Книга Пыли. Прекрасная дикарка Пулман Филип

– Ну, суровые. Очень суровые и жестокие. Это было совсем не по мне, вот я и ушла, – объяснила женщина.

– Я видел, как эта стража поймала сбежавшего мальчишку, – сказал мужчина. – Они били его прямо где взяли, на улице, пока он не упал замертво. Пытаться им помешать бесполезно, у них есть на это право.

– Значит, вот что ты сделал? – Малкольм повернулся к Эндрю. – Пошел и донес на нас и на малышку?

Эндрю захныкал и вытер рукавом нос.

– Скажи им, мальчик, нечего нюни распускать, – сказала его тетя.

– Не хочу, чтобы он меня снова бил, – проворчал тот.

– Да не стану я тебя бить. Просто скажи, что ты сделал.

– Я в Лиге. Я должен был поступить как надо.

– Оставь Лигу в покое. Что ты сделал?

– Это неправильно, что вы смотрели за ребенком, который не ваш. Вы ее наверняка украли или что-то типа того. Вот я и сказал Службе защиты детства. Они приходили к нам в школу и объясняли, почему правильно им про такое говорить. А про Стражу Святого Духа я знать ничего не знаю, даже не слышал о них. Это была Служба защиты детства.

– И где они находятся?

– В монастыре.

– А монастырь разве не затопило, как и все остальное?

– Нет, потому что он на холме.

– Кто там у них всем заправляет?

– Мать-настоятельница.

– Значит это ей ты нас заложил, так?

– Эти люди из Защиты детства отвели меня к ней. И все равно я правильно поступил! – сказал Эндрю дрожащим голосом и приготовился снова завыть.

Тетя двинула ему в ухо, он подавился воем, закашлялся и заныл.

– Что сказала мать-настоятельница? – спросил Малкольм.

– Она хотела знать, что это за ребенок, и где мы стоим, и все такое. Ну, я и сказал все, что знал. Я должен был!

– А потом что?

– Мы с ней помолились, потом она разрешила мне немного поспать на настоящей кровати, а потом я привел их сюда.

Теперь, когда почти все взгляды в пещере были устремлены на него, враждебные и полные презрения, Эндрю съежился, упал на пол и свернулся клубком. Из клубка доносились всхлипы.

Джордж Боутрайт все еще лежал без сознания, а Одри была насмерть перепугана. Она стояла рядом с ним на коленях, гладила по голове, растирала руки, звала по имени и беспомощно озиралась по сторонам.

Элис подошла и присела рядом – поглядеть нельзя ли чем помочь. Малкольм продолжил допрос.

– Где этот монастырь? Как далеко отсюда?

– Да не знаю я…

– Ты ходил туда пешком или плавал на лодке?

– Нету у меня лодки…

– Не так уж далеко, – вмешалась женщина, которая у них работала. – Самое высокое место тут, в округе. Никак не пропустите.

– У них там много детей? – спросил ее Малкольм.

– Да, самого разного возраста. От грудных младенцев и лет до шестнадцати.

– И что они с ними делают? Учат? Или работать заставляют?

– Ну да, учат… Готовят к жизни в услужении вроде как.

– И мальчиков, и девочек?

– Ага, и мальчиков, и девочек. Но тех, кто старше десяти лет, они держат порознь.

– А малышей держат отдельно от остальных?

– Да, там есть детская для самых маленьких.

– Сколько у них малышей?

– Господи, да откуда мне знать… В мое время их было пятнадцать или шестнадцать…

– Они все, что ли, сироты?

– Нет. Бывает, если с ребенком плохо обращаются, они забирают его к себе. И до шестнадцати лет никого не выпускают. Родителей никто из них больше не видит.

– И сколько у них всего детей?

– Ну, может, сотня…

– И что, никто не пытается бежать?

– Бывает, пытаются, но их всегда ловят, и больше никто не смеет, во второй-то раз…

– Значит, эти монахини такие жестокие?

– Ты не поверишь, какие. Просто не поверишь…

– Эй ты! – Малкольм ткнул пальцем в Эндрю. – Ты уже доносил на других детей, чтобы их туда забрали?

– Не скажу, – пробурчал тот.

– Говори правду, мелкий поганец! – прикрикнула на него тетя.

– Не было такого!

– Никогда? – уточнил Малкольм.

– Не твое собачье де…

Тут он заработал новый шлепок от тети.

– Ну, ладно, может и доносил! – завизжал он.

– Вот же подлый гаденыш! – в сердцах сказала она.

– К кому ты ходил, когда хотел на кого-нибудь донести? – спросил Малкольм, изо всех сил пытаясь сосредоточиться. Голова у него раскалывалась, волны тошноты накатывали и спадали. – Куда ты вчера ходил? С кем ты говорил?

– К брату Питеру. Но я не должен об этом рассказывать.

– Мне плевать, что ты должен, а что нет. Кто такой брат Питер и где ты его нашел?

– Он директор Службы защиты детства по Уоллингфорду. У них там контора в монастыре.

– И он тебя принял, потому что ты и раньше у него бывал?

Эндрю закрыл лицо руками и завыл.

Позади послышались голоса, в них звучало волнение и облегчение. Малкольм обернулся посмотреть, но на него накатила такая тошнота и дикая боль, словно его опять ударили по голове. Он замер, понимая, что малейшее движение головой – и его вывернет наизнанку.

Элис уже была рядом и держала под руку.

– Обопрись на меня, – сказала она. – И пойдем.

Малкольм подчинился, пробормотав:

– Лира…

– Мы знаем, где она, и оттуда она никуда не денется. Тебе пока нельзя двигаться, а не то станет совсем плохо. Вот, садись сюда.

Элис говорила так спокойно и мягко, что Малкольм от удивления позволил себя отвести и не стал сопротивлялся, когда она стала заботиться о нем.

– Мистер Боутрайт пришел в себя, – продолжала Элис. – Он тоже схлопотал по голове, как ты, только хуже. Одри думала, он уже концы отдал, ан нет. А теперь лежи спокойно.

– Вот так, – произнес женский голос. – Дай-ка ему выпить вот этого.

– Спасибо, – ответила Элис. – Так, Мал, садись потихоньку и пей. Только осторожно, оно горячее.

Мал! Она еще никогда его так не называла. И вообще никто. Да он никому бы и не позволил так себя звать – разве что ей. Питье было обжигающее, так что он сумел сделать только маленький глоток. На вкус оно было как лимон – мама иногда давала его от простуды… но тут было что-то еще.

– Я туда имбиря положила, – сказала женщина. – Помогает, когда тебя мутит. К тому же, утоляет боль.

– Спасибо, – едва шевеля губами пробормотал он.

Даже странно, что еще минуту назад у него были силы допрашивать Эндрю.

Он отпил еще немножко и провалился в сон.

Когда Малкольм проснулся, кругом стояла кромешная тьма. Ему было тепло – сверху его накрыли чем-то тяжелым, с отчетливым запахом псины. Он попробовал пошевелиться, и голова, что удивительно, его за это не покарала. Так что он пошевелился еще и даже сумел сесть.

– Мал? – тут же за спиной у него послышался голос Элис. – Ты там как? В порядке?

– Да, кажется.

– Сиди тут. Я принесу тебе хлеба с сыром.

Элис встала – оказалось, что до сих пор она лежала рядом с ним. Все удивительнее и удивительнее. Малкольм лег обратно и стал медленно просыпаться, а вместе с ним просыпались и воспоминания о вчерашнем дне… и ночи. Тут в голове у него вспыхнуло: он вспомнил, что случилось с Лирой, и сел рывком, словно его подбросило.

Элис протягивала ему что-то…

– Вот, бери, – она сунула ему в руку ломоть хлеба. – Он черствый, зато не плесневелый. Яичницу хочешь? Я пожарю, если ты сможешь съесть.

– Нет, Элис, спасибо. Слушай, мы правда… – простонал он и умолк, не в силах продолжать.

– …Боннвиля? – прошептала она. – Ага, правда. Только лучше молчи об этом. Ничего не говори, с ним покончено.

Малкольм попробовал откусить от ломтя, но тот оказался такой черствый, что зубы опешили, столкнувшись со столь серьезной задачей. Не говоря уже о голове, которая опять заболела. Тем не менее, он не сдался. Рядом снова возникла Элис с кружкой чего-то крепкого и соленого.

– А это что такое?

– Какой-то бульонный кубик… Не знаю. Пей давай, тебе полегчает.

– Спасибо, – он сделал маленький глоток. – А давно уже ночь?

– Нет. Стемнело не так уж давно. Там, снаружи, люди – браконьерствуют или что-то вроде того.

– А Эндрю где?

– Тетка смотрит за ним. Он больше не убежит.

– Нам надо… – Малкольм попробовал проглотить кусок хлеба, но передумал и пожевал еще перед новой попыткой. – Надо выручать Лиру, – закончил он хрипло.

– Да. Я все время об этом думаю.

– Для начала надо посмотреть на этот их монастырь.

– И разузнать, что именно Эндрю им о нас рассказал, – подхватила она.

– Думаешь, он скажет нам правду?

– Я ее из него выбью.

– Ему верить нельзя. Он что угодно скажет, лишь бы его не били.

– А я все равно его вздую.

Малкольм прожевал еще кусок хлеба.

– Я хочу поговорить с той женщиной, что у них работала. Надо выяснить, где у них там что, – где детская, как туда пробраться и все остальное.

– Я пойду и приведу ее.

Элис вскочила на ноги и поспешила к огню, где обитатели пещеры сидели за выпивкой и разговорами, время от времени помешивая в большом горшке с едой.

Малкольм с трудом поднялся повыше и обнаружил, что головная боль утихла, зато опять дали о себе знать натруженные мышцы. Он откусил кусок сыра и постарался сосредоточиться на нем.

Вскоре вернулась Элис и привела ту женщину. Ее деймоном был хорек: он сидел у нее на плече и непрерывно шевелил челюстями.

– Это миссис Симкин, – представила Элис.

– Здравствуйте, миссис Симкин, – сказал Малкольм, пытаясь проглотить сыр (пришлось смягчить несговорчивый кусок глотком бульона из кубика). – Мы хотим разузнать все, что можно, про тот монастырь.

– Вы же не думаете забраться туда и спасти ее? – спросила она, садясь и все время поглаживая деймона, который, кажется, очень нервничал.

– Вообще-то да, – сказал Малкольм. – Нам придется. Это даже не обсуждается.

– Ничего не выйдет. У них там настоящая крепость. Вам ни за что туда не пробраться.

– Ну, посмотрим. А как оно там, внутри? Где они держат детей?

– Там есть детская, в ней малыши живут днем и ночью. Это на втором этаже, возле монашеских келий.

– Келий? Это камеры, что ли? – воскликнула Элис.

– Так у них спальни называются, – объяснил Малкольм. – А план вы можете нарисовать? – обратился он к женщине.

Миссис Симкин внезапно так смутилась, что Малкольм понял: она не умеет ни читать, ни писать. И как рисовать карту или план тоже понятия не имеет. Ему сделалось стыдно за свою просьбу, так что он поспешил продолжить:

– Сколько лестниц туда ведет?

– Одна спереди – большая, и еще другая, черная, – поменьше, для уборщиц и слуг вроде меня. Есть и еще одна, но я ее никогда не видела. Иногда у них бывают гости, в том числе и мужчины – и им негоже встречаться с монахинями… да и со слугами тоже, так что они ходят по своей собственной лестнице. Но она ведет только в гостевые комнаты, а они там отдельно от всего остального аббатства.

– Хорошо. А вот если вы поднимаетесь по лестнице для слуг, куда вы первым делом попадаете на втором этаже?

Деймон женщины что-то ей зашептал. Она послушала и сказала:

– Он мне вот что напомнил: на втором этаже есть лестничная площадка с дверью. И вот она ведет как раз в коридор, где у них детская.

– Что еще есть в том коридоре?

– Напротив детской – две двери в кельи. Там ночуют монахини, чья очередь присматривать за детьми.

– А сама детская как выглядит?

– Большая такая комната, с кроватями… ну, не знаю. Кроватей двадцать, наверное. И колыбельки.

– А совсем маленьких детей там много?

– Не всегда. Обычно одна-две кровати пустые стоят, на случай, если новеньких привезут.

– А сколько примерно лет этим детям?

– Меньше четырех, я думаю. Потом их переводят в основное здание. Детская в том крыле, где кухня. Кухня на первом этаже, а она прямо над ней.

– А что еще в том коридоре, где детская?

– Справа перед детской – две ванные. А, еще тем сушильный шкаф для одеял и всякого такого.

– А кельи, стало быть, слева?

– Да.

– Получается, что за детьми следят всего две монахини?

– Еще одна спит в детской.

Деймон снова что-то ей шепнул.

– Да, и не забудьте: они всегда очень рано встают, на службу.

– Я помню. Они и в Годстоу всегда так делали.

Даже если удастся проникнуть внутрь, времени, чтобы найти Лиру и скрыться с ней, будет не так уж много. И выдать их сможет что угодно – достаточно, чтобы хоть один ребенок в детской испугался незнакомцев и заплакал.

Малкольм расспросил миссис Симкин о расположении дверей и окон в кухне и вообще обо всем, что только мог придумать. И чем больше он слышал, тем труднее ему казалось все предприятие… и тем мрачнее он становился.

– Что ж, спасибо вам большое, – сказал он наконец. – Все это очень полезно.

Женщина кивнула и вернулась назад, к очагу.

– И что мы будем делать со всем этим? – тихо спросила Элис.

– Заберемся туда и спасем ее. Но представь, что там двадцать малышей и все спят! Как мы узнаем, кто из них она?

– Я ее узнаю. Лиру ни с кем не спутаешь.

– Когда она не спит – да. Пан узнает Асту и Бена тоже. Но если она будет спать… Мы же не можем перебудить их всех.

– Я не ошибусь. И ты вообще-то тоже.

– Ну, хорошо. Сколько сейчас времени? Начало ночи или уже конец?

– Я только знаю, что темно.

– Ну, тогда пошли.

– Ты себя уже нормально чувствуешь для такого?

– Да, мне уже гораздо лучше.

На самом деле у Малкольма еще все болело, и голова слегка кружилась, но сама мысль о том, чтобы прохлаждаться в пещере, пока Лиру держат под замком, была ему невыносима. Он медленно встал и двинулся к выходу, тихо, осторожно, без лишнего шума. Элис между тем собирала вещи и увязывала их в одеяло, как Боутрайт.

– То печенье, которое она так любит, – тихо сказал Малкольм Элис, очутившись снаружи. – Оно все еще в каноэ?

– Сюда мы его не приносили. Наверняка да.

– Надо будет дать ей одно, чтобы не кричала.

– Да, если…

– Следи, чтобы за нами Эндрю не пошел.

– Ты дорогу-то до каноэ помнишь?

– Если будем идти все время вниз, рано или поздно дойдем.

На это он, по крайней мере, надеялся. Даже если Джордж Боутрайт уже совсем пришел в себя (что было сомнительно), вряд ли стоило просить его проводить их до лодки. Он бы захотел знать, куда они собрались и что намерены делать, – и непременно стал бы отговаривать.

Малкольм выбросил эти мысли из головы. Похоже, у него появилась новая способность: теперь он мог по собственной воле прекратить думать о том, о чем думать не хотел. Шагая по озаренной луной тропинке, он то и дело отталкивал куда-то в сторону мысли о маме и папе и о том, как им, наверное, сейчас плохо: думают, куда он пропал, жив ли, как найдет дорогу домой посреди потопа… Под дубами царила тьма, так что неважно, какое у него сейчас лицо, все равно никто не видит… К тому же, он и с этим быстро справился – всего за несколько секунд.

– Вон уже и вода, – сказала Элис.

– Идем тише, – скомандовал он. – Тут могут и другие лодки шастать.

Они стояли неподвижно в древесной тени, глядя во все глаза и слушая во все уши.

Впереди простиралась водная ширь. Никаких посторонних звуков, только шелест волн о траву и кусты.

Малкольм попробовал вспомнить, где они бросили лодку, слева от тропинки или справа?

– А ты помнишь, где…

– Да вон же она, смотри, – ответила Элис.

Она показывала налево; Малкольм проследил за ее взглядом и действительно увидел лодку. Та стояла почти на виду, но при этом всего мгновение назад ее как будто там и не было. Луна светила так ярко, что под деревьями все тонуло в путанице теней.

– Ты видишь лучше меня.

С этими словами он вытащил лодку на траву, осмотрел от носа до кормы и развернул правильной стороной.

Он обращался с ней очень нежно, ощупывая каждый дюйм корпуса, проверяя, насколько прочны скобы для обручей, пересчитывая сами обручи, лежавшие на дне каноэ. Под конец он убедился, что тент аккуратно свернут и лежит, где надо, а корпус не поврежден, хотя гладкая цыганская краска местами оказалась поцарапана.

Малкольм столкнул «Дикарку» на воду, и снова неодушевленная вещь словно обрадовалась и ожила, встретившись с родной стихией. Он придерживал ее за планшир, пока Элис залезала внутрь, а потом передал девушке рюкзак, который забрал у мертвого Боннвиля.

– Черт, ну и тяжелый же он! – возмутилась она. – Что там внутри такое?

– Не было времени посмотреть. Как только спасем Лиру и найдем безопасное место для стоянки, откроем и поглядим. Готова?

– Да, давай.

Она накинула одеяло на свои худенькие плечи и заняла место назадсмотрящего; Малкольм взялся за весло. Луна только что глаза не слепила; река казалась сплошным листом стремительно скользящего стекла. Как хорошо было снова грести, несмотря на все ушибы и синяки! Малкольм уверенно вывел лодку на середину потока. О том, какую скорость они набрали, говорило только ощущение холодного ветра, овевавшего лицо, да случайная дрожь борта, когда какое-нибудь препятствие глубоко под водой поднимало легкую волну.

Тысяча опасений снедали его. Если они промахнутся мимо монастыря, им ни за что не выгрести назад против такого течения. А если не промахнутся и пристанут, а там окажется стража? Или просто не удастся проникнуть внутрь? Или вот еще… И так далее, без конца и края. В итоге он решительно отодвинул эти мысли с пути.

Каноэ летело вперед. Луна сияла все так же ярко. Элис следила за тем, что творилось сзади, слева и справа, и до самого горизонта: никаких других лодок и вообще ни единого признака жизни. Они почти все время молчали. После битвы с Боннвилем что-то серьезно изменилось между ними, и дело даже не в том, что Элис завела привычку звать его Мал. Стена враждебности рухнула и пропала. Теперь они были друзья. И сидеть в одной лодке стало на удивление легко.

Что-то блеснуло впереди, у самого горизонта, пока еще совсем далеко.

– Как думаешь, это свет вон там? – он указал рукой.

Она обернулась и посмотрела.

– Может и да. Но больше похоже просто на что-то белое, а сверху луна светит.

И тут оно пришло снова – блестящее кольцо, его личная аврора. Уже такая знакомая, что Малкольм почти обрадовался, хоть она и мешала разглядеть то, что находилось прямо за ней. А посреди чудесно сверкающего кольца разрасталось то, о чем сказала Элис: громадное белое здание, сияющее в лунном свете.

Они неслись так быстро, что картина вскоре обрела ясность. Элис оказалась абсолютно права: из воды, словно замок, поднималось огромное строение. Правда, на деле это был совсем не замок – вместо главной башни в самом сердце его вздымался шпиль часовни.

– Вот и он, монастырь! – сказал Малкольм.

– Чертова махина, – пробурчала Элис.

Лодку неудержимо несло прямо к нему; монастырь стоял слева от стремнины. Выстроенный из светлого камня, он сиял в яростных лучах луны снежно-белым светом: широко раскинувшаяся мешанина стен, крыш и контрфорсов, обнимающих со всех сторон стройный шпиль. Черные окна пронзали гладкие белые утесы, стекла отбрасывали яркие лунные зайчики. Монастырь был бел и черен, как переливы на блестящем кольце, которое уже плыло так близко от Малкольма, что не заслоняло ему вид. Ни единого окна на высоте человеческого роста, чтобы можно было залезть; никаких дверей или лестниц. Одни лишь взлетающие вертикально вверх гладкие полотнища белого камня. Все, что нарушало эту гладкость, оставалось недосягаемым. Словно настоящая крепость, монастырь одним своим видом отвергал любую возможность проникнуть внутрь.

Малкольм удерживал каноэ, сопротивляясь неодолимому натиску потопа, и «Прекрасная дикарка» идеально слушалась хозяина: она почти танцевала на воде. Малкольм с любовью погладил планшир.

– Видишь хоть какой-нибудь вход? – тихо спросила Элис.

– Пока нет. Но мы все равно на собираемся входить в парадные двери.

– Ясное дело. Чертова громадина. Конца и краю ей не видать…

Малкольм развернул каноэ, чтобы обойти здание и поглядеть, как далеко оно простирается. Стоило им оставить позади луну и нырнуть в глубокую тень высоких стен, как по спине пробежал холодок, хоть Малкольм и до того успел порядком продрогнуть, а луна не давала никакого тепла.

Они сошли с главного течения, и теперь можно было подвести лодку поближе и как следует рассмотреть стену – вдруг где-нибудь отыщется ход внутрь. Впрочем, пока что сама надежда на это казалась абсурдной.

– А там что такое? – сказала внезапно Элис.

– Что?