов подозреваемого, – Максименков развалился в кресле с гобеленовой обивкой, сунул в рот сигарету. – Антона Васильевича, – он кивнул на Ирошникова, – подозревают в преступлениях. Их обстоятельства мне нужно исследовать, нужно получить результаты биологической, криминологической экспертиз, результаты вскрытий. И так далее. Словом, мне надо работать с делом. А кто мне это дело даст? Подозреваемый ещё не задержан, значит, его адвокат не может получить документы на руки.

– И что же остается? – Ларионов показал пальцем на Ирошникова. – Ему на плаху кровавую ложиться?

– Дима, не надо высокой патетики, – адвокат помотал головой. – Антон просто явится в прокуратуру, его задержат, отправят в изолятор временного содержания и начнут следственные мероприятия. Придется сдаться хотя бы для того, чтобы я мог начать работать. Они постараются оформить явку с повинной, но виниться вам не в чем. Вы знакомы с ситуацией и явились дать объяснения.

– А сколько мне светит в том случае, если суд признает меня виновным? – спросил Ирошников.

– Всего-навсего от восьми лет до пожизненного заключения или смертная казнь, сущие пустяки, – отшутился Максименков. – Но я не допускаю такого исхода, даже гипотетически. Хотя у обвинения есть сильные стороны. Один гвоздодер с вашими пальцами, которым раскололи череп тому бедняге, чего стоит. Плюс показания жены убитого. Плюс сосед той старухи, которую проткнули лыжной палкой. Но из любого положения есть выход. Одного моего подзащитного обвинили в хранении наркотиков, боеприпасов и оружия. Одиннадцать граммов опия, три пистолета и боеприпасы нашли при обыске и изъяли. Но удалось добиться его освобождения за недосказанностью преступления. Подзащитный снимал ту квартиру. На оружии и пакетике опия, а все это хранилось на антресолях, не было его пальцев. Суд согласился с доводами защиты.

– Два убийства – это не хранение опия, – возразил Ларионов.