Тайны Полюса Дабо Кристель
– Что вы хотели мне сообщить?
– Мне кажется, скорее вам следовало бы что-нибудь сообщить мне, – произнес монотонный голос. – Я не получал от вас никаких известий со дня вашего переезда в Гинекей.
Последняя прищепка, которую Офелия клала в коробку, внезапно взбесилась, зараженная гневом хозяйки, и больно прищемила ей палец. Девушка подумала: не рассказать ли Торну об анонимном письме, чтобы он понял, какой опасности ее подвергают он сам и его амбиции? Но что это изменило бы? Торн и прежде знал, чем она рискует, и все-таки не отменил свадьбу.
– Нет ничего такого, что вам следовало бы знать.
– Вы все еще сердитесь на меня, – бесстрастно заключил Торн. – А ведь я думал, что мы с вами поняли друг друга, признали, что оба – и вы, и я – пошли не тем путем.
Офелия закрыла глаза: ее душило возмущение. Бельевая прищепка, совсем распоясавшись, впивалась в ее палец, как разъяренный краб.
– Нет, Торн. Вы признали это один, без меня.
– Но вам следовало бы подумать…
– Слушайте меня внимательно! – оборвала его Офелия. – Я искренне сочувствовала вам, потому что считала, что Беренильда заставила вас жениться на мне и мы были марионетками в ее руках. Но теперь я знаю, что с самого начала в этом деле была всего одна марионетка – я. Вы решили жениться на мне ради моих рук – ладно, с этим я еще могу примириться, потому что вижу, в каком мире вы росли. Но то, что я услышала об этом из чужих уст, – закончила она упавшим голосом, – этого я вам никогда не прощу.
В трубке внезапно наступила мертвая тишина. Офелия задохнулась, не успев излить весь свой гнев. Она сидела, упорно глядя на цветастые обои будуара и стараясь не обращать внимания на прищепку, злобно раздиравшую шов на ее перчатке.
– Вы слышали, что я сказала, Торн, или мне повторить?
– Не стоит.
Северный акцент так искажал голос Торна, что было трудно понять, когда он сердится, а когда спокоен.
– Ладно. У вас ко мне еще что-нибудь, или разговор окончен?
Рука Офелии дрожала так сильно, что она боялась выронить тяжелую, отделанную перламутром трубку.
– Я думаю, вам лучше прийти, – ответил Торн, помолчав. – И желательно одной.
– Что-что?
Слышимость была довольно скверной, в трубке все время что-то потрескивало, и Офелия боялась, что плохо поняла Торна.
– Я назначаю вам встречу. Официальную встречу, как будущий муж будущей жене. Вы меня хорошо слышите?
– Да-да, слышу, – пролепетала Офелия. – Но… зачем нам встречаться? Я ведь вам уже сказала…
– Затем, что мы не можем позволить себе роскошь быть врагами, – отрезал Торн. – Вы сильно усложняете мне жизнь, поэтому мы просто обязаны помириться. Я не имею доступа в Гинекей – приходите ко мне в интендантство. Оскорбляйте меня, награждайте пощечинами, разбейте тарелку об мою голову, если вам угодно, и покончим с этим. Выбирайте любой день. Лично меня устроил бы ближайший четверг, ну, скажем… – (В трубке послышался шелест торопливо переворачиваемых страниц.) – …от одиннадцати тридцати до двенадцати. Итак, я записываю встречу в ежедневник?
Задыхаясь от ярости, Офелия повесила трубку с такой силой, будто разбивала ее об голову Торна.
– Местное солнце – чистое жульничество! – объявила тетушка Розелина, когда девушка вышла на балкон. – Простыни оказались умнее нас, они сразу поняли, что это фальшивка. Так что «архаичные архивы архиепископа» высохнут не скоро.
Бешеный гнев, в котором Офелия пребывала со времени телефонного разговора с Торном, рассеялся в тот вечер, когда слуга доставил в их покои два письма и три посылки. Девушка сперва испугалась, решив, что это новые угрозы, однако тут же увидела на почтовом штемпеле слово «АНИМА».
– Ну что, что там пишут? – жадно спрашивала тетушка Розелина, пока Офелия неловко вскрывала первый конверт.
– Мама пришла в ярость, но потом утешилась, – читала Офелия. – Обвиняет меня в том, что я чуть не убила ее своим молчанием. Просит, чтобы я прислала ей фотографии в ответном письме – из моих описаний она ничего не поняла. Очень удивляется, что у нас такое жаркое солнце в разгар полярной зимы, и спрашивает, не ошиблась ли я ковчегом. Да, вот еще: она прислала мне в подарок новое пальто, но, кажется, оно такое же злющее, как и портниха… наверно, это вон тот большой сверток, который шевелится. И, наконец, она выражает надежду, что я произвела хорошее впечатление на свою новую семью.
– Лучше бы она выразила надежду, что твоя новая семья произвела хорошее впечатление на тебя, – пробурчала тетушка Розелина. – Ну и что дальше?
– А дальше пишет Агата. У нее скоро будет еще один ребеночек.
– Как, уже? Твоя сестра даром времени не теряет.
– Она пишет, что это не помешает ей приехать на мою свадьбу. И что она уже сшила платье под цвет глаз, специально для торжества. Оно приспособлено к ее шестимесячной беременности. А для наших младших сестренок она закажет белые платьица.
– Это все?
– Нет. Еще она упрекает меня в том, что я не прислала им список свадебных подарков. Ей хотелось бы заменить мой старый шарф шалью, но она не знает, какой цвет я предпочту.
– Пальто, платья, шали… – закатив глаза, перечислила тетушка Розелина. – Что дальше?
– Дальше пишет папа. Спрашивает, хорошо ли я поладила со своим женихом и его родными, говорит, что ему не терпится увидеть меня под венцом, и просит у меня…
– Просит что? Повтори, я не расслышала.
Офелия молчала. «Я прошу у тебя прощения» – вот что там было написано. Девушка почувствовала, как у нее сжалось горло, защипало в носу, увлажнились глаза. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы более или менее спокойно продолжать чтение.
– В конце – приписка Гектора. Он спрашивает, почему на Полюсе одновременно и ночь, и светит солнце, почему наш город называется Небоград и почему я пишу обо всем и обо всех, кроме Торна. Он посылает мне волчок, который сам оживил и который вертится не переставая. Наверно, это вон тот жужжащий сверточек.
– Твой братец умнее всех остальных, – заключила тетушка Розелина.
И, пока Офелия распечатывала второе письмо, тетушка потихоньку высморкалась, стараясь сдержать слезы. А Офелия, со своей стороны, крепилась, надеясь, что тетушка не заметит ее дрожащие губы.
– Это от крестного, – радостно улыбнувшись, сказала она. – Он пишет, что по первому моему слову готов сесть в дирижабль и прилететь ко мне на Полюс.
Разумеется, Офелия не собиралась обращаться к нему с такой просьбой. Хватит и того, что она подвергает опасности тетушку Розелину, – больше ни один член ее семьи не должен рисковать жизнью. Однако эти несколько слов принесли ей несказанное утешение.
– Третья посылка от него, только он не пишет, что в ней, – видно, хотел сделать мне сюрприз.
Офелия разорвала плотную обертку и обнаружила довольно толстую книгу с иллюстрациями, слегка пахнувшую плесенью. Заголовок на обложке гласил:
«Сказки о предметах и другие истории Анимы
(вольный пересказ притчей древнего мира)»
На титульном листе, сверху, было написано наклонным почерком крестного: «С надеждой, что тебе это пригодится, девочка. Артемида хранит такую же в своей личной коллекции; может быть, это понравится и ее брату?»
Если бы старый архивариус сейчас оказался рядом с Офелией, она бы его расцеловала от всей души.
– Ваш крестный прислал ее очень кстати.
Это сказала Беренильда: дождавшись, когда Офелия прочтет все письма, она подошла к ней в своем пышном платье и протянула приглашение на глянцевой карточке. Стоило Офелии взять карточку, как у нее перед глазами вспыхнул миниатюрный фейерверк – разумеется, иллюзия.
«Вечер-сюрприз!
Монсеньор Фарук приглашает весь Двор
на представление в Оптическом театре “Сплендид”.
Спектакль состоится сегодня, начало ровно в полночь.»
– Весь Двор, – повторила Офелия. – Как вы думаете, я тоже приглашена?
– А вы дочитайте до конца, – посоветовала Беренильда.
Очки Офелии побледнели у нее на носу, когда она увидела программу вечера:
«Первое отделение:
Оптические пантомимы рассказчика
Второе отделение:
Неизданные истории вице-рассказчицы»
– Это что, шутка?
– Если и шутка, то она начнется ровно через час, – невозмутимо заверила ее Беренильда. – А ведь я только что вернулась из Парадиза! И теперь едва успею переодеться.
Театр
Офелия в двадцатый раз перечитала первую строчку «Сказок о предметах и других историй Анимы», так и не поняв ни слова. Болтовня и смешки окружающих отнюдь не помогали ей сосредоточиться. Лифт, спускавшийся с седьмого этажа Башни на шестой, был набит до отказа. С трудом примостившись на диванчике между робронами обеих Валькирий, еще более суровых и молчаливых, чем обычно, Офелия лихорадочно листала книгу, присланную крестным. Какую сказку ей выбрать – эту? Или вот эту? Девушку непрерывно теребили фаворитки, желавшие ей успеха; в их голосах звучала неприкрытая ирония. Беренильде пришлось призвать на помощь все свое дипломатическое искусство, чтобы оградить Офелию от насмешек.
– Ох уж эти клуши! – выругалась тетушка Розелина. – С самого нашего приезда они не удостоили нас ни единым словом, зато теперь, когда нам нужно собраться с мыслями, кудахчут без умолку. А ты перестань дергаться, – велела она, шлепнув Офелию по руке, – успокойся, выбери какую-нибудь одну сказку и прочти ее целиком несколько раз.
Офелия послушно выполнила приказ тетки. Открыв книгу наугад, она попала на историю под названием «Кукла», прочитала ее всю до последней строчки, не запомнила ни слова и вернулась к началу. Она продолжала читать даже тогда, когда решетка лифта отодвинулась, выпустив всех под ослепительное солнце; когда ее провели в толпе придворных по дорожкам Парадиза; когда у нее развязался шнурок ботинка, грозя ей падением, и когда она поднималась по мраморной лестнице, устланной красной ковровой дорожкой.
И оторвалась от книги лишь в тот момент, когда мажордом, деликатно кашлянув у нее над ухом, прошептал:
– Мадемуазель вице-рассказчица, благоволите пройти за мной.
Офелия подняла было глаза, но тут же зажмурилась: она стояла в главном вестибюле театра, чьи белые плиты пола и белые статуи искрились, как снег, под слепящим солнечным светом, лившимся в окна. Вокруг нее толпились придворные с бокалами шампанского и с голубыми песочными часами в руках. Здесь собрался весь цвет высшего общества Небограда. Дамы щеголяли узкими сверкающими платьями и длинными жемчужными ожерельями; мужчины вырядились в белые костюмы с черными бабочками и в канотье[7] с голубыми лентами. Музыкант наигрывал легкую джазовую мелодию на клавесине. Офелия, в своем сиреневом платьице, застегнутом до подбородка, со старым истрепанным шарфом на шее и взлохмаченными волосами, которые забыла уложить в прическу, никогда еще не чувствовала себя такой старомодной.
– Прошу сюда, мадемуазель вице-рассказчица, – терпеливо повторил мажордом и указал ей на низкую дверцу в глубине вестибюля. – По правилам мадемуазель вице-рассказчице следует пройти через артистический вход.
– А монсеньор Фарук здесь?
– Да, монсеньор уже занял свое место. Ему не терпится послушать истории мадемуазель. Простите, мадам, – обратился мажордом к тетушке Розелине, которая вознамерилась пройти следом за Офелией, – публика туда не допускается.
– Что за глупости! – возмутилась старушка. – Это же моя племянница!
– Может быть, но не в «Сплендиде», мадам. Здесь мадемуазель – только вице-рассказчица монсеньора Фарука. Доступ на сцену строго ограничен из соображений безопасности.
– Но послушайте, вы же не думаете, что у меня под платьем спрятана бомба!
– Не волнуйтесь, тетя, все будет хорошо, – заверила ее Офелия, ни минуты не веря в собственные слова. – Постарайтесь найти место поближе к сцене. Если я буду вас видеть, это придаст мне храбрости.
– Ладно, – шепнула тетушка Розелина, сунув расческу в руку племянницы. – Выбери там свободную минутку и приведи в порядок свою гриву.
– А что вы мне посоветуете, мадам? – спросила Офелия, обращаясь к Беренильде.
В улыбке, которой ответила ей красавица-вдова, впервые не было того сладкого притворства, которым она владела, как опытная актриса. Это была слабая, искренняя улыбка на дрожащих губах обеспокоенной матери.
– Постарайтесь быть эффектной, произвести впечатление, – сказала Беренильда, коснувшись щеки Офелии рукой в бархатной перчатке. – Я знаю, вы сможете, вы уже не раз нам это доказали.
Увы, Офелия никак не чувствовала себя «эффектной», когда неуверенно прошла в низкую дверцу, и совсем уж оробела, когда на ее пути встала Кунигунда, грозно ткнув в нее своим длинным багровым ногтем.
– Ну и ну, голубка моя, неужели это весь ваш арсенал? – поинтересовалась она, указав на книгу девушки. – Хочу напомнить, что мое предложение остается в силе: ваши руки в обмен на мои иллюзии. Соглашайтесь, – добавила она воркующим голоском, – и я сегодня же вечером обеспечу вам такие грандиозные эффекты, что они сделают из вас главную рассказчицу Фарука.
– Ваше предложение меня не интересует, – отрезала Офелия.
Кунигунда сокрушенно тряхнула головой, и золотые подвески на ее покрывале зазвенели, словно колокольчики.
– Вы упрямы, как ослица! – бросила она и, нагнувшись к Офелии, прошептала ей на ухо: – Неужели до вас еще не дошла последняя новость? Один из гостей вашего дорогого Арчибальда бесследно пропал в посольской резиденции при самых загадочных обстоятельствах. Подумайте хорошенько: может, вам стоит поменять друзей, голубка моя?
Но Офелия решительно прервала этот разговор, направившись за кулисы. Она знать не знала, что Кунигунда имела в виду, и сейчас это ее волновало меньше всего.
Умирая от страха, с колотящимся сердцем, девушка присела на первый попавшийся стул. И не сразу заметила, что рядом сидит старик, заботливо протирающий платком расписную стеклянную пластину. На его веках чернела татуировка Миражей.
– Добрый вечер, – шепнула она ему. – Меня зовут Офелия. А вы, наверно, господин Эрик, главный рассказчик?
Старик неторопливо развернулся на стуле и взглянул на Офелию. Для своего возраста он был еще вполне крепок и мускулист. Его волосы и борода, окрашенные в голубой цвет, сплетались в длинную, почти до пола, косу. Какое-то мгновение он удивленно смотрел на голову Офелии – видимо, на ее растрепанную шевелюру, – а потом, насупив брови, также окрашенные голубым, ответил рокочущим басом:
– Надеюсь, вы очень вдохновенная рассказчица, мадемуазель. Ибо что касается меня, я приложу все усилия к тому, чтобы наши имена никогда больше не фигурировали вместе на пригласительных билетах.
С этими словами он взял в одну руку коробку со стеклянными пластинами, в другую – «волшебный фонарь»[8] и направился в дальний конец закулисья.
Офелия осталась одна, если не считать ее верного спутника – взволнованного шарфа, и тут у нее затряслись коленки. Она была совершенно не готова к выступлению, начисто забыв половину истории о кукле, но чувствовала, что просто сойдет с ума, если еще хоть раз перечитает ее. Ей вспомнилась головная боль, испытанная в ту минуту, когда Фарук удостоил девушку взглядом на эстраде Парадиза. Интересно, что же бывает с людьми, вызвавшими его разочарование? И что ждет Офелию в случае неудачи: дадут ли ей второй шанс, или все ее будущее окажется под угрозой?
Она провела расческой тетушки Розелины по своим густым волосам, лишь бы чем-то занять руки, но от расчески сразу же отломился один зубец.
– Выпейте это!
Офелия недоуменно воззрилась на стакан, появившийся перед самым ее носом. Его держал Арчибальд, со своей неотразимой улыбкой.
– Напрасно беспокоились, – буркнула девушка, отвернувшись.
Вообще-то у нее пересохло горло, но Беренильда так долго перечисляла ей все виды ядов, имевших хождение при дворе, что Офелия усвоила главное: никогда ничего не пить из чужих рук. А посла девушка почти не знала, хотя провела достаточно много времени в Лунном Свете.
– Клянусь вам, что это просто вода, – сказал он вкрадчиво. – Смотрите, я отпиваю из стакана.
И он подтвердил свои слова действием, нарочито громко втянув в себя воду, после чего снова протянул стакан Офелии. На сей раз она его приняла, но по-прежнему упорно не смотрела на Арчибальда.
– Что вы здесь делаете? – холодно спросила она. – Публике запрещен вход за кулисы.
Арчибальд развернул стул, на котором только что сидел старый Эрик, и сел на него задом наперед, опершись локтями на спинку.
– Не зря же я состою в ранге посла! Именно поэтому я вхож почти во все двери. И, кроме того, мне кажется, вы должны быть в курсе…
– В курсе чего?
Арчибальд взял небольшое зеркало, прислоненное к стене, стер с него рукавом пыль и театральным жестом протянул Офелии. После приезда в Гинекей девушке ни разу не довелось летать сквозь зеркала, но сейчас ей безумно захотелось нырнуть в это, протянутое ей Арчибальдом, – нырнуть и никогда больше не возвращаться назад.
Ее голову украшала пара больших ослиных ушей.
Она попыталась сорвать их с макушки, но ее рука прошла сквозь них, как сквозь дым. Ну разумеется, очередная иллюзия. «Вы упрямы как ослица», – сказала ей Кунигунда. Одни только Миражи умели претворять свои слова в такие вот видения.
Арчибальд пристально разглядывал Офелию, судорожно сжимавшую в руке стакан.
– Вы у меня вызываете непонятное любопытство, невеста Торна. Это какое-то новое чувство, я такого еще никогда не испытывал.
Он наклонился вперед вместе со стулом и вытянул шею, стараясь поймать взгляд Офелии. При слабеньком огоньке свечи она успела разглядеть его вкрадчивую улыбку, большие небесно-голубые глаза и всклокоченные белокурые волосы, но тут же резко отвернулась, заслонив рукой свои очки.
– Мне почудилось, или вы и вправду боитесь смотреть на меня? – прыснув со смеху, осведомился Арчибальд.
– Я не знаю, какими способами вы очаровываете здешних дам, но у меня нет никакого желания попасть в их число. Особенно нынче вечером.
Со времени происшествия в Парадизе тетушка Розелина густо краснела при любом упоминании об Арчибальде. Офелия не раз пыталась выяснить, в чем дело, но та всякий раз уклонялась от объяснений.
– Здесь не очень-то удобно обсуждать такие вещи, – благодушно заметил Арчибальд.
– А я вообще ничего не желаю обсуждать. Вы меня отвлекаете.
Арчибальд с ловкостью жонглера подхватил на лету стакан, который выронила Офелия.
– Вот именно, отвлекаю. Отвлекаю от вашего страха. Жаль, что я могу вас отвлечь только беседой, и ничем больше, – вздохнул он. Затем поставил стакан на ближайшую консоль, подцепил свой цилиндр, нахлобучил его и, прихлопнув сверху, опустил до самого носа. – Ну, вот теперь вы можете не бояться моего взгляда.
Он выглядел так забавно, со своими шутовскими манерами и пучками волос, торчавшими из-под дырявого цилиндра, что Офелия невольно улыбнулась.
– Ну побудьте же хоть минуту серьезным, господин посол. Зачем вы сюда пожаловали? Ведь не только для того, чтобы принести мне стакан воды?
Арчибальд опустил подбородок на руки, скрещенные на спинке стула. Теперь из-под полей цилиндра была видна лишь его широкая улыбка.
– Я ведь уже признался вам, невеста Торна: из любопытства. Или я должен напомнить, что вы официально признали меня своим другом? Я с самого начала наблюдал за вами, вначале не очень регулярно – так, время от времени, желая убедиться, что вам не грозит смертельная опасность, ну а потом… потом я вошел во вкус. Ваша работа над дикцией, ваши неуклюжие ухватки, ваши анимистские привычки, ваша стойкость в любых испытаниях и даже ваша тетушка – все эти части вашего повседневного существования мне очень симпатичны. А уж от недавнего чтения вашей корреспонденции у меня прямо-таки сердце защемило.
Офелия пришла в изумление, но не от слов Арчибальда, а от собственной глупости. Валькирии! Как она могла упустить из вида, что эти старухи связаны с каждым членом Паутины, включая Арчибальда?! Все это время Офелия разговаривала, ела и спала на виду у целой толпы. Девушка так расстроилась, что почти забыла о зрительном зале, где все громче гомонили придворные, занимавшие свои места.
– Но это же очень нескромно!
– Почему? – удивленно спросил Арчибальд из-под цилиндра.
– А вас разве не смущает тот факт, что вы никогда не остаетесь наедине с собой и разделяете все увиденное, все сделанное вами с остальными членами вашей семьи?
Арчибальд беззастенчиво ухмыльнулся, все так же вслепую раскачиваясь на стуле.
– Таким способом мы экономим на телефонных разговорах. Но я развею ваше заблуждение, невеста Торна. Вам, вероятно, кажется, что даже в настоящий момент вся Паутина жадно слушает наш разговор? Нет, все происходит несколько иначе… как бы вам объяснить… Ага, знаю! Представьте себе, что вы и вся ваша семья сидите в одной комнате, и каждый из вас занят своим делом, отчего там стоит неумолчный шум и неразбериха, понимаете? И если вам захочется узнать, что делает в этот момент ваша матушка или сестра, вам придется повернуть голову и присмотреться. Но тогда вы не сможете проследить за другими членами семьи. Вот примерно нечто подобное и происходит у нас в Паутине!
– Но монсеньор Фарук… – прошептала Офелия, пораженная неожиданной мыслью. – Разве он не обладает всеми способностями своих потомков? Я хочу сказать… разве он не может слушать все ваши разговоры? А что, если он сейчас слышит нас с вами?
– Его способности? Да они слова доброго не стоят, – презрительно бросил Арчибальд. – Он не способен уследить даже за самой невинной беседой. Поверьте мне, я уже побывал на множестве других ковчегов и нигде еще не встретил Духа Семьи, так мало достойного собственной власти.
Что ж, если нынешнее выступление Офелии грозило ей провалом, она, по крайней мере, узнала кое-что новое, хотя это было слабое утешение. И она, внезапно решившись, сказала:
– Я получила анонимное письмо.
– Какого рода письмо?
– Угрожающее. Я думаю, это связано с Книгой Фарука.
– Что ж, у нас тут угрозы в моде. Держитесь поближе к Валькириям.
Нахлобученный цилиндр скрывал от Офелии взгляд Арчибальда, но она могла бы поклясться, что он весь напрягся на своем стуле, хотя и продолжал улыбаться. И тут девушке вспомнилось то, что шепнула ей Кунигунда.
– А правда ли то, о чем сейчас говорят? Что вы… гм… лишились одного из своих гостей?
– Я не способен лгать, – сказал Арчибальд. – Так что позвольте мне не отвечать на этот вопрос.
Послышались три удара жезла, возвестивших о начале представления; гомон в зрительном зале постепенно утих.
– Монсеньор! Дамы и господа! Настала полночь! – объявил торжественный голос. – Спектакль начинается!
Внезапно театр погрузился в непроницаемую тьму. Один только слабый огонек свечки на консоли рядом с Арчибальдом позволял различать контуры предметов за кулисами.
Офелия затаила дыхание, услышав бас старого Эрика, провозгласившего под звуки аккордеона:
– Монсеньор, сегодня вы узнаете о том, как один кривой бродяга изменил судьбу трех героев!
В его голосе по-прежнему звучало рокочущее «р», но тон разительно отличался от того, которым он угрожал Офелии. Теперь это был голос талантливого рассказчика: внушительный, звучный, завораживающий, он располагал к себе с первого же слова. Слушая его, Офелия охотно выпила бы второй стакан воды, чтобы прочистить собственное горло. Встав со стула, она на цыпочках подошла к театральному занавесу и увидела в узкую щелку между черными полотнищами кусочек сцены.
То, что предстало ее взгляду, ясно доказывало, как был прав старый Эрик. Идея объединить в одном спектакле его и ее рассказы была в чистом виде оскорблением этой профессии.
Огромный белый экран на сцене скрывал от девушки бльшую часть зала. Эрик расхаживал перед экраном, виртуозно игря на аккордеоне и продолжая свое повествование, а яркий луч стоявшего неподалеку «волшебного фонаря» посылал со стеклянной пластины на экран иллюзорную анимацию. Высокий герой в плаще пробирался в пещеру, где карлик ковал меч. Офелия, затаив дыхание, восхищенно отмечала всё новые и новые невероятно правдоподобные детали: искры, вылетающие из-под молота малютки-кузнеца, радужные блики на ледяных стенах грота, колыхание плаща одноглазого бродяги. Трудно было поверить, что все это лишь плоское, двумерное изображение.
Девушка попыталась разглядеть ту часть зрителей, которых не заслонял экран. То, что она увидела в полутемном зале, привело ее в полное недоумение. Ни один из придворных не смотрел на сцену. Люди, сидевшие сзади, аплодировали, восклицали и смеялись лишь в тех случаях, когда аплодировали, восклицали и смеялись в первых рядах. Это напоминало круги на воде, расходившиеся от брошенного камня, и эпицентром такого странного явления был, несомненно, Фарук, сидевший в первом ряду. Офелия не видела его из-за экрана, но была уверена, что он находится именно там. Все происходило в точности как на Весенней опере: публика зевала, когда зевал Фарук, и аплодировала, когда он аплодировал.
Офелия зачарованно наблюдала, как старый Эрик меняет свои пластины с иллюзиями, не прерывая при этом игры на аккордеоне и своей героической эпопеи, где сражались монстры и гиганты, где мертвецы и живые встречались в единой мрачной фантасмагории, где герои в бесконечной череде волнующих эпизодов мстили за поруганную честь, за отвергнутую любовь и за убитых друзей.
Теперь Офелия понимала, как убого она будет выглядеть на этом фоне со своей сказочкой о кукле и вдобавок с ослиными ушами.
– Он великолепен, – прошептала девушка, вернувшись к своему стулу. – Просто великолепен!
– Ну разумеется, это же главный придворный рассказчик, – со смехом ответил Арчибальд, – а вы чего ожидали?
Он по-прежнему сидел верхом на стуле, в цилиндре до самого носа, но теперь уже не казался Офелии шутом. Она покосилась на обложку своих «Сказок о предметах и других историй Анимы» так, словно все еще уповала на чудо, и призналась:
– Мне никогда в жизни не было так страшно, как сейчас. Разве я могу сравниться с господином Эриком?!
– Да, вы правы, – ответил Арчибальд со свойственной ему откровенностью.
– Оставьте меня одну, господин посол! – взмолилась Офелия. – Пожалуйста, прошу вас!
Арчибальд встал, так и не приподняв цилиндр, потом наклонился к Офелии и прошептал с широкой, как у огородного пугала, улыбкой:
– Да, вы не сможете сравниться с Эриком. Но вы должны отличиться от него.
Офелия смотрела, как Арчибальд ощупью, с протянутыми руками, пробирается к выходу: ни дать ни взять чучело в дурацкой шляпе.
Кукла
– Отличиться, – повторила Офелия, ласково поглаживая надпись крестного на титульной странице книги. После ухода Арчибальда девушка мысленно составила список всех различий между собой и старым Эриком – увы, ни одно из них не свидетельствовало в ее пользу. История о кукле была далеко не такой увлекательной, а голос рассказчицы – далеко не таким завораживающим, как у него; кроме того, она не умела играть на аккордеоне и пользоваться «волшебным фонарем».
А вдобавок (спасибо Кунигунде) ее голову украшали ослиные уши.
Услышав громкие аплодисменты, Офелия почувствовала, как у нее скрутило внутренности. Сколько же пластин Эрику осталось показать? И словно в ответ на этот немой вопрос, из-за кулис выглянул мажордом:
– Через десять минут очередь мадемуазель!
Офелия обвела свой закуток паническим взглядом в надежде отыскать хоть что-то, способное ее подбодрить. На ближайшей консоли она увидела только свечку, пустой стакан и несколько газет – вероятно, старый Эрик заворачивал в них свои пластинки. Офелия жадно схватила одну из них. Это был номер «Nibelungen», вышедший несколько недель назад:
«Внимание: тараканы!
Они вездесущи. Они проникают повсюду: в наши жилища, в нашу жизнь, в самое сердце нашей власти. Они могут принимать человеческий облик. Кто такой наш суперинтендант? Бастард. Кто такая его тетка? Представительница жалкого клана, близкого к исчезновению. И вот теперь еще одна такая особь – безграмотная девица с Анимы – проникла в святая святых, добившись представления ко Двору! Не доверяйте ее невинному виду – эта интриганка вполне способна усыпить вашу бдительность и, улучив подходящий момент, прочитать своими цепкими ручонками ваши вещи. Запомните, дорогие читатели: чужаки подобны тараканам. Впустите к себе хоть одного, и вскоре они заполонят весь дом. Но мало того, эти вредоносные твари вознамерились добиться равенства с нами! Неужто они забыли ошибки своих собственных родичей?! Так давайте же сплотимся и будем держать тараканов подальше от нашего сияющего Небограда!»
К статье была приложена карикатура на Торна. Художник бессовестно утрировал худобу его ног, длину носа и горькую линию рта. Подпись гласила:
«Напоминаем, что мать господина интенданта, ныне одна из Отверженных, еще недавно считалась самой гнусной из заговорщиц. Видно, яблочко от яблони недалеко падает: какова мамаша, таков и сынок».
Офелия яростно изорвала газету в клочья. Она была так возмущена, что начисто забыла о страхе. «Жалкий клан, бастард, вредоносные твари»… да по какому праву в этой газетенке смеют так охаивать людей?! Офелия ничего не знала об Отверженных, она никогда их не встречала, но хорошо помнила слова Беренильды, объяснявшей ей устройство здешнего мира: «Одни кланы пользуются милостями нашего Духа – Фарука, другие их уже лишены, а третьи и вовсе никогда не были их удостоены». Офелии и самой довелось увидеть, как легко лишиться милостей Фарука и как легко их добиться.
Значит, Фарук желает послушать какую-нибудь историю? Хорошо же, он ее услышит.
– Мадемуазель вице-рассказчица! Кхе… кхе… Мадемуазель вице-рассказчица! – повторял мажордом.
– Что, уже? Иду!
Зажав под мышкой книгу крестного, Офелия шагнула в проем между черными занавесями и… столкнулась со старым Эриком, несшим свой «волшебный фонарь» и аккордеон. Его длинная голубая коса взмокла от пота.
– Ваш чер-р-ред, – презрительно бросил он, форсируя свое «р».
Офелия вышла на авансцену, и ее страх бесследно испарился. Как ни странно, она больше вообще ничего не чувствовала, словно все эмоции остались за кулисами. Белый экран убрали, и теперь девушка могла оглядеть целый зал, от партера до балконов. Интересно, присутствовал ли здесь автор того письма с угрозами?
Выход Офелии был встречен возмущенным перешептыванием, несомненно, вызванным ее ослиными ушами. Появление девушки приветствовал аплодисментами только один человек: Офелия его не видела, но знала, что это хлопает тетушка Розелина, игнорируя многозначительные покашливания окружающих. Больше никто не осмелился хоть как-то выразить рассказчице свою симпатию – все ждали реакции Фарука.
«Они хотят внушить ему, что это он кукловод, – подумала Офелия. – А он всего лишь их марионетка».
Девушка подошла к краю сцены. Как она и предполагала, Фарук сидел в первом ряду. Хотя слово «сидел» было не совсем точным: он скорее лежал на шести стульях сразу. Голова властителя покоилась на коленях у Беренильды, которая с материнской нежностью гладила его волосы. Глаза Фарука были прикрыты, словно он дремал, большая белая рука вяло держала стакан с молоком, грозившим вот-вот выплеснуться на пол. Другие фаворитки примостились как попало к его гигантскому телу, так что он выглядел идолом, усыпанным бриллиантами. Кроме Беренильды, которая подбодряла Офелию, неслышно шевеля губами, все остальные смотрели на нее с презрением.
«Отличиться…»
Офелия опустилась на колени, задула несколько свечей на рампе и под негодующий ропот публики неловко уселась на край сцены, свесив ноги, как на качелях. Фарук – вот кто был единственным ее зрителем, и она хотела быть как можно ближе к нему.
– Добрый вечер, – сказала девушка так громко, как только позволял ее слабый голос. – Я принесла с собой сборник сказок Анимы, который недавно получила по почте, и успела прочесть только одну из них, поэтому мой рассказ будет коротким и не очень точно соответствующим оригиналу. Заранее прошу меня за это извинить.
Офелия устремила пристальный взгляд на колени Беренильды, вернее, на зрителя в первом ряду, на его сонное лицо, на слегка приподнявшиеся веки, под которыми блеснула едва заметная искорка – свидетельство того, что ее слушают, – и начала свою историю:
– У одной девочки жила-была кукла – самая обыкновенная кукла, каких много на Аниме. Она открывала и закрывала глаза, поднимала руки или вертела головой по желанию своей хозяйки.
Из последних рядов, где было совсем темно, какая-то зрительница крикнула: «Громче!»
– Как и многие игрушки на Аниме, эта кукла с течением времени стала проявлять свой собственный характер. Она закрывала глаза, когда хотела, чтобы ее оставили в покое. Она махала ручками, когда ее платьице пачкалось. Она мотала головой, когда была с чем-то не согласна. И даже научилась самостоятельно ходить на своих шарнирных ногах.
– Громче! – донеслось из другого конца зала.
– Но в один прекрасный день кукле надоело быть куклой. Ей стало неуютно на своей полке. Она больше не желала быть игрушкой девочки. У нее появилась мечта. Ее собственная мечта. Она захотела стать актрисой.
– Громче! – закричали хором многие зрители, ободренные молчанием Фарука.
– И вот однажды ночью кукла спрыгнула со своей полки и ушла из комнаты, ушла из дому. И побрела по дороге куда глаза глядят на своих шарнирных ногах. Она мечтала только об одном: стать настоящей актрисой. И спустя какое-то время ей встретился бродячий театр марионеток.
Теперь крики «Громче!» неслись со всех концов зала, так что Офелия едва слышала собственный голос. В довершение этой суматохи тетушка Розелина встала со своего места в середине партера и начала бурно аплодировать.
Но Офелия твердо решила, что не позволит себя сбить: она еще не донесла послание искорке в глазах Фарука.
– Владельцы театра ужасно обрадовались: они уже предвкушали роскошное представление, которое даст такая умная кукла, и богатую выручку. Они вовсю льстили кукле, убеждали ее, что она прирожденная актриса и что они помогут ей осуществить мечту. И кукла поверила им. Ей было невдомек, что именно сейчас она стала обыкновенной марионеткой в чужих руках.
Офелия замолчала. Она редко произносила такой длинный монолог и безумно устала. Теперь уже весь зал кричал: «Громче!»
Фаворитки, льнувшие к Фаруку, присоединились к этому хору. Беренильде уже не удавалось скрывать под улыбкой смятение. И когда Офелия увидела, как погасла искорка под упавшими, точно занавес, веками Фарука, она поняла, что проиграла эту битву.
«Громче! Громче! Громче!»
Но тут случилось два происшествия. Сначала фаворитки в первом ряду посыпались на пол, как бриллиантовый дождь. Затем над головами зрителей пролетел стакан, забрызгав молоком орущие лица в задних рядах. И все это произошло так быстро, что Офелия не сразу поняла, что именно случилось.
Фарук стоял во весь рост, возвышаясь над зрителями, как гигантский монумент. Офелия видела со сцены только спину в длиннейшей царственной мантии, чей белый мех был неотличим от белоснежных волос Духа Семьи. Она и представить себе не могла, что Фарук способен так быстро двигаться. И, услышав громовые раскаты его голоса, порадовалась, что не сидит в зале:
– Посмейте только еще раз прервать ее, и я…
Фаруку не понадобилось продолжать: мертвая тишина, мгновенно воцарившаяся в театре, была прямо-таки оглушительной. Обрызганные молоком зрители даже не смели отряхнуться.
Голова Фарука с какой-то завораживающей медлительностью повернулась к сцене, при том что его тело оставалось в прежней позиции, спиной к ней. Одному лишь Духу Семьи были под силу такие повороты, при которых обычный человек сломал бы себе шею. Когда Офелия полностью увидела лицо Фарука, она нашла его таким же бесстрастным, как обычно. Но едва его взгляд остановился на Офелии, как девушке показалось, что ей в голову ударила молния.
– Что же случилось с куклой?
Офелию так поразила реакция Фарука, что она напрочь забыла продолжение истории. Все эмоции, оставленные за кулисами, разом нахлынули на нее. Она испытала изумление, смешанное со страхом и лихорадочной дрожью. Шарф, напуганный не меньше хозяйки, почти душил ее, судорожно обвившись вокруг шеи.
Читать бесплатно другие книги:
