Смерть по вызову Троицкий Андрей
– Я не хочу фрукты, – помотал головой Николай Семенович. – Твои мандарины вон старик съест. Я курить хочу. Очень хочу курить.
– Сейчас, – брат вынул из тумбочки спички, пачку сигарет, обвел вопросительным взглядом палату и громко спросил. – Разрешите, он покурит?
– Вообще-то у нас тут не курят, – отозвался с дальней угловой кровати гладко причесанный мужчина в очках. – У меня не только нога сломана. У меня бронхит, я кашляю. Здесь в палате все тяжелые больные.
– Я проветрю воздух, – отозвался дядя Петя, бросив разворачивать пачку масла. – Одну только он и покурит. А потом я воздух освежу.
– Ну, если только одну, – мужчина в очках отгородился раскрытой книгой.
Аркадий Семенович чиркнул спичкой, затянулся и сунул в рот брата прикуренную сигарету. Тот втянул в себя дым, задержал дыхание и, прежде чем выдохнуть, закрыл глаза.
– Хорошо, – он выпустил дым из груди и снова глубоко затянулся.
Свернув кулечек из обрывка газеты, Аркадий Семенович вытащил сигарету из губ брата, стряхнул пепел.
– Я сам, – сказал брат, взял сигарету здоровой рукой, поднес ко рту, затянулся. – Хорошо. Даже голова с непривычки кружится, – раскрыв глаза, он уставился в потолок и снова сбился на жалобный тон. – Они мне запрещают курить в палате. А в соседней палате, наоборот, все курят. Не повезло мне с соседями.
– Ничего, дома накуришься, – сказал Аркадий Семенович, наблюдая, как старик, разложив куски хлеба на тумбочке, одной рукой намазывает их маслом, причмокивает и чему-то улыбается.
Дососав сигарету почти до самого фильтра, брат протянул её Аркадию Семеновичу. Тот осторожно взял короткий окурок, опустил его в широкое горло стоящей под кроватью «утки».
– Пожалуйста, будьте любезны, – старик подал Николаю Семеновичу бутерброд и вопросительно посмотрел на гостя. – А вы перекусить не желаете?
– Спасибо, – отказался Аркадий Семенович и отвернулся к окну. Наблюдать, как старший брат жадно поглощает хлеб с маслом, как движется его острый кадык на серой истончавшей шее, было неловко и неприятно.
– Ты к сестре ездил? – спросил брат, делая громкое глотательное движение.
– Нет, не ездил, – Аркадий Семенович смотрел в окно. – Что мне там делать?
– И правильно, туда лучше не соваться, там все на виду, – слова из набитого рта вырывались неразборчивые, невнятные. – Она пару дней назад сюда приезжала. Тоже из газеты узнала, что я в больнице. Яблок привезла. Очень жесткие яблоки. Стал есть и сломал коронку на заднем нижнем зубе. Все почему-то фрукты мне приносят. Вместо еды.
– Ты сперва прожуй, а потом говорить будешь.
Аркадий Семенович повернулся к брату и с удивлением обнаружил, что тот приканчивает уже не первый, а второй бутерброд. Прожорливый старик тоже ел хлеб, но медленно. Далеко относил бутерброд от лица и разглядывал его так внимательно, будто первый раз в жизни видел и пробовал сливочное масло.
* * *
– Хороший у тебя аппетит, – Аркадий Семенович потрепал брата по плечу. – Значит, на поправку идет дело.
– Аппетит, может, и хороший, – Аркадий Семенович смахнул с губ хлебные крошки, – только жрать особенно нечего. Вот масло принес – спасибо, – он грустно улыбнулся и снова провел ладонью по сухим губам. – Слышь, старик, дядя Петя, ты бы чаю вскипятил в банке.
– Сделаем, сейчас сделаем, – отложив недоеденный кусок, старик согнул спину в полупоклоне. – Зараз сделаем. А чего толку в сухомятку питаться? Желудок раздражается.
Распахнув дверцу тумбочки, старик вытащил литровую банку, пачку заварки и кипятильник. Повертев банку и так и эдак, он встал и заковылял в угол палаты, к рукомойнику. Проводив старика взглядом, Николай Семенович поманил брата пальцем, когда тот нагнулся над кроватью, тихо спросил:
– Аркаша, зачем ты все это сделал? Зачем затеял эту аферу с документами?
– Мне заплатили.
– И что, хорошо заплатили?
– Хорошо, – кивнул Аркадий Семенович. – Каждому выпадает в жизни шанс хорошо заработать. Я остался бы последним дураком, если бы отказался. Правда, со мной ещё до конца не рассчитались. Я получил только половину тех денег, о которых шла речь, – голос Аркадия Семеновича сделался тусклым, каким-то невеселым. – Остальное обещали выплатить на днях.
– И что дальше?
– Дальше? Я уеду. Я торчу здесь только потому, что со мной ещё до конца не рассчитались.
Аркадий Семенович посчитав, что эта тема исчерпана, замолчал, наблюдая, как старик, поставив банку на тумбочку, опускает в воду кипятильник, втыкает вилку в розетку, беззвучно шевелит губами, разговаривая сам с собой.
– Да, тут в вашей палате действительно сдохнешь, – вырвалось у Аркадия Семеновича. – Или от скуки или от этого запаха тошнотворного. Рано или поздно обязательно сдохнешь.
– О чем я и говорю, – кивнул брат.
– Мне уже давно пора идти, чаю с вами я другим разом выпью, – Аркадий Семенович усмехнулся и заговорил шепотом. – Я вчера твоему начальнику, директору магазина, дозвонился. Глушко сказал, что деньги он тебе передал. Давай, да я пойду.
Николай Семенович кашлянул в кулак, провел по щекам ладонью.
– Вот черт, вроде бы только сегодня утром брился, а щетина осталась, – сказал он. – Местами, но осталась. Лезвия, что ли тупые? Понять не могу. Только ведь сегодня утром брился, да, дядя Петя?
– Точно, сегодня утром мы и брились, – подтвердил старик, не отрывавший взгляда от банки с водой. – А чего, плохо, что ли?
– Да вот, местами щетина осталась, – Николай Семенович водил кончиками пальцев по шее и подбородку. – Лезвие, видно, тупое.
– Пришлю я тебе с кем-нибудь хороших лезвий, – Аркадий Семенович нетерпеливо заерзал на стуле, он наклонился к кровати и прошептал. – Коля, хватит о пустяках. Давай деньги, да мне идти надо. И так уж сижу тут, – он потрогал сиденье стула, – как на вулкане, как на раскаленной сковороде сижу. А ты мне зубы заговариваешь то с этими мандаринами, то с маслом, то с лезвиями. Давай скорее деньги.
– Я зубы тебе не заговариваю, – ответил брат хриплым шепотом. – А с деньгами так получилось, так вышло с ними… Короче, сейчас их у меня нет.
* * *
Аркадий Семенович привстал со стула так скоро, будто его сиденье и вправду сделалось нестерпимо горячим.
– Не понял, где они? Где деньги?
– Я их… У меня их, – Николай Семенович таращил глаза на брата, подбирал слова, но не мог ничего придумать, оставалось лишь сказать правду. – У меня деньги украли.
– Что ты несешь, Коля? Ты заболел? Где мои деньги?
– Подожди, послушай, только послушай, – Николай Семенович стал говорить громче и быстрее. – Успокойся. Ну, деньги лежали под этим матрасом. Ночью их украли. Я знаю, кто украл, но это не важно. Я верну тебе все. Сначала выйду из больницы, потом верну. Ты знаешь, у меня есть сбережения. Я верну тебе все.
– Ты что, совсем тут охренел? Или как? Где мои деньги?
Голос Аркадия Семеновича сделался пронзительным, со звонкой ноткой металла, щеки заметно побледнели. Взгляды всех палатных больных сошлись на этом бледном лице. Даже доктор наук и враг курения с крайней угловой койки, отложив в сторону раскрытую книгу, уставился на странного слишком возбужденного посетителя. Закипевшая вода булькала в банке перед стариком, но тот, зачарованно раскрыв рот, забыл о кипятке, о чае, о недоеденном бутерброде с маслом, забыл обо все на свете. Гримаса глубокого удивления прилипла к лицу дяди Пети, переводившего глаза то на гостя палаты, то на вжавшегося в койку Николая Семеновича.
– Ты что, охренел? – повторил вопрос Аркадий Семенович и встал на ноги. – Я спрашиваю тебя, где мои деньги? Мне нужны мои деньги.
– Я их, у меня их, – волнуясь, Николай Семенович все никак не мог найти нужные слова. – У меня их украли. Но я все верну, только нужно время.
– Какое время, кретин ты безмозглый, – Аркадий Семенович затряс в воздухе растопыренными пальцами рук. – Куда ты дел деньги? Куда ты их задевал?
Краем глаза он уловил какое-то движение внизу за окном, повернул голову влево. Темный джип остановился на асфальтированной площадке перед больничным корпусом. Двое мужчин, хлопнув задними дверцами, быстрым шагом направились к входу. Замешкавшись у машины, за ними заспешил и водитель.
– Отвечай, скотина, когда тебя спрашивают, – Аркадий Семенович уже не узнавал своего голоса. – Где мои деньги?
– Аркаша, я уже сказал, – Николай Семенович закашлялся, – сказал уже, что деньги пропали. Но не волнуйся… Я все верну, дай только время.
– У меня нет этого времени. Нет его.
Аркадий Семенович подался вперед, задел бедром прикроватную тумбочку. На пол полетели, раскатилась в разные стороны оранжевые мандарины с зеленоватыми бочками. Аркадий Семенович сделал шаг вперед, нагнулся над кроватью. Он занес руку назад и ударил старшего брата, от неожиданности не успевшего закрыться, кулаком по лицу, костяшками пальцев в верхнюю челюсть. Левой рукой он с силой навернул брата по носу. Николай Семенович сказал «ой» и, прижав ладонь здоровой руки к лицу, размазал кровь по подбородку и шее.
– Сука, тварь поганая.
Аркадий Семенович отступил назад, почувствовав, как под каблуком ботинка смачно лопнул мандарин. Он занес правый кулак и, вложив в него силу и массу своего тела, снова ударил. Брат вскрикнул, дернулся на кровати, стараясь увернуться от левого кулака, но успел, получив удар в правую бровь. В наступившей тишине под взглядами больных, застывших в странном гипнотическом оцепенении, он стонал, кряхтел, пробуя натянуть на голову одеяло. Аркадий Семенович сдернул одеяло, бросил на пол, чуть не запутавшись в нем ногами, но выбрался, поднял правое колено и уперся им в живот лежащего человека.
– Паскуда, поиметь меня захотел? – поочередно слева и справа он дал брату несколько зуботычин, посмотрел в это окровавленное, быстро потерявшее форму лицо.
– Воспользоваться хотел, сука?
Он, уже не зная, в какое место сладко всадить кулак, размахнулся и стукнул Николая Семеновича по шее, справа и слева, а потом слева и справа. Брат уже не стонал, а только кашлял, выплевывая изо рта кровь со слюной.
– Мать твою, ублюдок, только руки отбил об это дерьмо, – пожаловался Аркадий Семенович людям, в оцепенелом ужасе наблюдавшим за его действиями.
Аркадий Семенович спустил колено с койки, глянул на старика, застывшего с раскрытым ртом и сплюнул на пол. Пройдя в угол палаты к рукомойнику, он открыл кран, сполоснул под струей холодной воды руки и, сдернув с крючка вафельное полотенце, обмотал им правую ладонь. Вернувшись к тумбочке старика, Аркадий Семенович выдернул из розетки кипятильник, обмотанной полотенцем рукой поднял банку с кипятком.
Брат, широко раскрыв рот, стонал и пускал кровавые пузыри.
– А, тварь, чайку не хочешь?
Задав этот бессмысленней вопрос, Аркадий Семенович задрал широкую больничную рубаху брата и выплеснул банку кипятка ему на живот и грудь. Воздух заклубился белым паром. Брат завыл, как подстреляная собака, вскрикнул пронзительным фальцетом, но захлебнулся этим криком, кажется, потерял сознание от невыносимой боли.
Аркадий Семенович бросил пустую банку на кровать старика, сдернул с правой руки полотенце и, глянул на сварившуюся кожу брата, быстро наливающуюся краснотой грудь и ошпаренный живот. Дойдя до двери палаты, он вышел в коридор и, осмотревшись по сторонам, одернул короткие полы белого халата.
* * *
Пусто, вокруг никого.
Но спускаться вниз той же дорогой по ближней лестнице нельзя, этот путь заказан. Внизу его ждут те люди, что вышли из темного джипа. И долго они ждать не станут, поднимутся наверх. Значит, остается другая лестница, противоположная. Он прислушался. За закрытой дверью начинала оживать палата. Что-то по козлиному заблеял старик дядя Петя, послышались неясные шорохи, скрип кроватей, чье-то приглушенное бормотание.
– Он, кажется, помер, – сказал за дверью незнакомый резкий голос.
– Вроде, жив, – возразил другой. – Нужно врача позвать. Сходи ты, дядя Петя, больше некому.
– Я не пойду, – проблеял дядя Петя. – Я боюсь
– Тогда он умрет, – сказал первый голос.
Поправив лацканы халата, Аркадий Семенович энергичной походкой направился в дальний конец коридора, стараясь не смотреть в правую сторону, не заглядывать в распахнутые двери палат. Но вот палаты кончились, справа душевая комната, процедурный кабинет, ординаторская, слева должен быть выход на лестницу. Но ничего нет, только мужской туалет и наглухо закрытая неизвестно куда ведущая дверь. Скорее всего, именно она выходит на лестницу, другой двери просто нет. Аркадий Семенович с силой подергал за металлическую ручку, отошел от двери, вернулся к ней и, шепотом матерясь, снова подергал за ручку.
Это и в голову придти не могло, такая глупость, чушь такая, дверь на лестницу заперта. Опустившись на корточки, он заглянул в дверную скважину. Точно, за дверью лестница, хорошо видны ступеньки и перила. Аркадий Семенович с силой потянул ручку на себя – тщетно, лишь чуть слышно скрипнули тронутые ржавчиной петли.
Отступать некуда, – решил Розов, прошел несколько метров в обратном направлении, распахнул дверь мужского туалета и вошел внутрь. Мужчина с желто-землистым лицом, сидевший на кушетке возле левого окна, пристроил костыли в углу, вставил вперед загипсованную в голени ногу и сосредоточено докуривал папиросу. Мужчина без интереса посмотрел на вошедшего человека в коротком халате явно с чужого плеча.
– Здравствуйте, – Розов вежливо кивнул мужчине как старому знакомому. – Не холодно вам здесь, не дует?
Не дождавшись ответа, он быстро прошел вдоль ряда туалетных кабинок к окну в торцевой стене с настежь распахнутыми внутренними рамами. Приподнявшись на носки, он опустил верхний шпингалет, поднял нижний шпингалет внешней рамы, дернув за ручку, распахнул створки окна, далеко высунулся наружу, держась руками за мокрый подоконник. Мужчина с загипсованной ногой, видимо, собираясь уходить, загремел костылями за спиной Розова. Еще раз осмотрев больничные стены, Розов выругался, плюнул сверху на черный асфальт. Ни на правой, ни на левой стене пожарной лестницы не оказалось. Он почти побежал ко второму окну, у которого все копошился, собираясь в палату, больной.
Обхватив кистями ручки костылей, высоко, чуть не до самых ушей задрав худые плечи, мужчина доковылял до двери, но остановился, решив понаблюдать за действиями суетливого доктора. Розов тем временем настежь распахнул и другое окно, далеко высунулся из него, осматривая больничные стены.
– Простудитесь, доктор, – сказал мужчина, стараясь понять смысл манипуляций с оконными рамами. – Потеряли что?
– Потерял.
Розов с чувством хлопнул рамой. Стекла, прихваченные ржавыми гвоздиками, жалобно зазвенели. В нерешительности Розов остановился у подоконника, поднес ладонь к холодному лбу. Итак, с этой стороны корпуса пожарной лестницы нет вовсе, значит…
– Потеряли что-нибудь? – повторил вопрос прилипчивый мужчина. – Может, помочь чем?
– Спасибо, в другой раз, – Розов, занятый своими мыслями, заметил, что человеку на костылях никуда не ушел, а продолжал стоять перед ним, задрав кверху плечи. – Идите, пожалуйста, в палату, – Розов строго посмотрел на мужчину.
Значит пожарная лестница с другой стороны, – он довел мысль до конца и, опрометью выскочив из туалета, на секунду остановился, замер. Из другого конца коридора, пока ещё пустого, слышались громкие голоса, непрерывные стоны. Розов сам чуть не застонал, решая, что ему делать и как спастись. Бежать через весь коридор обратно к противоположной лестнице – верное самоубийство. Все обложено, его ждут люди из охраны Романова, сквозь этот заслон не прорваться. А если рвануть наверх и попробовать отсидеться на чердаке? Глупо, тысячу раз глупо. Его найдут, извлекут, как таракана из чердачной пыли и паутины и как таракана прихлопнут.
К стонам и приглушенным голосам добавился новый металлический звук. Розов снова глянул в дальний конец коридора. Две женщины катили перед собой тележку с кастрюлями и тарелками. Вот они остановились, послышался смех, над тележкой поднялось облако пара. У них ведь обед начинается, – догадался Розов, решая, можно ли это обстоятельство использовать в своих целях. Не додумав мысль, он сделал несколько шагов вперед, толкнув коленом того самого мужчину из туалета, не весть как оказавшегося на дороге. Мужчину шатнуло, но тот, успев переставить костыли назад, чудом устоял на ногах.
– Осторожнее надо, – мужчина поморщился.
– Да пошел ты, козел старый, – огрызнулся Розов, пересек коридор и без стука вошел в ординаторскую.
* * *
Какая– то женщина со строгим лицом, то ли сестра, то ли врач, сидя на диване, прижимала плечом к уху телефонную трубку и накручивала диск стоящего на коленях телефона. Подняв глаза на Розова, она продолжала свое дело, не сказав ни слова. Розов зашел за спину женщины, подошел к самому окну, увидев через стекло асфальтовый пятачок перед корпусом, черный джип, одиноко стоящий без водителя и пассажиров. Розов машинально глянул на наручные часы и удивился: с тех пор, как он, обварив брата кипятком, вышел из палаты, прошло всего минут шесть. Потянувшись рукой вверх, он опустил шпингалет. Открыв первую раму, он потянулся к следующей.
– Что вы делаете?
Розов обернулся на голос. Поставив телефонный аппарат на диван по левую руку от себя, женщина обернулась к посетителю и с удивлением наблюдала за ним. Он не сразу нашелся с ответом.
– Я врач, – веско заявил Розов и одернул задравшийся кверху халат. – Я врач, – повторил он, мучительно придумывая объяснения своим действиям, но ничего убедительного, логичного так и не сочинил.
Женщина продолжала молча смотреть на него.
– Я не ваш врач, – сказал Розов. – Я из другого отделения, – он почесал лоб кончиками пальцев. – Я физиотерапевт. Ну, ваш коллега, можно сказать.
Посчитав, что нужные убедительные объяснения уже даны, он снова отвернулся к окну и с силой дернул за ручку второй рамы. Стекла задрожали, но рама почему-то не поддавалась.
– Минуточку, зачем вы ломаете окно? – женщина заговорила голосом твердым и резким.
– Я же сказал, я врач, – Розов постарался улыбнуться, но лицо исказила судорожная злая гримаса. – Я проверяю… Я смотрю чисто как врач…
– Подождите, я позову заведующего отделением.
Нахмурив брови, женщина уже хотела встать с дивана и бежать за начальством. Но Розов кинулся вперед, схватил телефонный аппарат, вырвал провода из розетки.
– Заткнись ты, дура, сволочь.
Удерживая трубку большим пальцем, он широко размахнулся и шарахнул женщину, не успевшую закрыться, аппаратом по голове. Аппарат зазвенел нутряным металлическим звоном.
– Ой, больно, – прошептала женщина и тут же получила по голове второй мощный удар телефоном, охнула и боком повалилась на диван, обхватывая разбитую голову ладонями.
– Мало тебе?
Розов остервенело пнул женщину носком ботинка в бедро, занес руку для нового удара, но тут у аппарата вылетело металлическое днище, посыпались на пол какие-то детали, оборванные провода.
– Тьфу, – отбросив в угол комнаты пластмассовый корпус и трубку, он вернулся к окну.
– Тварюга такая, сказал же тебе, я врач, я должен все проверить, – обращаясь неизвестно к кому, нараспев продекламировал Розов, дергая за ручку рамы.
Готовое вывалиться стекло звенело, но рама не распахивалась. За спиной стонала и ворочалась на диване беспокойная женщина. Скинув с плеч стеснявший движения халат, Розов скомкал его, отшвырнул в сторону. Уперевшись одной рукой в подоконник, другой рукой он сжал ручку, что есть силы дернул её на себя. Откуда-то сверху посыпались белые чешуйки краски, треснуло стекло, но рама поддалась. Еще усилие – и окно распахнулось настежь.
Есть. Пожарная лестница спускается вниз всего-то в полуметре от окна.
– Слава Богу, – выдохнул Розов.
Забравшись ногами на подоконник, он с высоты третьего этажа осмотрел пустое пространство утопающего в талом снегу больничного двора. Перед тем, как потянуться к лестнице, Розов оглянулся. Женщина в халате, испачканном кровью, на карачках ползла к двери, тихо постанывая и охая.
– Куда? – гневно крикнул Розов.
* * *
Схватившись рукой за крепежную металлическую скобу, он оттолкнулся ногами и ловко перекинул тело за окно, шагнув точно на ступеньку, находившуюся вровень с подоконником. Почувствовав подошвами упор, он начал спускаться вниз, перебирая руками лестничные перекладины. Добравшись до второго этажа, прикидывая, долго ли ещё спускаться и с какой высоты безопасно спрыгнуть в рыхлый серый сугроб. Два незнакомых мужчины стояли внизу, точно под лестницей, видимо, ожидала, когда Розов завершит спуск.
– Вы чего? – крикнул Розов, чувствуя, как перехватывает дыхание, а на глазах наворачиваются непрошеные слезы. – Чего вы?
– Спускайтесь, Аркадий Семенович, хватит лазать, – один из мужчин уперся ладонями в бока.
Розов вгляделся в лицо мужчины, нет, с этим он не знаком.
– Тьфу, – Розов выдавил через сухие губы плевок.
Быстро перебирая руками и ногами ржавые лестничные перекладины, он полез вверх. Из распахнутого Розовым окна третьего этажа высунулся бородатый мужчина в белом халате, попытался схватить Аркадия Семеновича за штанину, но тот ловко увернулся, повиснув на лестнице, пнул бородатого ногой в плечо, оставив черный след подошвы на белом халате. Розов полез выше, то и дело поглядывая вниз на стоящих под лестницей мужчин, словно хотел лишний раз убедиться, что на погоню никто из них не отважился.
Миновав четвертый этаж, он поднялся ещё на несколько ступенек, на секунду задумался: а что будут дальше? Вот сейчас, буквально через минуту, он ступит ногой на крышу здания… А дальше? Выхода все равно нет. Сам себя загнал в ловушку. Может, попробовать отсидеться на чердаке, в дымоходе, под крышкой вытяжной вентиляции? Нет, это просто смешно. Самое разумное в его положении просто спуститься вниз, а там будь, что будет. Есть шанс вымолить себе пощаду, вымолить жизнь, главное, настойчиво об этом просить. Да, шанс есть, а договориться можно с кем угодно. Даже с этими чертями.
Повинную голову меч не сечет, – решил Розов, чувствуя, как слезятся глаза на промозглом студеном ветру, как замерзли ладони, намертво вцепившиеся в ржавые перекладины лестницы. Надо спускаться, – сказал себе Розов, – проигравший всегда вправе рассчитывать на милость победителя. Надо спускаться.
Он шагнул на нижнюю ступеньку, опустил голову и, собрав во рту побольше слюны, смачно плюнул вниз. Ветер унес белый плевок далеко в сторону. Один из мужчин внизу, старясь лучше разглядеть болтающегося на лестнице Розова, загораживаясь от света, поднес ладонь ко лбу.
– Слезайте, Аркадий Семенович, – крикнул он. – Хватит дурака валять.
Ветер унес и эти слова, так и не долетевшие до Розова.
– Тьфу, – снова плюнул Розов, чувствуя, что во рту пересохло.
Он поднялся на несколько ступеней выше, миновал окно пятого этажа, посмотрел вниз, испытав легкое головокружение от высоты, помотал из стороны в сторону затуманенной головой. Сволочи, они ещё за ним побегают, погоняются за ним еще. Розов, чувствуя какой сильный ветер здесь, на высоте, хотел выкрикнуть несколько пришедших на ум грязных оскорблений, но сообразил, что те люди внизу его слова вряд ли услышат. Черт с ними, пусть стоят под этой поганой лестницей и мерзнут до ночи, он спускаться не собирается.
Добравшись до крыши, Розов уже перекинул одну ногу на жестяной козырек, посмотрел налево, уловив там какое-то движение, и неожиданно увидел прямо перед собой седоватого взъерошенного мужчину с непокрытой головой. Розов, выкатив глаза, на секунду замер от неожиданности.
Он выдавил из себя какой-то неясный гортанный звук и получил по лицу, не успевшему изменить удивленного выражения, хлесткий удар металлическим прутом. Инстинктивно оторвав руки от ржавой перекладины, Розов вскрикнул, схватился ладонями за обоженную ударом щеку и полетел с крыши головой вниз.
Мужчина под лестницей разбежались в стороны, прыгнули в сугробы, уступая Розову пространство для падения.
Глава 18
Ларионов явился в приемную Максима Петровича Гусакова точно в назначенное время, но чиновник передал через секретаршу, что он застрял на самом верху, на Старой площади, и заставил себя ждать добрых полтора часа. За это время Ларионов успел просмотреть несколько сегодняшних газет, напиться чаю с печеньем и шоколадными конфетами в обществе скучной секретарши и посетить туалет в другом конце коридора. Ларионов, спешивший по собственным неотложным делам, решил, как только Гусаков явится, быстро задать ему подготовленные вопросы и ретироваться, сократив беседу до минимума. Однако опоздавший чиновник свертывать беседу не спешил, настроился на обстоятельный и тягучий разговор.
После часового общения Гусаков нисколько не устал, наоборот, только разогнался, вошел во вкус. Оборвать его, вежливо поблагодарить за ответы, встать и уйти – нет, в общении с людьми высокого ранга такое поведение недопустимо. Это ведь не директор какой-нибудь гуталинной фабрики. И вообще, зачем наживать себе лишних врагов? Гусаков запросто может пожаловаться главному редактору. Приходилось сидеть и ждать, когда Гусаков выговорится, то и дело наклоняться к блокноту и делать на бумаге ничего не значащие пометки.
Кабинет Гусакова – обычный кабинет высокопоставленного чиновника, просторный, облицованный панелями из мореного дуба, с российским флагом и портретом президента вместо иконы в красном углу. Хозяин кабинета человек без изюминки, временами говорит складно, временами косноязычен до неприличия, морда как сковорода, полыхает румянцем, хоть блины на ней жать. Сейчас Лаоионову вспомнилась худая по юношески астеническая фигура Гусакова, когда несколько лет назад ещё только подступался к нынешним высотам. На душе у Ларионова без всякой причины сделалось муторно.
– Честно говоря, – Ларионов прижал руку к сердцу, – фактуры о вас я набрал, хоть отбавляй, полное жизнеописание. На все в газете места не хватит хватит.
– В каком смысле места не хватит? – Гусаков строго свел брови на переносице. – Для меня – и места не хватит? Сколько же места под твой материал главный редактор выделил?
– Ну, строк триста пятьдесят, так он сказал, – пожал плечами Ларионов. – Я стараюсь в объем уложиться.
– У твоего главного что, мозги раком встали? – Гусаков сузил глаза в узком прищуре. – Головокружение у этого хрена началось от собственного величия? Мы договорились так: места будет столько, сколько надо. Сколько мне надо, а не вшивые триста строк. Ты, Дима, рассчитывай на полосу. Твои тысячу строк и пару хороших фотографий, их я сам подберу. А твоему главному я позвоню.
– Но он сказал…
– Да насрать мне, что он сказал, – Гусаков поморщился. – Я сказал – полоса. Я ведь не какой-нибудь сраный продюсер, который пришел к твоему главному, чтобы тот помог раскрутить поющую на эстраде дочь. Пришел и принес наволочку грязного нала на эту раскрутку за десяток материалов о молодом даровании. Я не коммерсант, и грязного нала у меня нет. Даже если бы деньги сыпались у меня из ширинки, твой главный их бы не получил. Надо разбираться в людях, в чинах и званиях. Я – государственный деятель. И публиковать обо мне материал, эксклюзивный, почтет за честь любая подтирка. Так ему и передай, слово в слово. А то триста строк… Это пусть он молодым дарованиям, пьющим и поющим, по триста строк выделяет, за наличный отстег.
– Это конечно, – кивнул Ларионов, решив, что Гусаков слушком уж разошелся, чего доброго и вправду на газету обидится. – Все эти вопросы можно в пять секунд утрясти.
– Если уж для людей государственного масштаба в газете места не находится, значит, это дерьмо на лопате, а не газета, – Гусаков хмурился, отводил глаза в сторону. – Ладно, Дима, ты это в голову не бери. Будет полоса. Тебе о материале сейчас думать следует.
– О материале в первую очередь, – кивнул Ларионов, его мысли были далеко.
* * *
Перевернув несколько страниц блокнота, он стал читать собственные пометки, сделанные во время сегодняшнего разговора с Женькой Кузиным, побывавшим у своих добрых друзей в милиции и скормившим этим друзьям целую кучу денег. Информация Кузина оказалась довольно скудной, судя по ней, следствие топталось на месте. Мужчину, чью голову проломили гвоздодером, и убиеннную палкой старуху следствие вешало на Ирошникова. Но неожиданно появился и третий труп. На балконе собственной квартиры нашли тело ещё одной старухи, убитой молотком. Эту бабку за компанию тоже пристегнули к делу.
Да, картина совершенно безрадостная. Три трупа и никакой светлой перспективы для Ирошникова, никакого шанса. Стоило ли тратить столько денег на покупку этой информации? Бесспорно, деньги можно было потратить с большей пользой.
– Так вот, это очень важный момент, что я в партии не состоял, Гусаков прикурил сигарету. – Этот факт надо как-то обыграть. Ты подумай как. Человек новой формации, не отягощенный прежними отжившими догмами. Ты как-то обо мне писал, давно еще, тогда я только пришел сюда на работу, точнее, один приятель перетащил. Помню, мне тогда выделили самый плохой кабинет на этаже, в самом конце коридора, к начальству не набегаешься. Напротив моей двери – женский сортир. Помнишь? Но я все воспринял правильно: хороший кабинет ещё заслужить надо. Ведь так?
Ларионов кивнул, не поднимая головы от блокнота.
– Ты тогда обо мне хорошо написал. Гусаков у тебя – человек дела. И сейчас тебе надо постараться. Ведь ты не интервью делаешь, ты занимаешься имиджем государственного деятеля. – Уж постараюсь. Ларионов перевернул исписанную мелким подчерком страницу.
Из информации, добытой Кузиным, ясно: все эти убийства дело рук одного и того же человека. Так утверждают эксперты. Далее: убийца работает врачом «скорой». Это тоже вне всяких сомнений. Итак, круг очерчен. По ряду причин убийца маскирует свои преступления под спонтанные, бытовые. Умный ход, но он разгадан. Однако это следствию опять-таки ничего не дает. По той лишь причине, что в прокуратуре твердо убеждены – убийца Ирошников. Тупик. Можно попробовать самостоятельно выйти на этого врача-убийцу. Но как это сделать? Вопрос. Ларионов перевернул следующую страницу блокнота. Гусаков продолжал что-то объяснять вслух, казалось, самому себе.
– Прошли те времена, когда русский чиновник стоил дешево, – переключившись на новую тему, говорил Гусаков. – Иностранцы покупали подпись под межправительственным соглашением за какой-нибудь поганый видик. И сами удивлялись дешевизне. Теперь есть четкий прейскурант: какая подпись, на каком документе, сколько стоит, все расписано по нотам. А чиновники так подорожали, ух. Не подступишься. Эта информация тебе для размышления, не для газеты. А если все-таки вздумаешь об этом писать, на меня не ссылайся.
– Не буду ссылаться.
Ларионов снова уставился в блокнот, поставив на его странице бесполезную закорючку.
Если известно, что убийца – врач «скорой» это уже кое-что. Это не пустыня, не голое место. Для начала Ларионов побывал в городском управлении здравоохранения, затем съездил в объединение «Скорая помощь» на Каптельской улице, собирая все данные, что можно выудить за бесплатно. Но полученная информация только повергла в уныние. Оказалось, в Москве существуют пятьдесят две подстанции «скорой», на каждой их них работает от семи до двенадцати линейных бригад. А сколько врачей? Перемножив цифры, Ларионов поморщился. А если убийца не врач, а фельдшер, то круг подозреваемых лиц расширяется вдвое. Правда, все три убийства произошли в одном округе. В этом самом округе пять подстанций «скорой», на одной из которых работал Ирошников.
– М-да, черти что, – вслух сказал Ларионов.
– Не понял, чего ты сказал? – Гусаков оборвал свой монолог.
– Да это я так, – Ларионов, потерявший нить разговора не сразу нашелся с ответом. – Все это очень интересно, – нашел он, наконец, какие-то нейтральные слова, – просто очень интересно. Но в контекст нашего материала не того, не ложится.
– Я это не для материала рассказываю, этого нельзя печатать, – Гусаков досадливо поморщился. – Это я для тебя рассказываю, чтобы ты немного в ситуации сориентировался. Так вот, о чем бишь я? А… Люди, простые люди, давно свыклись с той мыслью, что наши чиновники люди насквозь продажные, просто до мозга костей. И разубеждать людей – только время зря терять, тем более что они, люди, правы на все сто. Но из любого засранца чиновника можно сделать простого и понятного простым людям человека. Пусть себе думают: он, конечно, продажный, он ворует, но он, по крайней мере, лучше других, потому что свой парень и нос не задирает. Он любит рыбалку, у него старуха мать в деревне, у него брат тяжело болеет, у него семейные проблемы, у него дочка растет. Это я про себя самого говорю. По большому счету, твоя задача сделать лицо чиновника человечным. Главный редактор этих слов тебе не скажет, потому что он, – Гусаков длинно выругался.
– Не скажет, – механически повторил Ларионов, решив, что Гусаков со времени их последней встречи сильно поумнел, мыслит в правильном направлении. – Да, надо рассказать о вас, как о человеке.
* * *
Ларионов снова склонился над блокнотом, сделав вид, что слушает Гусакова. Итак, в Москве более пятисот линейных бригад «скорой». Но это, разумеется, не все. Круг продолжает расширяться, рассуждал он, читая записи в блокноте. Но есть ещё масса других бригад. Неврологические, они обслуживают паралитиков, людей с повреждениями головного мозга, судорожными припадками, гипертоническими кризами. Может ли такая бригада выезжать к той старухе, что погибла первой или к тому убитому мужику? Весьма вероятно. Почему бы и нет?
Есть ещё реанимационные бригады. Но эти отпадают. Есть бригады ЦИТО, они занимаются в основном железнодорожными и автомобильными катастрофами. Тоже отпадают. Кардиологические бригады. Эти, как правило, выезжают по вызовам линейных бригад, например, в случае трансмуральных, затрагивающих все стенки сердца инфарктов. Как показало вскрытие, никто из убитых инфарктов не переносил. Значит, и кардиологов можно смело вычеркивать.
– Ты меня слушаешь? – Гусаков громко откашлялся. – Кажется, ты витаешь где-то.
– Слушаю, – кивнул Ларионов.
Гусаков снял трубку зазвонившего телефона, выслушал собеседника.
– У меня здесь народ, – сказал Гусаков в трубку и посмотрел на Ларионова, видимо, в данный момент олицетворявшего народ. – Перезвоню.
Он бросил трубку на аппарат, но в этот момент дверь, чуть скрипнув, приоткрылась, в кабинет заглянул мужчина с красной, какой-то помятой физиономией.
– Ты в карты играть идешь? – спросил мужчина Гусакова, а с Ларионовым даже не поздоровался, глянул на него, как на неодушевленный предмет. – Ждем ведь.
– Позже, – отмахнулся хозяин кабинета. – Видишь, корреспондент газеты у меня, – он кивнул на Ларионова. – Беседуем, невоспитанный ты человек.
– Понятно, я дико извиняюсь, – мужчина закрыл за собой дверь.
– Мой помощник, – Гусаков грустно усмехнулся. – Заваливает и с порога о картах. А может, у меня министр сидит, а не корреспондент. А ему по фигу.
Ларионов листал блокнот, с трудом разбирая собственный подчерк. Еще есть психиатрические бригады скорой помощи, обычные и специализированные, в том числе детская психиатрическая помощь и психиатрическая реанимация. Пятнадцать бригад на всю Москву. В каждой такой бригаде водитель, два фельдшера и врач. Этих сразу с кону долой. Взяв ручку, Ларионов зачеркнул несколько рукописных строк. Никто из убитых психическими расстройствами не страдал. Далее… Токсикологическая бригада. Она одна в городе и занимается отравлениями, связанными в основном с передозировкой наркотиков. Этих тоже можно смело вычеркивать.
Далее… Инфекционная бригада, она занята перевозкой бальных по направлению врачей лечебных учреждений, то есть перевозят инфекционных больных из одного стационара в другой, также занимаются перевозкой психиатрических больных. Ларионов черканул в блокноте ручкой. Далее… Акушерско-гинекологическая бригада, занятая приемом родов и производством абортов на дому. Кажется ни тот мужик, с головой, проломленной гвоздодером, ни две старухи рожать не собирались. Акушеров вычеркиваем. Ларионов поднял голову, стараясь сообразить, о чем теперь рассуждает Гусаков.
– А мой сосед по площадке, хохол, купил дорогую квартиру в Москве и почему-то решил, что мы с ним, раз уж соседствуем, одного поля ягоды, – Гусаков неторопливо предавался воспоминаниям и пускал табачный дым. – Так-то он неплохой человек, дельный, хозяйственный. Открыл какую-то забегаловку для прикрытия и вел свой маленький бизнес – торговал опиумом. И, представляешь, решил меня к этому делу приобщить. Он вообще не в курсе, кто я такой есть, какую должность занимаю, с какими людьми дружу. Видит только, что я на «Мерседесе» езжу, и решил, что я бандит или торгаш какой-нибудь. Взял он бутылку, закуски и так запросто приходит ко мне в гости со своим предложением.
Гусаков погасил окурок и рассмеялся своим забавным воспоминаниям.
– Я с ним выпил, сосед все-таки, выслушал его предложение и говорю: «Сам я такими делами не занимаюсь, но могу свести тебя с одним человеком. Это весьма могущественный человек. После встречи с ним тебя можно будет хоть в кино снимать». «Вот как…» – моргает глазами хохол. «Да, – говорю, – хоть в кино тебя можно будет снимать. В сцене с расчлененным трупом ты будешь этим самым расчлененным трупом». Больше он ко мне не приходил. А я переехал в министерский дом. Не могу компрометировать себя таким соседством.
– Очень разумно, – кивнул Ларионов. – А что тот хохол?
– Он вывез жену из России и продал её в Турции в публичный дом. Вернулся за следующей женой. Неплохой приработок, вывозить отсюда женщин. Теперь организовал большую фирму по экспорту так называемых манекенщиц. Вообщем, нашел свое место в жизни. Недавно он где-то достал мой номер, позвонил, извинился за тот случай и перевел крупную сумму в наш фонд, чтобы продемонстрировать лояльность законопослушного предпринимателя нынешней власти, – Гусаков сладко улыбнулся.
* * *
Ларионов повертел ручку и продолжил чтение своих записей. Что ещё остается? Остаются педиатрические бригады, выезжающие к детям до четырнадцати лет. Плюс труповозка. Все это к черту, и труповозку и педиатров. Еще есть бригада МЧС, подчиняющаяся непосредственно министру здравоохранения Москвы. Эти к бабушкам не выезжают. Их специализация взрывы, угрозы терактов, утечка газа, вообщем социально значимые происшествия, а не больные старухи. МЧС вычеркиваем. Да, много он начеркал. Ларионов перевернул страницы блокнота. Но и остался большой список. С чего начать? За что взяться? Линейные бригады – их подавляющее большинство.
– Ты диктофон выключил? – Гусаков высыпал окурки из пепельницы в корзину для бумаг. – Какой-то ты, Дима, сегодня заторможенный.
– Давно уж выключил.
Ларионов посмотрел на диктофон, лежавший на столе между ним и Гусаковым.
– А то за такую пленку мои враги дорого заплатят, – Гусаков взял диктофон, убедился, что он действительно не работает. – Мой кабинет, разумеется, слушают. Но это другое ведомство. Им сам Бог, – Гусаков посмотрел на большой портрет президента в красном углу, – сам Бог велел слушать таких, как я. Тут уж ничего не поделаешь, приходится мириться. Тем более что конфиденциальность прослушки гарантирована. Мой голос на пленке – продукт внутреннего пользования, никакой утечки. Я боюсь другого. Самые заклятые, самые злые враги – это бывшие или теперешние друзья. Можешь мне верить. Вот их я и боюсь.
– Как вы сказали, друзья? – встрепенулся Ларионов.
– Точно, друзья, – кивнул Гусаков. – Они и есть самые злые враги. Никто не подставит хуже, чем друзья.
– А-а-а, друзья.
Ларионов почесал затылок. Друзья Ирошникова. Вот с кого нужно начать поиск убийцы. Никто не подставит хуже…
* * *
Репортер Женя Кузин ждал Ларионова в закусочной «Сверчок». Ларионов безбожно опаздывал и Кузин успел съесть котлеты с макаронами, выпить сладкого кофе и прочитать фельетон в газете. Отложив газету в сторону, он стал разглядывать улицу, чувствуя, что терпение иссякает и минут через десять он просто встанет из-за стола и уйдет, куда глаза глядят.
– Виноват, – Ларионов материализовался из кухонного чада и упал на стул.
– У меня, между прочим, дел полно, – проворчал Кузин. – Жена целый список настрочила, чего купить. Послезавтра у неё день рождения. А я даже подарок не купил. А скоро женский день – готовь ещё один подарок. Разорюсь. Кстати, могли бы с тобой в редакции поговорить, а не в этой забегаловке. У меня изжога разыгралась.
– Там спокойно не дадут.
Ларионов вытащил из кармана и протянул Кузину завернутые в газету деньги.
– Ведь ваш отдел платит милиции за информацию? – увидев на стене табличку «У нас не курят», Ларионов вытащил и прикурил сигарету. – Милиции вы платите примерно половину бюджета своей редакции. Что я тебе предлагаю? Доплати им ещё и эти деньги. От себя или от редакции, не знаю, как это будет выглядеть.
– И что дальше? – Кузин нерешительно перекладывал деньги из руки в руку. – Ты хочешь, чтобы мои знакомые из милиции заглянули в гнилое дело твоего друга Антона Ирошникова? Потому что Антона съедает любопытство…
– Это не любопытство. Ни сегодня завтра невинного человека посадят или пристрелят при задержании. Кто, по-твоему, должен ему помочь? Нужно познакомиться с его делом, выяснить, что конкретно нарыла прокуратура и милиция. А там посмотрим. Так ты можешь узнать, что там, в этом деле?
– Конечно, могу, были бы деньги. Кстати, откуда у тебя столько денег?
– Это Ирошникова деньги, – Ларионов выпустил дым носом. – Ему подвернулась халтура по медицинской части. Немного он оставил себе, чтобы снять маленькую квартиру подальше от центра, остальное я принес тебе.
– По-моему, это пустые траты. Ирошников заплатит милиции, выбросит деньги, но ничего не узнает больше того, что уже известно.
– Посмотрим. Так ты поможешь?
– Если денег не жалко, помогу, – Кузин, видимо, что-то решив для себя, быстро пересчитал деньги и сунул сверток в карман. – Но учти, это дорогая информация. Ты ведь просишь не суточную сводку происшествий тебе принести. Ты просишь моих информаторов нарушить тайну следствия.
– Праздники на носу, деньги всем нужны. А у ментов тоже жены, любовницы и боевые подруги.
– Возможно, придется доплатить, – Кузин похлопал себя по карману. – Такая информация дорого стоит.
– И много ли нужно доплатить? Будь прокляты эти женские дни и все прочие праздники.
– Еще столько же, – Кузин икнул. – Решай сам.
– Я все уже решил, – сказал Ларионов.
Глава 19
Ночной телефонный звонок не сразу разбудил крепко спавшего Егорова. Повозившись под одеялом, он сел на кровати, поднял трубку, стал голыми ступнями нащупывать шлепанцы.
– Кто это?
Читать бесплатно другие книги:
