Смерть по вызову Троицкий Андрей
– Вот, – оператор протянул Егорову пустую банку из-под пива. – Сам не курю.
Егоров закинул ногу одну на другую, сунул в рот сигарету и начал трудную жестокую борьбу с дремотой, в пол-уха слушая бессодержательный разговор в кабинете Романова.
– Сладкого мне давно уж нельзя, хотя в молодости я сладенькое любил, – Федор Михайлович облизнулся и с неизбывной болью в глазах стал рассматривать пирожное на круглом блюде. – И мучного нельзя. И белкового тоже. Ничего нельзя. Вот яблочко можно протертое и то через день, а на другой день – морковку, – уголки его губ опустились, казалось, Пахов вот-вот разрыдается от жалости к себе. – Столько болячек, не пересчитать. А в последнее время ещё мочевой пузырь как-то, знаете, как-то тянет. То влево, то вправо тянет.
– Это к непогоде, – заявил Чемоданов. – У меня тоже такое случается.
– Я тоже думаю, к непогоде, – Федор Михайлович пригубил почти бесцветный чай. – Мятой пахнет. Я и фруктовые чаи пью, в них много витаминов.
– Но, господа, мы здесь не на японском чаепитии, – вернулся на землю Чемоданов. – Хотя и приятно, что встретились в этих гостеприимных стенах, – последние слова прозвучали иронично, – встретились здесь интеллигентные умные люди.
– Немного отягощенные болезнями, – печально улыбнулся Федор Михайлович. – Умным людям всегда легче найти между собой язык нежели, – пару секунд он подыскивал нужное слово, – нежели мордоворотам с куриными мозгами.
Егоров в операторской гомерически расхохотался, чуть не выронив изо рта горящий окурок. Отдышавшись, он толкнул локтем Воронина. – Вот, пополняйте лексикон, а то выражаетесь одними междометиями. А теперь, сходи-ка за красной папкой. В ней записи об этих персонажах и их «Малой родине». Этот Чемоданов мне активно не нравится, у него нос сизый и пупыристый. А тот, с больным пузырем, хитрый жук, с подходцем. Минут через пять выяснится, что у него грыжа, геморрой, базедова болезнь и свинка. Просит у бога смерти, а тот говорит: живи, Федя, пока ты ещё всех добрых дел не переделал.
– А по виду он того, совсем дохлый, хоть сегодня закапывай, – морщась, Воронов пристально вгляделся в болезненное желтушное лицо Федора Михайловича.
– Он ещё нас с тобой переживет, – сказал Егоров. – Придет на наши могилы и на каждую по куче наложит. На самое почетное место, в изголовье. Тебя побольше куча, основательная, он уж постарается. А мне соответственно маленькая, так, символическая, что уж после тебя останется.
– А почему это мне побольше, почему мне основательную? – обиделся Воронин.
– А по старшинству, – подвел итог Егоров. – Давай за папкой топай.
Утопив окурок в банке из-под пива, Егоров попросил Эдика чуть прибавить звук, перевел взгляд с одного монитора на другой. Чемоданов то хмурился, то без видимой причины оживлялся, веселел лицом, по всему видно, нервничал. Пахов, сгорбив спину над столом, в своей неподвижности походил на неряшливо слепленную восковую фигуру, мучимую насморком.
– Мы пришли с протянутой рукой, а не с камнем за пазухой, – говорил Чемоданов, он сильно хмурился и, в эту минуту казалось, что он пришел именно с камнем за пазухой. – Мы хотим договориться и избавить вас от лишней головной боли и финансовых издержек. Поэтому давайте решим все недоразумения к обоюдной выгоде.
Романов так яростно замахал руками, словно в кабинет влетела стая диких пчел. На самом деле он просто не возражал против разговора и решения всех проблем к обоюдной выгоде.
– Вот и прекрасно, – Чемоданов выудил из внутреннего кармана лаковую записную книжку, похожую на миниатюрную шкатулку, раскрыл её. – На самом деле теперешняя ситуация в корне отличается от той, что мы имели около двух месяцев назад.
– Отличается, – вздохнул Романов.
Егоров дотронулся рукой до руки Эдика.
– А ну-ка лицо шефа покрупнее. Вот так.
Романов опустил глаза, поставил на стол локти, открытыми ладонями сжал виски. Егоров понимал: Романов в ярости, он просто взбешен и собственными руками готов взять Чемоданова за брючный ремень и галстук, высоко поднять над собой и выкинуть в окно. Но внешне Романов держался хорошо, почти не выдавая своих эмоций.
* * *
– Позволю напомнить, тогда ситуация была другая, – теперь Чемоданов сладко улыбался. – Тогда ваш главный бухгалтер Розов составил заявку в Московскую регистрационную палату о внесении изменений в устав ресторана и казино «Золотой Тюлень». Он отнес эту заявку второму владельцу заведения Майклу Волкеру, которому принадлежал пятьдесят один процент акций «Тюленя». Тот подписал документы. Затем главбух Розов на законном или, скажем, формально законном основании перерегистрировал в Московской торговой палате устав заведения.
– Он вообще шустрый парень был, этот Розов, – вставил Федор Михайлович. – Упокой Господь его душу.
– Да уж, пусть покоится с миром, – кивнул Романов. Егорову показалось, глаза шефа побелели от душившего его бешенства. – А на работе был такой скромняга. Я ему даже замечание сделал, мол, ты не младший научный сотрудник, а финансист, можешь покупать одежду не на толкучках, а в хороших магазинах. А он ответил в том духе, что не тряпками жив человек. И глазки так, знаете, опускает.
– Да, скромный он был, застенчивый такой, – затряс головой Пахов. – И выражался красиво, возвышено, – он щелкнул пальцами. – Но своего не упустит, вместе с пальцем и руку запросто оттяпает.
Вернувшийся Воронин положил перед Егоровым тонкую папку и закряхтел, устраиваясь на стуле. – Тише ты, – цикнул Егоров. – Только что Розова они поминали. Так трогательно, такие слова теплые подобрали.
– Вот папка, – Воронин покопался в носу. – Этот Чемоданов владеет магазином запчастей «Элиот-ост», плюс посреднические фирмы, торгово-закупочные. Раскрутился на том, что несколько лет назад взял государственные кредиты на строительство агрогородков под Москвой, молочных заводов, коптилен. Кредит вернул, когда рынок рухнул, а деньги уже ничего не стоили. – Смотри, вон наш юрист Максименков пришел, – Егоров показал пальцем на монитор. – Кажется, он ещё в весе прибавил. Эко его дует.
– С пива, – сказал Воронин. – Максименков не в весе прибавляет, а отекает, разные вещи.
– Вот наши, так сказать, будущие партнеры, – Романов представил Максименкову Чемоданова и Пахова, усадил юриста за общий стол. – Они вышли с предложением договориться, придти к разумному, выгодному обеим сторонам компромиссу.
– Совершенно правильно, – Чемоданов раскрыл пасть и издал звук, напоминающий «ха-ха-ха», словно услышал удачную остроту. – Я уже сказал, что ситуация за последнее время сильно изменилась Розов, молодой, подающий надежды финансист, погиб по собственной глупости. Случайность – и только, – на лице Чемоданова расцвела улыбка змея.
– Это нам известно, – спешивший на встречу Максименков, промокнул платком влажный лоб. – Или у вас есть новая информация, что Розов воскрес и собирается дать объективные показания в суде?
– Смерь всего лишь одного человека может многое изменить, – Чемоданов не захотел услышать иронии.
– Я его не заставлял дурной башкой с крыши бросаться, – буркнул Максименков.
– Разумеется, разумеется, – пропел Чемоданов. – Но молодости свойственны экспромты, неординарные поступки. Полет, и не только мысли, – Чемоданов захихикал.
– Ох, уж эта молодость, молодость, – то ли осуждающе то ли, наоборот, восхищенно пробормотал Федор Михайлович.
– В чем, собственно, суть вашего предложения? – Максименков раскрыл портфель, вытащил темную папку. – Или мы до вечера будем предаваться…
– Подожди, – оборвал адвоката Романов, – дай людям договорить.
Раздувая ноздри, Максименков запыхтел, выражая этими звуками личное несогласие с позицией начальника, слишком доброго и лояльного к темным проходимцам.
– Документы переоформлены и теперь по закону пятьдесят один процент акций «Золотого тюленя» принадлежит нашей дочерней компании «Моя малая Родина», – Чемоданов, чтобы чем-то занять руки, баловался записной книжкой. – Вы подали в московский арбитраж, требуете признать регистрацию недействительной. Мы подали встречный иск. Ресторан и казино закрыты и бездействуют. По вашей вине мы несем убытки и намерены взыскать их в судебном порядке.
– Что ж, разумно, – Романов кашлянул, энергия рвалась наружу, но лицо оставалось спокойным.
– Я понимаю, господа, – Чемоданов развел руками. – В этой заварухе мы, возможно, переступили некоторые этические нормы и принципы. Но бизнес есть бизнес. Дело превыше всего.
– А кончил дело – гуляй смело, – подал признаки жизни Федор Михайлович.
– Забавный мужичок, – Воронин показал пальцем на монитор. – Тут сказано, что он под прикрытием саун и массажных салонов держит несколько притонов разврата. Хорошо платит милиции, и его не трогают. Он ревнивец. Тут в папке сказано, что одну из своих жен он насмерть забил металлическим ригелем от торшера, а на вторые сутки после смерти сбросил тело с четырнадцатого этажа. Чудило, хотел следы замести. А в протоколе осмотра места происшествия записали, что женщина попала в дорожно-транспортное происшествие. Федор Михайлович раскошелился.
– Ясно, раскошелился, – согласился Егоров. – Только это была не жена его, а проститутка по вызову. Обычная проститутка. Иначе бы он не смог так легко замять дело.
– И ты этого Федора даже не осуждаешь? – Воронин покрутил взлохмаченной головой. – Он женщину, пусть даже проститутку, зверски истязал, забил металлической палкой, а ты его даже не осуждаешь?
– Во-первых, я не сказал, что не осуждаю. А во-вторых, я работаю, а не занимаюсь анализом своих эмоций. А ты лезешь со своими комментариями, мешаешь мне слушать и смотреть.
* * *
Максименков скомкал в кулаке носовой платок, громко фыркнул.
– Мы направили в милицию заявление по факту мошенничества и хищения учредительных документов, – сказал он. – Будем добиваться, чтобы хоть на этот раз виновные понесли ответственность.
– Да, да, понимаю, – Чемоданов открыл и закрыл записную книжечку. – Меня, как соучредителя «Моей малой родины», уже взывали в милицию для беседы без протокола. Уголовное дело не будет возбуждено, поскольку, выражаясь юридическим языком, нет состава преступления. Волкер совершенно добровольно, сознательно уступил нам, как бы это сказать, свою долю прибыли. Жалоб от него в милицию не поступало. Та в чем, собственно, криминал? А дело, если его и возбудят, если оно и дойдет до суда через пару лет, так на этом суде и развалится. Это вам любой юрист приготовишка объяснит. Уголовное дело лично вам, господин Романов, ничего кроме убытков не принесет. Больших убытков. В законном порядке я отсужу у вас всю неполученную от ресторана и казино прибыль.
– Майкл Волкер даст показания следствию, – в тоне Максименкова чувствовалась внутренняя убежденность. – У обвинения найдутся и другие свидетели.
– Кто, покойник Розов, например? – Чемоданов криво усмехнулся и, спросив разрешения у хозяина кабинета, закурил. – По нашим, совершенно достоверным сведениям, Волкер сейчас далеко, за океаном. Одно время он лечил у ортопеда сломанную челюсть. А теперь посещает психиатра. При слове «Россия» он вздрагивает всем телом и мелко трясет конечностями. А, услышав название ресторана «Золотой тюлень» впадает в тихое исступление. Да, характер у Волкера очень изменился. Из оптимиста и жизнелюба он превратился в трусливого меланхолика. О том, чтобы Волкер присутствовал на арбитраже, и речи нет. Он вообще бросил бизнес.
– Да, меняются люди, – печально заметил Федор Михайлович. – Молодой здоровый человек, а довел себя до такой хандры.
– Бизнесмен из него никакой, – Чемоданов потряс головой. – Ему бы цветочки выращивать и дарить их прекрасным женщинам.
– Что вы конкретно предлагаете? – Романов сидел мрачный, галстук болтался на его груди, как удавка висельника.
– Предлагаю дружбу, – Чемоданов обнажил в улыбке плоские желтоватые зубы. – Вы ничего не теряете, даже наоборот. Вместо растяпы Волкера вашим партнером станет «Моя малая родина». Доходы пополам. Или другой вариант, если дружить вы не любите. Выкупайте нашу долю и хозяйствуйте единолично. Хочу только добавить: выгоднее и проще работать со мной, чем с Волкером. Хозяйственные заботы, оперативное управление «Тюленем» – моя забота. А ваша – только стричь купоны. Короче, в любом случае вы не теряете ничего, только получаете дивиденды.
– Да, хватка у вас есть, этого не отнимешь, – кивнул Романов. – Возможно, «Золотой тюлень» под вашим патронажем действительно станет золотым. Тут есть над чем подумать
– У вас появятся советчики, – Чемоданов опустил записную книжку в карман пиджака. – В таких случаях всегда много советчиков появляется. Но знайте одно: все ваши права и интересы будут соблюдены. Юридически мы все оформим безукоризненно.
– Итак, мне нужно время, мне нужно подумать, – Романов встал из-за стола.
Он выглядел уставшим, каким-то бесцветным.
* * *
Воронин пересел из кресла в кресло, ближе к Егорову.
– Сволочь этот Чемоданов, – сказал Воронин. – Но мужик ухватистый. Кажется, с ним можно работать. Что скажешь, Игорь Евгеньевич?
– Я считаю: если Романов согласится, он потеряет все, – Егоров сладко потянулся в кресле. – Выкупать бывшую долю Волкера просто глупо. А завязывать дружбу с Чемодановым – это что-то из области сюрреализма. Но решать Романову.
– А как бы вы поступили на его месте? – вертелся в кресле Воронин.
– Не знаю.
Глава 22
Егоров спустился по обледенелым ступенькам, ведущим в подвал ювелирной мастерской, надавил пальцем пуговицу звонка, прислушиваясь к шорохам и свистам в переговорном устройстве, вмонтированном на уровне человеческой груди в металлическую дверь. Тускло по-зимнему светился круглый глазок, видимо, в одной из комнат внутри подвала разглядывали на мониторе физиономию Егорова, но отпирать дверь не торопились. «Вам кого?», – прозвучал голос невидимки, шумы и шорохи в переговорном устройстве усилились. «Мне Бориса Самойловича, – ответил Егоров и добавил. – Я по делу». Шуму и свистки стихли, но дверь не открылась. «А вы по какому делу?» – переговорное устройство изменило голос, перейдя на стариковский, немного гнусавый баритончик
«Я по личному, сугубо личному делу», – ответил Егоров, дурацкая беседа надоела ему окончательно, и он постучал ботинком о ботинок, будто замерзли ноги, потер ладонью нос. «Я пришел от…» – Егоров назвал имя перекупщика, предлагавшего Романову иконы на продажу. «Одну минуточку», – щелкнул замок, ушел в сторону стальной ригель, блокирующий дверь с противоположной стороны. Егоров потянул ручку на себя, прошел внутрь, спустился на одну ступеньку и, зацепившись ногой за что-то, чуть не грохнулся на бетонный пол. Предбанник и коридор освещала единственная сорокасвечовая лампочка под пыльным пластиковым колпаком.
– Прошу сюда, – седенький ювелир возник ниоткуда, словно спустился с потолка на парашюте. – Тут по первости люди всегда спотыкаются.
За спиной старика появился верзила в черной рубахе, с мрачным видом скрестил руки на бочкообразной груди. Ого, на ремне расстегнутая кобура с Макаровым, короткая деревянная дубинка, крашенная под резиновую, две пары стальных наручников, пугающий своими размерами нож Рембо в матерчатом чехле. Наверняка этот верзила добрый малый и даже человек хороший, а этот злобный взгляд и обезьяньи ужимки всего лишь часть его работы, – приободрил себя Егоров, улыбаясь в каменное лицо громилы.
– За мной, пожалуйста.
Повернувшись к Егорову спиной, ювелир продемонстрировал овальную плешь на затылке. Протиснувшись между стеной и охранником, Егоров, наконец, оказался в тесной сырой клетушке с двумя зарешеченными оконцами под потолком. Бернштейн закрыл дверь, оставив за ней охранника, и даже повернул в замке ключ.
– Раздевайтесь и на вешалочку пальтишко.
Глаза Бернштейна из-под седых бровей изучали посетителя. Дорогая обувь, пальто и костюм приличные, золотые часы, надутый гусь, этот не из милиции – решил ювелир.
– Вот веничек, снег с ботинокочек отряхнуть, – Бернштейн протянул Егорову стертый, словно обкусанный собаками веник.
Отряхнув с обуви снег, Егоров занял стул, предложенный ювелиром.
– Что, холодно у нас?
Кутаясь в меховую жилетку, Бернштейн сел на кресло с высокой спинкой и поежился так, будто хотел достать плечами отвислые уши. О погоде ювелир всегда говорил охотно, даже вдохновенно, умея разглядеть в атмосферных явлениях знаки и знамения, посылаемые свыше. Да и душевный разговор с клиентом всегда на пользу делу, такой разговор делает людей ближе и понятнее друг другу.
– У нас холодно, – ответил ювелир на свой же вопрос. – А ведь весна на дворе. Прошлые два дня какая теплынь стояла – и вот нате.
– На улице не так уж холодно, – Егоров принял приглашение к душевному разговору. – Ветер, правда, гуляет. А вот у вас тут в помещении действительно не жарко, Он поднял глаза, осмотрел сырые потолочные углы, изъеденные ржавчиной прутья решеток на окнах.
– Раньше мы в самом центре сидели, – ювелир грустно покачал головой. – Но весь центр скупили-перекупили барыги, честному человеку теперь там делать нечего. Годами обживали то место и вот – грянуло.
Ювелир посмотрел в потолок.
– Простите, не представился, – встав, Егоров протянул руку ювелиру. – Савицкий Рудольф Андреевич. Легко запомнить, потому что имя редкое.
Ювелир потряс ладонь гостя, хотел назвать свое имя, но понял, что в этом нет никакой нужды.
– Значит, вы от Королева? – уточнил он.
– От него самого, – Егоров заулыбался. – Королев показал мне список икон, который хочет продать какой-то ваш знакомый. Я заинтересовался, записал ваш адрес. К чему крутить, вести переговоры через десять посредников. Мне только нужно раз взглянуть на доски – и сразу дам ответ. Торговаться не в моих привычках. И вас и Королева я, разумеется, отблагодарю.
– Чем больше посредников, тем выше цена, – Бернштейн посмотрел на наручные часы, хотя никуда не спешил. – Не знаю уж, как вы будете рассчитываться с Королевым, ваше дело, но я беру три процента с суммы продаж – это мои комиссионные, – сказал Бернштейн твердым голосом. – Я вас заранее предупреждаю, чтобы в дальнейшем не возникло разных недоразумений.
– Принято, – кивнул Егоров. – Щадящий процент. Сразу видно, что вы в хорошем смысле слова старомодный человек. Всего три процента. Да в наше время почти никто меньше десяти не берет. Приятно с вами иметь дело.
– Таковы мои правила, – скромно опустил глаза ювелир. – Прежде всего честность с клиентами. Я дорожу своим добрым именем.
Мысленно Бернштейн выругал себя дураком и старой скотиной. Три процента… Ну, полный идиот. Нужно было назвать хотя бы десять. Деньги нужны позарез, свадьба внучки на носу. Он мельком глянул на золотые часы посетителя, браслет с камнями. Да перед ним сидит здоровый куль, доверху набитый наличностью. А он три процента попросил. Прожил жизнь, но так и не научился разбираться в людях. Этот тип с барскими замашками, не моргнув глазом, выложил бы пятнадцать процентов и сказал спасибо. Но теперь отступать нельзя, слово сказано, черт бы побрал его язык. Репутация… Доброе имя… Привык играть словами, а в результате ляпнул глупость, дуралей. Бернштейн тут же утешал себя: сделка крупная, а три процента немалые деньги.
* * *
Впрочем, и эти три процента ещё надо получить. Вербицкий куда-то пропал. Позвонил два дня назад, сказал, что почти все иконы у него на руках, но до полного комплекта не хватает мелочи, трех-черырех досок. Нужно подождать от силы неделю. Врет, как всегда, проходимец. Видимо, вышла какая-то заминка, но в чем трудность, об этом по телефону не спросишь. «Клиенты уже есть, – сказал Вербицкому Бернштейн. – Тебе повезло. Я подсуетился, дело за тобой». «Через неделю от силы», – повторил Вербицкий, раздались короткие гудки отбоя. – Знаете, кто хоть раз имел со мной дело, всегда возвращался обратно, – похвастался Бернштейн, замечая в посетителе некоторое беспокойство. Тот хмурился и часто вытирал платком сухой нос. – Доверяют мне клиенты, это уж без ложной скромности, как на духу. А насчет икон, тут одна заминка вышла, совершенно пустяковая. Не стоит даже беспокойства. Короче, продавец уехал к больному родственнику, буквально на несколько дней.
– А я-то планировал доски сегодня посмотреть, – в тоне посетителя сквозило разочарование. – И сразу же мог их взять, если состояние хорошее, не сыплются.
– Продавец уверял, что состояние превосходное, доски как из музея.
Бернштейн подумал, что опять сказал лишнее. А что если доски действительно из музея или церкви, краденые, или даже кровь на них? От Вербицкого чего хочешь жди. Хоть он и врач, хоть Бернштейн и отца его знал в свое время, но сын – это темная личность. Но и комиссионные просто так, за хорошие манеры, улыбки и реверансы не платят, их заработать надо, в комиссионные доля риска тоже заложена. Бернштейн искоса глянул на посетителя, невозмутимо восседавшего на шатком стуле.
Кажется, последнюю реплику ювелира насчет музея тот не заметил или не придал ей значения. Это ведь такой контингент специфический, собиратели и перекупщики икон, настоящие сукины дети. Строят из себя эстетов и знатоков древней живописи, а по сути своей, гнилые барыги, ничего святого.
– Жаль, что так получилось, – лицо ювелира ожило, зашевелилось всеми морщинами. – Но, уверяю вас, не позже чем через три-четыре дня иконы будут здесь. Считайте, они уже ваши.
– Понимаете, через неделю один мой приятель едет кое-куда по делам, – Рудольф Андреевич задумчиво тер пальцем переносицу. – Хотелось бы с ним эту посылочку и отправить. А то следующей оказии ещё долго ждать.
– О, я вас понимаю, – Бернштейн всплеснул руками. – Сейчас с этим трудности…
– Никаких трудностей, наоборот, все просто, – Рудольф Андреевич вальяжно вытянул ноги, задел ботинком рядом стоящий стул. – Но новой оказии не хотелось бы ждать.
– Да, да, конечно, но в четыре дня мы уложимся. Ну, заболел у человека близкий родственник, тяжело заболел. Может, дело пахнет крупным завещанием.
Бернштейн захихикал, а Рудольф Андреевич только ещё больше нахмурился. Чуткий к переменам чужого настроения, ювелир сменил тональность.
– Это ведь со всяким может случиться, – он склонил голову набок и сделал печальные глаза. – Заболел человек. Мой знакомый бросил все, ведь хочется, чтобы в такие минуты, трагические, роковые, рядом была родная душа. Ведь хочется?
– Еще как хочется, – согласился Рудольф Андреевич.
– Вот и я говорю – хочется.
Болтая всю эту чепуху и грустно улыбаясь, Бернштейн думал о другом. Человек, сидящий через стол от него, вызывал доверие, и без лупы видно, солидный мужик, серьезный. Но вот только одна заминочка, мелочь вообщем-то… Королев, сосватавший этого Рудольфа, сам коллекционер и перекупщик, ушлый мужик, жадный до копейки. И вдруг сам не приехал. Дал адрес клиенту – езжай. А ведь сделка могла состояться уже сегодня, сейчас, принеси Вербицкий доски к сроку. И Королев мог предположить, что сделка состоится, значит, он рискует упустить свой барыш. Нет, такое поведение не в натуре Королева. Да он бы мертвый по снегу на карачках приполз, был бы шанс заработать, да ещё такие деньги. Что-то здесь не так.
Конечно, может этот Рудольф с Королевым такие друзья, что вместе в огонь и в воду, что никаких секретов, никакого обмана. Чисто теоретически такой расклад возможен, маловероятен, но возможен. Но если реально взглянуть на вещи… Королев страшный сквалыга, жаден до колек в печенке, и не отпустит от себя выгодного клиента дальше, чем на шаг. И у Королева нет друзей. Он, как любой коллекционер досок, мнителен до болезненности, очень осторожен. Нет, что-то здесь не то.
– А Виталий Степанович Королев как себя чувствует? – простодушно спросил ювелир – Здоров? А то сейчас такая злая эпидемия гриппа?
– Здоров, как бык, – отозвался посетитель. – Велел вам кланяться.
Что– то он крутит, этот Рудольф, -Бернштейн насторожился сильнее. «Здоров как бык». Ювелир представил себе сутулого, тщедушного Королева с худыми, как спички ногами, дунь – и улетит. Хорош бык, нечего сказать. Правда «бык» всего лишь образ, – сказал себе ювелир. Но тревога, в душе уже укоренилась, уже разрослась, уже всерьез терзала Бернштейна.
– И Королеву от меня кланяйтесь, – печально улыбнулся он. – Редкой доброты человек. Бывает, вспомню о нем, так на мир другими глазами смотрю, будто все светлеет вокруг. Да, такой уж он человек. Порядочный, честный, уж такой честный. Щедрый, последнюю рубаху снимет и отдаст.
Бернштейн подумал, что с Королевым связываться хуже, чем с фальшивой монетой. И раза не было, чтобы тот не обманул Бернштейна, хоть по мелочи, но облапошит обязательно. Щедрый… Да он за копейку удавится, за грош в церкви пукнет. А Рудольф молчит, кивает, делает вид, что разделяет мнение собеседника. Одно из двух: или он Королева вовсе не знает, ни разу в глаза не видел. Либо все-таки знает, но соглашается из ханжеской вежливости. Вот и разгадай эту шараду. Нет, нужно немедленно выяснить Рудольфа, что за птица. И только потом возвратиться к деловому разговору, договориться о новой встрече.
– Честно говоря, я в иконах не великий специалист, – Рудольф Андреевич задумчиво погладил подбородок ладонью. – Беру этот товар в основном для друзей. Правда, в своем выборе ещё не ошибался. Чутье, что ли на искусство? Тут у меня с собой в багажнике машины икона. Взял её у одной старушки. Хотелось бы знать приблизительную цену и вообще… Консультацию я, разумеется, оплачу.
– Я и сам не великий специалист, но взглянуть можно.
Вот и случай удачный подвернулся. Пока этот Рудольф поднимется к машине, нужно позвонить Королеву и прояснить ситуацию.
– Вон ключик в замке поверните и ступайте за иконкой, – Бернштейн показал пальцем на дверь. – А я тут, на месте.
* * *
Когда посетитель вышел, прикрыв за собой дверь, ювелир сорвал телефонную трубку, накрутил домашний номер Королева, плотно прижал трубку к уху. Постукивая кончиками пальцев по столешнице, Бернштейн тихо постанывал и повторял «ну же, ну». Наконец, после двенадцатого гудка трубку сняла супруга Королева, видимо, только поднявшаяся с постели. Зевнув, она сообщила, что муж на службе, в архиве. «У, баба бестолковая», – выдвинув ящик стола, Бернштейн нашел записную книжку, полистал пожелтевшие ломкие страницы, снова принялся набирать телефонный номер. Занято. Он набрал номер ещё и ещё раз, но ответили только с пятой попытки.
«Королев? – переспросил собеседник на другом конце провода. – Одну минуточку. Кто-нибудь сегодня Королева видел? А, понятно. Вы меня слушаете?» «Конечно, слушаю, – крикнул Бернштейн, чувствуя, как вспотело ухо под телефонной трубкой. – Внимательно слушаю». «Тут говорят, что Королев поехал в Красногорский архив. Там нам должны передать по обмены кое-какие материалы. И вот Королев поехал их забрать». Бернштейн крякнул от досады. В Красногорский архив он поехал, как же… Обтяпывает свои делишки где-то в Москве.
«А когда Королев вернется, он мне очень нужен?» «Не знаю, – мужчина на том конце провода издал звук, похожий на мычание. – Он своим ходом поехал. А до Красногорска, хоть отсюда и близко, добираться неудобно. Думаю, только под вечер вернется. Передача документов дело долгое, надо множество формальностей соблюсти. А что ему передать?» «Ничего не передавайте», – ювелир хотел положить трубку, но словоохотливый мужчина задал новый вопрос: «А с кем я, простите, говорю? Вы не от Моисеева?» Сквозь разговор Бернштейн слышал шорохи, шаги в коридоре, какое-то странное металлическое позвякивание. «Не от Моисеева», – Бернштейн бросил трубку.
«Ой, какие идиоты», – сказал самому себе ювелир и взъерошил коротко стриженые волосы на затылке. Не закрыв за собой дверь, в кабинет вошел Рудольф Андреевич, потопал ногами у порога и положил на край стола какую-то прямоугольную вещицу, завернутую в тряпку. Бернштейн хотел было встать и захлопнуть дверь, но поленился, решив, черт с ней, пусть остается открытой, все равно через пару минут гость уйдет.
– Вот хотел жене позвонить, чтобы в аптеку сходила, – ювелир кивнул на телефон. – Но так плохо связь работает, все время не туда попадаю.
– Очень плохо связь работает, – повторил Рудольф Андреевич и поправил сбившийся на сторону галстук. – Отвратительно работает.
– Значит, вот она и есть ваша иконка? – ювелир показал пальцем на плоский прямоугольный предмет, покрытый тряпкой.
– Она самая и есть, – сладко улыбнулся Рудольф Андреевич, но почему-то икону от тряпки не освободил, продолжая сидеть, как сидел.
– Можно полюбопытствовать? – спросил ювелир.
– Конечно, полюбопытствуйте, – Рудольф Андреевич скрестил руки на груди и безучастно уставился в темный угол подвала.
Ювелир взялся двумя пальцами за угол тряпочки, потянул её на себя, потянул сильнее и от неожиданности уронил кусок материи на пол. Под тряпкой лежала вовсе не икон, а городской телефонный справочник в твердом переплете.
* * *
– Ну, как икона? – нагловато спросил посетитель. – Производит впечатление? Она в хорошем состоянии. Работа, правда, современная.
Он громко рассмеялся собственной шутке.
Все мысли рассыпались в голове Бориса Самойловича, он тупо разглядывал обложку справочника, будто, ожидал, что на зеленом кожзаменителе вдруг проявится лик божий. Беззвучно шевеля губами, ювелир переводил взгляд то на гостя, то на телефонный справочник, мучительно стараясь сообразить, что прилично делать человеку в такой неприличной ситуации. Как вести себя? Смутные чувства, душевные метания отражались на лице ювелира.
Гость наблюдал за Бернштейном, посмеивался.
«Видимо, сейчас меня ограбят, – обречено решил ювелир. Да, да прямо сейчас меня ограбят. В собственной мастерской». Но сумбурные мысли постепенно приходили в порядок, голова начинала проясняться. Может, этот Рудольф простой сумасшедший? Вполне безобидный шизофреник? Никаких враждебных действий он не предпринимает, возможно, и не думает о насилии. В конце концов, в мастерской есть охранник, здоровый лоб, вооруженный пистолетом, ружьем и ещё черт знает чем. Надо звать охранника, это вполне логично
– Витя, – привстав с кресла, крикнул Бернштейн. – Тут господин ошибся адресом. Проводи его до двери. Он, кажется, телефонную станцию ищет.
Тишина, полная тишина. Какие-то шорохи, то ли по углам комнаты, то ли в коридоре.
– Виктор Михайлович, – ювелир возвысил голос почти до отчаянного крика. – Проводите посетителя, – а дальше не хватило дыхания. – До дверей, – пискнул Бернштейн.
И снова тишина. Теперь и шорохи стихли. На несколько секунд Борис Самойлович окаменел от ударившей как молния догадки. Охранник убит. Конечно, убит, иначе бы он подал голос, бросился бы выполнять свой долг. Да, охранник убит. Бедный Витя. Возможно, он не только убит, но уже и расчленен. Но расчленять-то его зачем? – поправил себя Бернштейн.
Пряча глаза, украдкой он стал искать на пиджаке и сорочке посетителя кровавые пятна и меты. Бедный, бедный Витя. Но с первого взгляда одежда казалась чистой. Значит… Они договорились с охранником. Вошли в сговор, выбрали удачный день, чтобы прихлопнуть и обокрасть старика. И расчленить. Его-то уж точно расчленят. Можно представить, как станет усердствовать Витя, со сладострастием патологического мясника орудуя топором. Ничтожество, сволочь неблагодарная.
– У меня к вам вопросик, – зевая, подал голос посетитель. – Вы на него ответите и мы расстанемся.
– А где Витя, охранник мой? – мучимый страшными подозрениями и догадками, спросил Борис Самойлович.
– А, Витя? Он лежит в туалете, пристегнутый наручниками к стояку отопления.
Борис Самойлович привстал со своего места, выглядывая в коридор. С этой позиции ювелир разглядел торчащие из туалетной комнаты Витины ноги, обутые в добротные кожаные туфли. Эти ноги двигались.
– Витя, ты как там? – спросил Борис Самойлович.
– Тута я, – ответил Витя.
– И, слава Богу, – ювелир провел ладонью по сухому лбу.
– Вопрос совсем простой, – продолжал посетитель, как ни в чем ни бывало. – Мне нужно знать имя человека, передавшего вам список икон.
– Что, простите?
Разволновавшись, ювелир пропустил мимо ушей слова Рудольфа Андреевича. Тому пришлось повторить вопрос.
– Видите ли, я этого человека лично не знаю.
Ювелир собрался с мыслями ювелир, твердо решив не закладывать Вербицкого. Тот запросто отрежет голову старого друга отца, глазом не моргнет.
– Это просто случайный посетитель, человек с улицы, можно сказать. Зашел в мастерскую, оставил список, обещал позвонить через неделю. Пока вот не звонил. Но я вам обязательно сообщу, когда он объявится, – ювелир осекся, когда заглянул в глаза Рудольфа Андреевича.
Посетитель разглядывал ювелира, как натуралист разглядывает через лупу навозного жука. И медленно так решает, с чего начать. Оторвать, скажем, правую лапку и посмотреть, как насекомое будет дергаться, ползать кругами. Или сразу обе передние лапки? И крылышки тоже?
– Как вы заметили, я серьезный человек, – сказал Рудольф Андреевич. – Могу и вас пристегнуть наручниками к трубе. Потом поднимусь к машине. Всю зиму, знаете ли, возил с собой паяльную лампу. Вот она и пригодилась.
– Пожалуйста, у меня скоро свадьба внучки, – проговорил Бернштейн мертвеющими губами.
– Смерть такой пиявки, как ты, станет ей отличным подарков, – раздался из туалета голос охранника, послышалось какое-то хрюканье, очень похожее на смех.
– Что за ржание? – в груди у ювелира заклокотало. – Прекрати этот смех.
– А мне смешно, – крикнул из туалета Витя.
– Ты уволен, болван, – Бернштейн сжал кулаки.
– Да пошел ты к черту, засранец, вонючка поганая.
Из туалета доносился не тихий смех, а гомерический хохот.
– Так вот, – Рудольф Андреевич кашлянул в кулак. – Сейчас вы умрете. Ну, не сразу, конечно. Паяльной лампой я поджарю вам спину до хрустящей корочки. А потом проткну эту корочку, чтобы сок брызнул вместе с сукровицей.
– Наконец-то тебя поджарят, – в туалете раздался новый залп смеха.
– А потом я выступлю по телевизору, – продолжал Рудольф Андреевич. – Расскажу народу, как лучше готовить худосочные ювелирные задницы. Конечно, я не мастер горячих блюд, но будем экспериментировать, пробовать, учиться на ходу.
– Его зовут, – сухой язык плохо слушался своего хозяина. Пусть уж лучше Вербицкий голову отрежет, чем этот садист надругается со своей паяльной лампой, – решил ювелир.
– Я вам даже помогу, – сказал Рудольф Андреевич. – Он ведь врач «скорой помощи». Так?
– Так, – кивнул ювелир. – Вербицкий Валерий Александрович.
Бернштейн назвал адрес и домашний телефон Вербицкого.
– Если вы все знали, зачем пришли ко мне? – спросил ювелир, оживая поле приступа нечеловеческого страха.
– Чтобы убедиться, что я прав, – просто ответил Егоров.
Одевшись, он бросил ключи от наручников на стол ювелира и вышел из мастерской, сопровождаемый шутками и смехам лежавшего на кафельном полу охранника Вити.
Глава 23
Вечером в закусочной «У семи дорог» подавали жареные сосиски с картошкой и сухариками. Посетителей собралось немного, и Ларионов с Максименковым, расположившись у окна, рассматривали блестящие под фонарями черные лужи, напоминавшие бесформенные пятна разлитого мазута. Дождавшись, когда пена осядет, Максименков, видимо, торопившийся домой, сделал такой большой глоток пива, что чуть не закашлялся. Ларионов, наблюдая за юристом, посасывал соленый сухарик, первую жажду он уже утолил.
– Почему вы нам помогаете? Ну, в смысле Ирошникову помогаете. Он вам не друг, не родственник.
– Дима, все мы люди, все мы, если можно так выразиться, в какой то степени даже человеки, – Максименков икнул. – А, вообще-то говоря, сам не знаю. Возможно, это мое предназначение людям помогать.
– Мы с Ирошниковым постараемся отплатить добром.
– Слушай, ни на какое там ответное добро и на другие глупости я не рассчитываю, – Максименков поморщился. – Помогаю, потому что имею возможность помочь. А своему другу передай: это против моих правил принимать благодарность от людей, которым нужна помощь. Спасибо скажет – и ладно.
– Когда Ирошников узнал о вашей идее, он сказал, что это отличный вариант.
– Он правильно мыслит, – кивнул Максименков. – Понимает свое положение. Прикинь. В Москве ему больше оставаться нельзя. Все телефоны, ну, друзей, подруг, сослуживцев Ирошникова на прослушке у милиции. Многие его знакомые, возможно, и ты, на прослежке. Я даже удивляюсь, что его до сих пор не взяли. А мой вариант для Ирошникова – просто находка.
– Пожалуй, так, – согласился Ларионов, но на душе почему-то было тяжело.
– Один мой клиент просто в разговоре спросил, не нужен ли кому чистый паспорт и военный билет, – Максименков дожевал сухарь. – Спрашиваю того клиента: сколько времени нужно, чтобы достать эти бумаги. Он говорит, хоть завтра принесу. Тоже человек мне кое-чем обязан и, что удивительно, помнит о своих долгах. Это я без намеков. Прошлый раз я велел принести фотографии Ирошникова. И вот документы готовы. Чистые документы. Ирошников Антон Васильевич теперь стал Шеваловским Ильей Михайловичем, евреем, прописанном в Петербурге. Холост, детей не имеет. Образование высшее, лейтенант запаса.
– По-моему, с национальностью вы немного того, перестарались, – сказал Ларионов.
– Если ты еврей, люди начинают смотреть на тебя, как на приличного человека. А Ирошникову передай от меня, пусть обрезание сделает. Ну, на всякий случай, для конспирации. На тот случай, если не только паспорт попросят предъявить.
Максименков рассеялся пошловатой шутке. Запустив руку во внутренний карман пиджака, вытащил объемистый незапечатанный конверт, передал его Ларионову.
– В конверте паспорт, военный билет. Плюс небольшая сумма, подъемные. Вернет, когда деньги заведется. И ещё бумажка, на ней телефон Вячеслава, моего питерского приятеля, коллеги. Слава с женой живут в центре. Но у него ещё есть одноканатная квартира где-то на Черной речке. Холостяцкая берлога, никакой роскоши. Но для Ирошникова в самый раз. Со своим приятелем я в принципе договорился, он встретит Ирошникова на вокзале, поможет устроиться и нальет сто грамм.
– Да, за дела вы беретесь основательно, – Ларионов спрятал конверт.
Максименков вытер влажные губы и принял из рук официанта полную кружку пива.
– И ещё в конверте железнодорожный билет до Питера на следующее воскресенье, на девятнадцать часов. Чтобы вам по кассам не бегать, не маячить перед отъездом. А утром Слава встретит Ирошникова на вокзале. Может, работу какую ему подыщет, все-таки Ирошников врач. Со временем там, в Питере, оформит ему трудовик.
Ларионов похлопал себя по карману.
– Восхищен, без дураков.
– Милый мой, я только тем и занят, что решаю чужие проблемы. Стал думать, что я и создан для этого. На этом все – забудем об Ирошникове, – Максименков почесал затылок. – Вот, например, ты держишь в руках яблоко и думаешь, как бы вынуть из него червячка, съевшего сердцевину, чтобы потом яблоко съесть. Знаешь, как это сделать? Выброси это порченое яблоко к чертовой матери, возьми свежее и не забивай себе голову всякими мыслями. То же самое и с вашей проблемой. Теперь забудь о ней и возьмись за другие дела. Пусть Ирошников катится в Питер с глаз твоих долой. И живет там новой жизнью, а ты живи своей. Кстати, где сейчас обитает Ирошников?
– Он считает, что мне этого лучше не знать.
– А как же вы общаетесь?
– Он звонит в редакцию газеты, в разные отделы, по разным телефонам. Говорит, что ему позарез нужен я, а дозвониться в мою редакцию он якобы не может. Ну, меня и подзывают. И мы спокойно общаемся. Ведь все телефоны на прослушку не поставишь. А сам он пользуется автоматом.
– А как Ирошников отнесся к перспективе отъезда в Питер?
– Без фанатизма, – честно признался Ларионов. – Ему кажется, что он знает имя убийцы. Но кто ему поверит в прокуратуре? Он до последней минуты не терял надежду найти убийцы. Я через своего человека узнал, что же накопало следствие и в каком направлении идут поиски. Но единственный подозреваемый у них – Ирошников. Сначала я подумал, что мы зря потратили большие деньги, когда заплатили за информацию. Но позже мы встретились с Ирошниковым, обсудили эту петрушку. Милиция ищет врача, но этот врач не Ирошников. Этот врач убивает профессионально и маскирует преступления под бытовуху. Это версия прокуратуры. Возможно, убийца рядом, работает на одной подстанции с Ирошниковым, знает его лично. Только одна деталь, но она многое прояснила. Последнее место преступления. Там на балконе нашли старуху с проломленной головой. Под диваном в комнате лежала докторская шапочка. И там же, под диваном, ручка «Вотермен», а на корпусе ручки инициалы Ирошникова. Знакомый гравер сделал, в шутку.
– С чем Ирошникова и поздравляю. Значит, в руках следствия прямая улика, от которой просто так не отопрешься. И после этого он ещё сомневается, ехать ли ему в Питер. Вот дурья голова.
– Он поедет в Питер. Хотя бы на время надо уехать, убраться в тень. Но ручка с инициалами. Ирошников, пока был в бегах, носил её с собой, в кармане куртки. И однажды потерял. Антон долго не мог вспомнить, где именно потерял. Возможно, оставил у одного врача, своего коллеги с подстанции, когда заходил к нему занять денег.
Максименков сосредоточено чесал нос.
– Сегодня можно вспомнить одно, а завтра прямо противоположное. Я утверждаю это, потому что я юрист, адвокат с обширной практикой, и я хорошо знаю людей. Сегодня Ирошников вспомнит, что забыл ручку у своего коллеги. Завтра вспомнит, что оставил её в приемной Государственной думы, куда пришел хлопотать о пенсии для своей покойной бабушки. На третий день ещё что-то всплывет в памяти.
– Значит, вы ему не верите?
– Почему же не верю? – адвокат продолжал чесать нос, который уже приобрел благородный оттенок созревающей сливы. – Очень даже верю. А прокурор этим басням поверит? На месте преступления найдена ручка с инициалами Ирошникова, считай, его визитная карточка. Наверняка уже провели экспертизу, установили, что это именно его ручка. Представь себя на месте прокурора: обнаружен труп, а рядом ручка, принадлежащая человеку, который подозревается, по крайней мере, ещё в двух убийствах.
– Антон тоже так считает, – вздохнул Ларионов.
– Все ясно, как божий день. Дело даже хуже, чем я думал. Чувствую, в прокуратуре уже спят и видят, как наденут на твоего друга браслеты и обработают его на первом же допросе до треска в костях. А им – премия, возможно, внеочередная лычка. Они ждут этой встречи, как ждет любовник молодой минуты верного свиданья.
– Ирошников все это понимает. Но все-таки, чтобы вы знали. На всякий случай Ирошников оставил эту ручку дома у врача со своей подстанции Вербицкого Валерия. Прошу вас, запомните это имя. Возможно – он убийца. Возможно, Вербицкий знает убийцу, как-то с ним связан. Запомните это имя, прошу вас. Ирошников сейчас ничего не может предпринять. Но ведь когда-нибудь настоящего убийцу найдут.
Читать бесплатно другие книги:
