Инсайдер Вуд Алекс

Бемиш даже раскрыл рот от такой наглости террористов. «Ой, я влип!» – мелькнуло в голове.

– Заложников она тоже не захватывала, – взорвался Северин, – а? Вообще святые люди!

– Это правда, что заключенный при строительстве Ассалаха секретный военный договор предусматривал создание на космодроме военной базы, включая доставку и хранение боеголовок типа «кассиопея»?

– Чудовищная ложь, – сказал посол.

– Как вы тогда объясните найденные на складах боеголовки?

– В настоящее время мы выясняем, каким путем террористы сумели похитить данные боеголовки с одной из наших военно-космических баз и переправить их на склад.

– Вы хотите сказать, что с наших баз украли двенадцать боеголовок так, что никто и не заметил, и что вор не нашел ничего лучшего, как спрятать их на складе, который могли открыть только два человека в Галактике?

– Мы выясняем, как это произошло.

– Скажите, пожалуйста, не подтверждает ли факт вызова войск Федерации существование секретного военного договора?

– Нет.

* * *

Киссур сдержал слово. Сразу после окончания пресс-конференции журналисты стали снимать отправляющиеся в путь автобусы и монорельсовые поезда. Заложники плакали, но вели себя необыкновенно смирно. Боевики орали, что будут стрелять в любого, кто полезет в автобус поперек очереди, и поперек очереди никто не лез.

С одним из автобусов уехали пять сотрудников «Леннфельдт и Тревис» и слегка поцарапанный, кусающий губы Рональд Тревис. Журналисты подкараулили его на выходе из автобуса, он закрыл лицо руками, шмыгнул во флайер и улетел в Равадан, откуда спустя два часа отбыл на Землю, где и стал абсолютно недоступен. Пресса, желающая расспросить короля внебиржевого рынка об участии его фирмы в финансировании самой скандальной стройки столетия, осталась ни с чем и была вынуждена вариться в собственном соку комментариев. Излишней благосклонностью эти комментарии не отличались.

К вечеру от перрона отошел последний поезд с заложниками-пассажирами. На космодроме оставалось около восьмидесяти человек из персонала, чье присутствие было необходимо для функционирования систем жизнеобеспечения космодрома, пятьсот вооруженных боевиков и несколько тысяч вейских крестьян-сектантов.

* * *

Силы одиннадцатой десантной дивизии заканчивали высадку. Большегрузные флайеры с ревом приземлялись на поля прямо за усадьбой президента Ассалаха, и из брюха их выползали плавающие танки и выскакивали крепкие парни в защитной форме из бронеткани.

Бемиш сошел вниз, туда, где два вчерашних безопасника приветствовали маленького, крепкого, как шарикоподшипник, полковника Рогова – командира соединения.

– Надеюсь, – сказал полковник Бемишу, – что вы поможете нам консультациями. Насколько я понимаю, вы строили этот космодром и должны знать, как проникнуть в здания.

– Да, – кивнул Бемиш, – я уже об этом думал. У нас есть место, где вентиляционные ходы монорельсовой станции практически соприкасаются с чередой подземных пустот, в которые можно без особого труда проникнуть километрах в трех отсюда. Мы были вынуждены при строительстве укреплять их.

– Это звучит неплохо, – сказал полковник.

– К сожалению, – продолжал Бемиш, – моим ближайшим помощником являлся человек по имени Ашиник, который сейчас стоит во главе террористов, и он прекрасно помнит эту историю с пустотами.

Один из контрразведчиков громко выругался.

– А газы? – спросил полковник.

– Вынужден вас разочаровать. Возможность газовой атаки, а точнее, взрыва или повреждения каких-либо выделяющих токсины ракетных элементов была предусмотрена при строительстве. Система слежения автоматически включает тревогу, изолирует помещения и начинает очистку воздуха.

Полковник покусал губы.

– Я не военный, – сказал Бемиш, – но думаю, что если вы хотите выбить террористов из космодрома, то у вас нет другого выхода, как въехать туда на танках и стрелять во все, что стреляет или сдается.

– Похоже, что вы думаете правильно, – сказал полковник.

– Какие при этом будут потери? – спросил посол.

– Ну, не думаю, что эта ваша партия народной свободы будет хорошо драться. В конце концов, это просто гражданское население…

Бемиш внезапно разозлился самоуверенности военного.

– Это сектанты не умеют драться. А аломов я на вашем месте не торопился бы причислять к гражданскому населению…

– Аломов?!

Бемиш в удивлении взглянул на него.

– Аломов Киссура. Это горный народ, из которого… постойте, вам что, не сказали, как был захвачен Ассалах?

– Нет, – сказал командир, – подробностей я не знаю. В приказе говорилось, что речь идет о бунте сектантов-вейцев, которые победили на выборах.

– Ну, в общем, так оно и есть, – пожал плечами посол, – основная масса людей на космодроме – сектанты.

– Значит, космодром захвачен аломами, а не коренными жителями империи, – с каким-то неестественным спокойствием уточнил полковник.

– Вам-то какая разница? – с досадой закричал посол.

Бемиш вздрогнул:

– Простите, полковник, откуда вы знаете о различиях между вейцами и аломами?

– Да, – сказал полковник Рогов, – какая разница? Мы выполняем приказ.

Когда Бемиш, кончив разъяснять полковнику обстоятельства на космодроме, вышел в сад, было уже совсем темно.

Бемиш никогда не сталкивался с армией Федерации, хотя и завел за последние месяцы знакомство с ее спецслужбами, и полковник Рогов Бемишу понравился: он полагал, что военные много глупее. Одно обстоятельство поразило его. В Галактике десятки населенных планет. Вея – на задворках цивилизованного мира. Откуда полковник федеральных войск знает о вражде между вейцами и не раз покорявшими их горцами? Давно ли в военных академиях пооткрывали курсы галактической этнографии? Даже ему, Бемишу, потребовалось немало времени, чтобы осознать, как глубока пропасть между теми, кого сторонние наблюдатели считают единой расой, между «народом империи» и «варварами с гор».

Бемиш стоял и смотрел на ночь, шевелящуюся людьми. Где-то жалобно, как кошка, которой наступили на хвост, взвизгнул мотор, и треск цикад мешался с шорохом далеких силовых установок. Все. Завтра эта дивизия всей своей силой навалится на стройку – ту стройку, которой он посвятил два года жизни и в которую он вложил душу. Они искрошат танками подъездные пути, разворотят в пыль здания и терминалы, и сумасшедшие сектанты выйдут навстречу танкам с заклинаниями и молитвами, убежденные, что вся эта техника – суть дьявольский морок и что вожди их сейчас, поднявшись на воздух, превратят боевые машины бесов в листки бумаги и гранатометы – в бобовые зернышки…

Завтра Киссур умрет. Потому что даже если его не размажет по полу прямым попаданием термического снаряда, не настигнет луч веерника, не накроет взрывная волна, – он все равно покончит с собой. Потому что всегда Киссур жил так, словно он давно уже умер. Никогда Киссур не попадется живым в руки десантников, вызванных Шавашем.

И тут, совсем рядом, слева от Бемиша, кто-то сказал по-аломски:

– Дай закурить.

Бемиш в ошеломлении обернулся.

Один из солдат Федерации, сидевших у костра, молча перебросил другому пачку сигарет.

Бемиш подбежал к солдату. То т щелкал зажигалкой, но при виде человека в штатском поспешно встал и вытянулся.

– Что ты только что сказал? – спросил Бемиш.

– Попросил покурить, сэр, – теперь солдат говорил по-английски. Со странным, но хорошо знакомым акцентом.

Бемиша пронзила ужасная догадка.

– Ты – алом? – резко спросил он по-аломски. Солдат молчал.

– Ты – алом?

– Солдатам Федерации запрещено разговаривать на чужих языках, сэр, – ответил рядовой.

– К черту запрещено! Как тебя зовут?

– Хайна, сэр.

Хайна, «волк», одно из самых распространенных имен среди воинских родов страны гор.

– Чьим вассалом был твой отец?

– Рода Сарваков, сэр.

Рода Сарваков! А Сарваки были вассалами Белых Кречетов, рода, к которому принадлежал Киссур!

– И много в дивизии аломов? – спросил Бемиш, стараясь унять дрожь в голосе.

– Не могу знать, сэр. Мы солдаты Федерации и давали клятву служить Федерации. Аломы не нарушают клятв.

Бемиш помолчал. Десять солдат, сидевших вокруг костра, глядели на него с любопытством. Почти у всех были белокурые или рыжеватые волосы, широкие глаза и словно взлетающие кверху уголки бровей…

– Сколько вы получаете по контракту? – вдруг спросил Бемиш.

– Триста денаров в год, сэр, – сказал Хайна.

Триста денаров в год! Минимальное пособие по безработице для гражданина Федерации составляло тысячу сто двенадцать денаров!

Бемиш повернулся и пошел разыскивать полковника. Теперь он знал, откуда тому было известно о разнице между варварами с гор и коренными жителями империи.

* * *

Бемиш нашел Рогова в гостиной. Полковник и несколько его офицеров внимательно смотрели запись дневного репортажа. Полковника интересовало не содержание репортажа, а расположение ангаров, складов и шахт. Офицеры смотрели репортаж третий раз, выключив звук, и по их лицам трудно было заключить, что они думали, просмотрев репортаж первый раз.

– Полковник! Сколько в дивизии аломов?

Полковник и офицеры, как один, обернулись. Среди офицеров аломов было только трое. Или нет – двое. Третий был, пожалуй, полукровка, что-то вроде помеси датчанина с вьетнамцем…

– Никто не ведет такого учета, – спокойно сказал полковник – так, как будто давно уже ждал этого вопроса, – но думаю, процентов восемьдесят – восемьдесят пять.

– Восемьдесят?! Откуда?

Полковник усмехнулся. Двое белокурых офицеров с характерным изломом чуть приподнятых бровей переглянулись друг с другом и вышли из гостиной.

– Господин Бемиш, вы когда-нибудь служили в армии?

– Нет.

– А почему?

– Потому что… – Бемиш осекся. Во второй день их знакомства Киссур спросил его, почему он не служил в армии, и Бемиш помнил, что он тогда ответил.

А полковник улыбнулся, словно догадываясь о том, что тогда ответил Бемиш, и сказал:

– Большая часть полноправного населения Федерации разделяет ваше отношение к армии, господин Бемиш. А ассигнования на вооруженные силы составляют около пяти процентов от ассигнований на здравоохранение.

– И вы набираете в войска аломов!

– Мы набираем по контракту любых людей, которые согласятся служить в армии.

Тут Бемиш оглянулся и заметил, что в гостиную вошли двое человек, привлеченные спором: посол Земли, господин Северин, и глава Антикризисного комитета, господин Шаваш.

– Но триста денаров! Это вчетверо меньше пособия по безработице!

– Пособие по безработице выдается гражданам Федерации. Аломы ими не являются. Вы прекрасно знаете, что в своих горах они обречены на куда большую бедность. Века им внушали, что война – единственное занятие, достойное мужчины. Что дело мужчины – убивать. Что смерть – это путь к славе. Они счастливы попасть в войска Федерации. Те, кто проходит наши конкурсные комиссии, расматривают это как билет в рай. Они знают, что после десяти лет службы получат права гражданства. Кстати, получив их, они не оставляют службу. Они так же счастливы держать в руках оружие, как другие счастливы, держа в руках деньги или женщину… Гд е вы еще найдете таких воинов? Если гражданин Федерации родился в семье из среднего класса, он окончит колледж и будет делать деньги, если он родился на помойке, он будет получать пособие и жрать галлюциногены…

– Но триста денаров!

– А сколько мы можем им платить? Военные ассигнования составляют полпроцента от ВВП!

Посол в ошеломлении слушал их разговор. Судя по всему, он тоже не имел понятия, кто именно охраняет космические границы его великой родины. Вероятно, эта тема была щекотливой и непопулярной. Военное командование не спешило заявлять, что его войска состоят на восемьдесят процентов из варваров-иностранцев и что крепким, здоровым парням с отменными мускулами и неглупыми головами платят втрое меньше, чем пропитанному наркотиками потомственному безработному.

– Итак, ваши солдаты счастливы? – с некоторой иронией спросил Бемиш.

– Очень, господин бизнесмен! Они росли вне рекламы, прав человека, кредитных карточек и шлюх. Их учили, что бой – это дорога к богу! Когда истекает срок их контракта, они продлевают его снова и снова!

– А куда им еще идти? – спросил Бемиш, – в инвестиционную компанию? Вы же их не учите ничему, кроме как убивать. Они чужие в нашем мире…

– Они любят армию! И они получают в ней в двадцать раз больше, чем в своих горах!

– Полагаю, что они любят армию в первый год, полковник. Они любят армию, когда они приходят из горной хижины, где у их отца было две овцы и где они спали на глиняном полу по десять человек в комнате, в казарму, где у них своя койка, где их сытно кормят и где стоит трехмерка, которую они видят первый раз в жизни. Но проходит полгода или год, и они смотрят трехмерку и учат наш язык, и они начинают понимать, что страна, которая наняла их в свои войска, платит своим солдатам в четыре раза меньше, чем своим безработным. Они начинают понимать, что триста денаров – этого хватит, чтобы купить ферму в горах, но этого недостаточно, чтобы каждый вечер позволить себе банку пива в баре в полукилометре от части… И они начинают сравнивать свою отдельную койку не с глиняной хижиной, а с коттеджами, мимо которых они едут на учения. И они начинают думать, что это несправедливо, что люди храбрые и сильные сидят в казармах за триста денаров в год, а слабаки и слюнтяи сидят в советах директоров компаний. Так?

Полковник молчал.

– Вы знаете, как погибла предыдущая династия Веи?

– Да. Аломы завоевали империю.

– Ваши подчиненные неверно информировали вас, полковник. Люди империи были богаты и ленивы. Они не любили воевать, и власти вербовали войска исключительно из любивших войну варваров. Аломы не завоевали империю. Они служили в ее войсках и стали ее хозяевами, когда других войск не осталось.

– Как вам не совестно, Бемиш, – всполошился посол, – об этом и речи нет! Здесь совершенно другая технология, в конце концов, это всего лишь десантники!

Сбоку от Бемиша раздался не то писк, не то стон. Иномирец оглянулся: Шаваш, председатель Антикризисного комитета, чиновник, который пригласил войска Федерации в Ассалах, чтобы расправиться со своими недругами, закрыв руками лицо, медленно сползал по дверному косяку на пол. Послышался треск разрываемой ткани – это шелковая куртка Шаваша зацепилась за бронзовое навершие, куртка разорвалась, и чиновник окончательно свалился вниз, потеряв сознание.

* * *

Бемиш переступил через своего партнера по большинству самых скандальных сделок империи и вышел наружу. Над садом горели фонари и звезды, и все так же ритмично, как и час назад, где-то взревывал двигатель бронетранспортера, что-то не так было в двигателе, и все так же копошилась в темноте армия. Теперь, однако, было непонятно, чья эта армия. Ведь добрая половина этих людей – вассалы Белых Кречетов, а вассальная клятва стоит не меньше воинской присяги! Да еще вдобавок никто не скажет, что Белые Кречеты отправляли их в бой за триста денаров, а сами сидели и богатели, считая, что война – дело тех, кто не умеет делать деньги на бирже. Что-что, а у аломов, когда войско шло в бой, Белые Кречеты шли впереди войска.

Кто-то шевельнулся сзади. Бемиш скосил глаза и увидел полковника Рогова. Они, не сговариваясь, медленно пошли по дорожке. Звезды сверкали над миром, как капли росы, и от белых кустов росовяника к небу подымался одуряющий запах.

– Как вы думаете, на чьей стороне будут воевать ваши солдаты? – спросил Бемиш.

– Я хотел то же самое спросить у вас, – ответил полковник.

Они шли некоторое время молча. Лицо полковника в лунном свете казалось усталым и отрешенным.

– Я много слыхал о Киссуре, – сказал полковник.

– От солдат?

– Да. То есть из их песен. Они не всегда балдеют от наших групп. Они часто поют свое.

– О Киссуре?

– О Киссуре. О его отце, о его деде, прадеде и так далее, вплоть до самого первого члена рода, который, если не ошибаюсь, взял в жены лесную русалку.

– Ошибаетесь. Он ее изнасиловал, а не взял в жены. Из-за этого ему пришлось выдержать некоторое препирательство со всякой лесной и полевой нечистью.

– А, да-да. Что-то такое пели. Кстати, это песни другого их кумира – Ханадара.

– Эта усадьба – подарок Киссура, – сказал Бемиш.

Тут садовая дорожка кончилась, и они вышли к пруду. На поляне перед прудом стоял небольшой жертвенник Бужве, за которым цвели рододендроны, и Бемиш заметил, что в чашку перед жертвенником накрошен сухпаек. Если аломы ели в присутствии бога, они всегда с ним делились.

Шестеро или семеро парней сидели на земле под красными и синими рододендронами, и по кругу шла белая пластиковая фляжка с местным вином. Высокорослые, крепкие, белокурые, в черной бронеткани с перекрещивающимися на груди ремнями разгрузки, с посверкивающей резьбой воротников, предназначенных для крепления шлемов, – они казались скорее клонами, чем единоплеменниками. Бемиш молча сел рядом с солдатами, и полковник опустился рядом.

– Вам правда запрещают говорить по-аломски? – вдруг резко спросил Бемиш соседа.

То т вскочил, застигнутый врасплох.

– Нет… Почему же… – промямлил он на родном языке.

Полковник лег на землю и закрыл глаза.

Солдат потупился, а потом встал и растворился в сумраке за кустами.

– Первый человек, который ответил мне по-аломски, – сказал Бемиш.

– Он не знал по-нашему, – вполголоса промолвил полковник.

Смысл сказанного просочился в мозги Бемиша не сразу.

– Не знал по-нашему? Вы хотите сказать, что это был не ваш солдат, а лазутчик Киссура?

Полковник промолчал. В знак согласия.

– И вы не задержали его? – все так же вполголоса продолжал Бемиш.

– Молчите, господин Бемиш. Я сегодня не намерен произносить перед ними речей.

Десантники вокруг костра сидели молча, словно и не слышали разговора. Один из них, кажется младший офицер, из тех двоих, что ушли давеча из гостиной, протянул фляжку Бемишу.

– Выпейте с нами, – сказал он на Стандарте.

* * *

Бемиш не спал до часа Белой Звезды. Он наблюдал, как из лагеря, как с тонущего корабля, тихо сбегали крысы. Он видел, как взлетел флайер с послом Федерации – отчего-то тот засобирался в столицу. Потом улетела пара чиновников. Потом – ребятишки из спецслужб. Последним, как ни странно, в столицу убрался Шаваш. С ним отбыли трое чиновников, чьи имена значились в списке подлежащих повешению, и с отбытием Шаваша возле космодрома остались только федеральные войска.

Посты были выставлены в безукоризненном порядке, но все чаще и чаще к утру Бемиш слышал у палаток аломскую речь. Люди в боевой броне со встроенным вооружением пели песни, сложенные их предками, и у одного из костров Бемиш заметил бойцов, сгрудившихся возле своего товарища, гадавшего на печени петуха, как это всегда было в обычае у аломов перед боем. Неощипанный петух горел тут же, на вертеле над костром.

Бемиш вернулся в усадьбу к утру. Он повалился на кровать не раздеваясь и почти мгновенно заснул.

Когда Бемиш проснулся, было уже светло: из раскрытого окна выдувало кисейную занавеску, и солнце билось и прыгало на поверхности мраморного столика.

Бемиш повернулся, чувствуя спросонья, что в костюме его чего-то не хватает. Чего? Пиджака? Трусов, простите? Бемиш повернулся еще раз, сминая пустую кобуру, и вскочил. Все было на месте. Не хватало пистолета.

Бемиш выскочил в коридор и побежал к двери во внутренний дворик. Дверь распахнулась, и Бемиш с облегчением увидел за ней вчерашнего офицера в форме Федерации. Офицер расставил ноги пошире, повел веерником и заявил:

– Извините, господин Бемиш, вас не велели выпускать.

– Кто не велел?

– Я, – сказал голос откуда-то сзади.

Бемиш оглянулся.

В дверях, ведущих во внутренние покои, стоял Киссур. За ним маячили два или три бойца.

Бемиш молча, не раздумывая ни секунды, прыгнул на Киссура. Но на этот раз ему повезло еще меньше, чем в предыдущий. Киссур зажал его ногу в замок, Бемиш попытался извернуться в воздухе, и в ту же секунду десантник, бывший сзади, обрушил на голову президента Ассалаха приклад. Бемиш еще успел услышать, как Киссур заорал на солдата, потом стены и пол вокруг превратились в тысячи огненных бабочек и полетели ему навстречу, и Бемиш потерял сознание.

Очнулся он нескоро – он сидел в тяжелом флайере, и флайер, видимо, только что взлетел с площадки у усадьбы. Руки Бемиша были прикованы к переборке за креслом пилота, и с обеих сторон сидели десантники в боевой броне. Бемиш подумал, что бежать ему вряд ли удастся. Тут флайер тряхнуло, Бемиш уронил голову на плечо одного из аломов и опять потерял сознание.

В следующий раз он очнулся уже на космодроме – в хорошо знакомом ему собственном кабинете. Запястья его были по-прежнему скованы наручниками, и лежал он, весьма заботливо кем-то уложенный, на черном кожаном диване, располагавшемся позади его собственного рабочего стола. Если чуть повернуть голову, можно было даже зацепить глазом высокую спинку его собственного кресла – кресла, в которое два дня назад нагло сел Ашиник. Но сейчас в кресле никого не было, а Киссур, лихо управлявшийся с его собственным, Бемишевым, компьютером, сидел чуть сбоку, там, где обычно устраивались вызываемые на ковер подчиненные. Киссур не спал третью ночь, но по виду его догадаться об этом было невозможно; его волосы были ровно причесаны и собраны в пучок, на черной форме не было ни пылинки, и в глубоком вырезе черной майки чуть ниже шеи, вокруг татуировки с изображением белого кречета, шла глубокая, свежей хной нанесенная полоса, в знак того, что обладатель татуировки встал на дорогу, с которой не намерен возвращаться. Бемиш вспомнил, что аломы всегда с большей тщательностью одевались на войну, чем на пир. Отправиться на смерть в грязной рубашке было даже более позорно, чем быть убитым ударом в спину.

– Ну что, – сказал Киссур, – кто был прав? Ты или я? Я не проиграл в войне с непобедимыми войсками Федерации, а?

– Ты знал, – произнес Бемиш. Язык с трудом слушался его и ворочался во рту опухшей сарделькой, – ты знал, сколько аломов служит в армии Федерации.

– Разумеется.

– Ты идиот, Киссур. Ты справился с одним подразделением и думаешь, что победил Федерацию?

– Как, вы мне собираетесь присылать новые войска? Благодарю, очень любезно со стороны иномирцев.

– Кретин! Сколько вас в войсках – двадцать тысяч, тридцать? Ты думаешь, десять тысяч хотя бы и прекрасно обученных головорезов смогут победить двадцать миллиардов Федерации? Всю нашу технику? Да вас сотрут одной кнопкой!

– Как? – переспросил Киссур, – вы собираетесь сбросить на нас ядерную бомбу? Или мезонную?

Бемиш прикусил губу. Действительно. Использовать десантные части против Киссура было либо опасно, если в них служили аломы, либо бесполезно – если составить ударную группу из неаломов. Группа встретилась бы по крайней мере с равным мастерством Федерацией же тренированных десантников. Удар с орбиты мог уничтожить Киссура в мгновение ока, но применять ядерное оружие против горстки варваров на дикой планете означало расписаться в чудовищной военной слабости Федерации, не говоря уже о том, что такое применение нарушило бы все писаные и неписаные права человека.

– Ты свободен, – сказал Киссур. – Можешь отправляться в столицу. Скажи, что наши условия изменились. Мы требуем, чтобы в Ассалах прилетели представители Федерации, с которыми мы будем разговаривать о будущих отношениях Федерации Девятнадцати и Империи Великого Света. Одним из членов делегации должен быть ваш госсекретарь или президент.

Бемиш внезапно себе представил, как старый Ядан ведет переговоры с президентом бесов, и идея эта была настолько комична, что он не смог подавить смешок.

– Я хочу попросить тебя об одной вещи, Киссур, – неожиданно произнес Бемиш.

– Все, что попросишь – твое, – отозвался алом.

– Не убивай Шаваша… Он… Хотя бы потому, что это из-за него, в конце концов, ты получил войска!

На лице Киссура обозначилось странное, почти смеющееся выражение. «Он уже убил маленького негодяя… – подумал Бемиш, – убил или искалечил собственными руками…» Но в эту секунду что-то шевельнулось сбоку от его головы. Теренс повернул голову и увидел, к своему изумлению, маленького чиновника. Шаваш был в шелковой куртке с богатым шитьем, его лукавое, чуть полноватое лицо было довольным и свежим, и платиновый комм на его запястье был усыпан десятком крупных бриллиантов.

– Я взял на себя смелость послушать ваш разговор у двери, – улыбаясь, промолвил чиновник, – и твоя просьба очень тронула меня, Теренс. Приятно слышать, что мы все же остались друзьями.

– Ты? Ты в этом кабинете?

Шаваш шагнул вперед и положил руку на плечо Киссура. В своем богатом костюме он выглядел рядом с ним, как яхта миллиардера рядом с черной громадой военного крейсера.

– А почему бы мне не быть в этом кабинете? Это вообще мое кресло! Ты ведь не забыл, что я был президентом Ассалахской компании? Как ты думаешь, могу ли я в связи с банкротством компании потребовать вернуть мне эту государственную должность?

– Неужели ты думаешь, Теренс, – поинтересовался Киссур, – что Шаваш не знал, сколько аломов служит в ваших войсках? Однако и пришлось ему попотеть, прежде чем он добился их присылки! Никогда не думал, что может существовать страна, которая так не хочет посылать куда-то своих солдат!

Бемиш опустил голову. Он уже понимал, как их крупно провели. Та к вот почему осторожный чиновник впервые в своей жизни решительно настаивал на непопулярной мере! И подумать только, что другие вейцы согласились на нее, чтобы скомпрометировать Шаваша! И все-таки… что-то…

– Значит, – сказал Бемиш, – ссора между тобой и Киссуром была чистым притворством?

– Увы, Теренс, увы! Чистым притворством! Очковтирательством!

– Но Ядан, ты и Ядан, ты и Ашиник – это несовместимо, Шаваш! Фанатики ненавидят тебя!

Киссур повернулся и вышел из кабинета. Маленький чиновник молча поманил Бемиша пальцем, и тот, преодолевая боль, сполз с дивана. Шаваш подошел к окну и одним нажатием кнопки увел вверх штору. Бемиш вытянул голову из-за его плеча и стал смотреть.

Из окон кабинета открывался прекрасный вид на один из летных квадратов, усеянный черными тушками боевых скайеров и группками десантников. Но не это более всего привлекло взгляд президента компании. На середину квадрата, по рельсам, подогнали огромный грузовой кран «РВ-37», использующийся для коррекции установки ракет и загрузки контейнеров весом до 700 тонн. Но на этот раз груз крана был намного меньше предельно допустимого веса. На вздернутой в небеса стреле качалось двенадцать… нет, тринадцать тел, и в одном из крайних Бемиш узнал своего бывшего зама – молодого Ашиника. Над краном уже кружились, попискивая, два палевых стервятника.

– Сектанты и бунтовщики, – сказал спокойно Шаваш, – нарушали покой империи, болтали всякие глупости, мутили разум людей. Не было никакой возможности выловить их разом, – они прятались, выступали поодиночке, грозили местью за смерть собратьев. Нынче мы собрали сектантов в одно место и уничтожили эту нечисть раз и навсегда. Теперь мы можем вести переговоры с Федерацией Девятнадцати как равное государство, не страдающее от сумасшедших шаек. То т простой народ, который верил сектантам, – он будет верить Киссуру. Те чиновники, которые ужаснулись сектантам, – они будут доверять мне.

Шаваш повернулся от окна. В локонах маленького чиновника горело и плавилось закатное солнце, полуоткрытые губы были сведены усмешкой, и в золотых глазах министра финансов Бемиш увидел то же безумное сияние, что и в глазах варвара, собравшегося на смерть.

– За что? – вдруг спросил Бемиш. – За что ты ненавидишь нас, Шаваш? Не меня, а Федерацию?

Глаза Шаваша взблеснули.

– За что? А ты сам не догадываешься, Теренс? За то, что вы такие чистенькие. За ваши сверкающие машины. За блестящие фантики, за рекламные щиты, за то, что, когда вы приезжаете в самый грязный город, вы строите себе гостиницу, где нет грязи и нищеты. Народ нищих ненавидит богатых: ты этого не знал?

– Не знал, что ты нищий, – пробормотал Бемиш. – Я думал, ты достаточно наворовал у собственного народа.

Шаваш засмеялся.

– Я не всегда был богат – это ты забыл? Ты знаешь, как я учился грамоте? Я стоял у указных столбов и сличал слова глашатая с буквами. Мой отец был самый нищий в деревне шаман; я воровал на улицах и пил из луж. Мне повезло: я встретил Нана и попал не в шайку, а в Лицей Белого Бужвы, что, впрочем, для иномирца одно и то же. А когда я стал чиновником – я каждый день ожидал ареста, пыток и ссылки. Ты когда-нибудь ожидал ареста, Теренс? Даже если бы тебя арестовали за езду в пьяном виде, не думаю, что тебя посадили бы по этому случаю в земляную яму.

– Не оспариваю, – согласился Бемиш, – земляные ямы – это преимущество вашей цивилизации.

– Это действительно преимущество, Теренс, – без земляных ям жизнь невкусная. Как мясо без соли.

Шаваш резко взмахнул рукой, и бриллианты на опоясывающем его запястье комме перемигнулись с камнями на его усыпанных пальцами перстнях.

– Когда ты передашь наши требования о переговорах, Теренс, не забудь подчеркнуть, что они должны идти на самом высшем уровне. Со стороны Федерации их должен возглавлять президент, со стороны империи возглавлять их буду я.

– Вы оба сумасшедшие, – тоскливо пробормотал Бемиш, – будь проклят тот день, когда я подумал, что ты, Шаваш, нормальный чиновник, только потому, что ты берешь много взяток.

* * *

В сопровождении Киссура Бемиш прошел по терминалам космопорта. Состояние их было несколько лучше, чем он ожидал: даже в барах кое-где оставались целые бутылки. Пол был свежевымыт, а на табло главного зала высвечивалась еще не перемененная надпись «Да здравствует партия народной свободы».

Ущерба в зданиях было на несколько миллионов, но Бемиша, к его собственному удивлению, это почти не волновало. В конце концов, вчера утром он был уверен, что по терминалам будут бить прямой наводкой из мезонной пушки, так чего теперь косить глазом на развороченный дисплей у стойки «SpaceXtra»? Ашиник, Ашиник! Думал ли ты, требуя Киссура в первые министры, что через двадцать четыре часа Киссур повесит тебя на башенном кране!

– А где рядовые сектанты?

Киссур провел рукой по горлу. Бемиш понял, отчего свежевымыт пол.

– Сколько их было?

– Да не больше сотни, – спокойно соврал Киссур.

– Вранье! Не меньше двух тысяч!

Киссур пожал плечами.

– Я могу видеть полковника Рогова? – спросил Бемиш.

Они поднялись по недвижному эскалатору на второй уровень и зашли в диспетчерскую.

Полковник лежал на столе. Кто-то подложил ему под голову белую подушку, сложил на груди руки и надел на голову погребальный венок из белых цветов, как это в обычае у аломов, когда хоронят воина.

– Его убили? – спросил Бемиш.

– Он был настоящий воин и не нуждался в чужой руке, чтобы пустить в себя пулю, – ответил Киссур.

Бемиш приподнял венок и увидел под крупными лепестками белосвечника едва заметную круглую дырочку у виска.

– Я должен был поступить так же? – спросил Бемиш.

– Ты бизнесмен. Тебя это не касается.

Бемиш молча опустил венок и вышел из комнаты.

Киссур задержался, чтобы поправить не так легшие цветы.

– Я рад, что у Федерации еще остались воины, – сказал Киссур.

* * *

Впоследствии так никогда и не удалось установить, сколько сектантов в тот день было уничтожено по приказу Киссура и Шаваша. Достоверно было известно, что ни один сектант, бывший на космодроме в ночь с девятого на десятое, живым его не покинул.

Шаваш и Киссур всегда утверждали, что речь идет о ста – ста пятидесяти трупах. Им было выгодно преуменьшать количество «оголтелых сумасшедших». Реальное число было по крайней мере на порядок больше. По подсчетам Бемиша, около трех тысяч сектантов столпились у космодрома в самом начале событий. Все они были впущены на летное поле и в пассажирские терминалы. Мало кто из этих крестьян, побывав впервые в жизни в дивном здании из стекла и железа, где лестницы ездили сами собой, а по потолку бегали надписи, где даже сходить покакать нельзя было в углу, – мало кто из них на второй день засобирался домой, тем более что на дорогах стояли кордоны «желтых курток». Было ясно, зачем Киссур выпустил пассажиров-заложников: чтобы не было свидетелей и чтобы не попались под горячую руку.