Дорога в Китеж Акунин Борис
– По Николаевской дороге царский поезд ходит чаще всего. Вице-директор в точности знает порядок и расписание всех рейсов. Ты хочешь, чтобы я передал вам сведения.
– Не только, не только! – воскликнул Мишель. – Ты человек действия. Ты можешь всё. Помнишь, как было тогда, в пятьдесят четвертом? Если бы не появился ты, мы бы только болтали.
– Со мной тоже ничего не вышло.
– Потому что у тебя были дерьмовые помощники! Не удосужились выяснить, что один из слуг отпивает чай, проверяя его температуру. – Питовранов скривился от тягостного воспоминания. – Но теперь делом занялись люди отборные, хронометрической точности. И знай, что среди них честолюбцев нет. Когда я сведу тебя с ними, они увидят, что ты лучше всех сможешь возглавить предприятие. Ах, Адриан, что это за люди! Наивысший продукт национальной селекции. Подумай только, на какое великое дело я тебя зову. Хорошенько подумай!
И Ларцев хорошенько подумал.
– Нет, – сказал он минуты через полторы. – Ничего из этого не выйдет. В шестьдесят первом, в Орегоне, на прокладке был очень плохой начальник дистанции. Жестокий, жадный, грубый. Однажды собралась группа – вроде вашего Исполнительного Комитета. Решили, что надо гада кончить. Подстерегли, пристрелили. Но оказалось, что лучше плохая власть, чем никакой власти. Назавтра друг в дружку пуляли уже по всему лагерю, а еще через неделю остались только пустые палатки и трупы – все разбрелись кто куда. Строительство прекратилось, компания обанкротилась. То же будет и с Россией. Я не революционер, я строитель. Никогда больше на эту тему со мной не говори.
– …Ладно. Не буду, – погасшим голосом произнес Питовранов. – Прошу забыть об этом нашем разговоре.
– Уже забыл, – ответил Адриан.
* * *
Но скоро, на следующий же день, пришлось об этом разговоре вспомнить.
В семь часов, как назначено, он был у Шилейко. На сей раз Ларцеву вышло повышение – хозяйка принимала его не в прихожей, а в кабинете. За дверью находилась спальня, визитом в которую завершилось предыдущее посещение кабинета, но в ту сторону Адриан старался не смотреть. Воспоминание было неприятным.
– Вы довольны должностью? – спросила хозяйка. – Ее вам устроила я.
– Нет. Скучная работа. Николаевская дорога – самая организованная в России. И к тому же короткая – всего 604 версты, 34 станции. Впрочем, оно и к лучшему, что скучная. Останется много времени для главного дела.
– Про то, скучная ли это работа, мы поговорим чуть позже, – таинственно заметила Варвара Ивановна. – Начну же с того, что вы в моих глазах полностью реабилитированы. Мы начинаем отношения с чистого лица. Но не повторяйте прежней ошибки. Сами видите – вам от меня никуда не деться. Это не просто случайность. Мы с вами похожи. Я особенная женщина, вы особенный мужчина. Мы оба не признаем невозможного. Всегда добиваемся своего. И живем не так, как остальные. – Она пренебрежительно махнула в сторону окна. – Без правил.
«Это ты живешь без правил, – подумал Адриан. – Я-то по правилам. Просто они у меня не чьи-то, а свои собственные».
– Вы ценный человек, – продолжила особенная женщина. – Это огромная редкость, когда кто-то может все задачи решать сам, без исполнителей. Обычно ведь идея и действие идут поврозь. Посмотрите, какую мы могли бы образовать пару. По части идей сильнее я, по части действий – вы. Если нам соединиться, эти силы не сложатся, а перемножатся одна на другую. И я сейчас говорю не о барышах. Деньги для меня не цель, а всего лишь средство. У вас своя мечта – эта ваша дорога. У меня своя. Никому о ней я не рассказывала. А вам скажу. Потому что вы не испугаетесь. Вы, подобно мне, не ведаете страха.
После такого вступления следовало ожидать чего-то из ряда вон выходящего. Адриан слушал с интересом.
– В чем заключается план Лориса? Как только испустит дух императрица, царь сочетается с моей подругой морганатическим браком и узаконит детей. По прошествии некоторого времени статус Кати повысится. Она будет коронована. Для того, чтобы страна не пришла в волнение из-за столь небывалого брака, произойдет событие еще более эффектное, которое полностью завладеет вниманием общества: выборы в народное представительство. Лорис полагает, что в учреждении парламентского органа и заключается главный смысл всей интриги. Но он ошибается. Главный смысл в том, что, когда Катя станет императрицей, мой воспитанник Георгий превратится в великого князя и займет место в очередности наследия.
– Ну и что? – удивился Ларцев, когда Шилейко сделала многозначительную паузу. – У царя пятеро живых сыновей от нынешней супруги, и все старше вашего питомца.
– Именно что «живых», – тихо молвила Варвара Ивановна.
– Вы что, собираетесь их всех убить? – недоверчиво поинтересовался он. – Устроить пять покушений?
– Нет. Одно. – Поразительная женщина слегка улыбнулась. – Произойдет крушение на Николаевской железной дороге, движение по которой теперь находится в вашем ведении. На тезоименитство государя, 30 августа, все сыновья каждый год ездят в Ливадию поздравлять отца. Это главный семейный праздник. Я позабочусь о том, чтобы все пятеро оказались в одном поезде. Вы обеспечите остальное… Не в этом году. Катя еще не успеет стать императрицей. В следующем.
На что Адриан был невозмутим, но тут оторопел. Бедные Романовы! Все мечтают пустить их под откос.
Видя его изумление, Шилейко царственно рассмеялась.
– Как человек умный вы понимаете, что теперь оставить вас в живых я могу только в одном случае – если вы со мной, – небрежным тоном продолжила она. – Выдавать меня кому-нибудь, тому же Лорису, бессмысленно. Это не принесет вам никакой выгоды, да никто и не поверит, что женщина способна вынашивать замыслы подобного масштаба. Мужчины ведь уверены, что миром могут править только они.
«До 30 августа 1881 года еще много чего произойдет, – размышлял Ларцев. – Пусть она лучше помогает в моей работе, а не мешается под ногами. С таким врагом никакого дела не сделаешь, только и будешь, что по сторонам оглядываться. А там видно будет. Вероятно, эту гору все-таки придется взорвать. Очень уж она высоко вознеслась, заслоняет небо».
– Вы совершенно поразительная особа, – искренне сказал он.
Варвара Ивановна восприняла эти слова как согласие. Снова засмеялась, но уже по-другому – не царственно, а зазывно, по-женски.
– Есть отличный способ скрепить наш союз, – тихо проговорила она, искоса поглядев на дверь в спальню. – Может быть, второй раз будет удачней первого? Как говорят гусары, «первая – колм, вторая соколм».
Очень довольная своим остроумием, звонко рассмеялась.
«Сказать, что люблю жену? Так она это препятствие в два счета устранит», – мелькнуло в голове у Ларцева.
– Не ждал от вас, – сурово сказал он. – Какое дело замыслили, а ведете себя по-бабьи. Это вы, мадам, не повторяйте той своей ошибки. Не смешивайте личное с деловым. Ничем хорошим это не заканчивается. Особенно в великом проекте.
– Вы совершенно правы, – со вздохом признала она. – Отвечу вам комплиментом на комплимент. Вы поразительный мужчина.
* * *
Двадцать четвертого мая граф Лорис-Меликов собрал близких соратников по случаю ста дней нахождения в должности главы правительства. Позавчера скончалась императрица, поэтому собрание не имело праздничного вида, а у Михаила Тариэловича на рукаве чернел траурный креп, но тон и атмосфера были мажорные.
В особняке на Большой Морской собрались три десятка людей штучного отбора, как шутливо выразился хозяин. Многие видели друг друга впервые и теперь знакомились, обсуждали будущие совместные действия. Для того и были призваны.
Правитель государства произнес энергичную речь.
– Идет война, – говорил он. – Но война не против террористов, их-то мы победим. И не война государственнической идеологии против либеральной. Среди вас есть приверженцы обеих позиций, и вам незачем враждовать – надобно искать средний путь. Самое же главное – надо вести войну не против чего-то, а за что-то. Не ради разрушения, а ради созидания. Наша война – за будущее России. Наши союзники – все честные русские люди. Наши враги – подлецы, воры и разрушители. Да-да, нарушители закона и взяточники своими преступлениями пособничают революционерам и пропагандируют революцию. С ними мы будем обходиться так же жестко, как с террористами.
Погрозив твердо сжатым кулаком хрустальной люстре, великий человек обвел глазами собравшихся и душевно улыбнулся.
– Прошло всего сто дней, а сколь многое уже сделано. Подготовительный этап работы благополучно завершен. Общество успокоилось, господа народовольцы поджали хвост, завиляли. Попытались убить вашего покорного слугу, а когда не вышло, немедленно отмежевались от покушения. Выпустили беспрецедентную прокламацию, в которой заявили, что несостоявшийся убийца действовал в одиночку, что смертный приговор мне пока не вынесен и они ко мне «присматриваются». Чуют, что ветер задул не в их сторону. Террор начинает выходить из моды. Новая, доселе небывалая Россия еще не родилась, но зачатие уже состоялось. Когда ждать ее рождения, спросите вы?
– Да, Михаил Тариэлович, когда?! – крикнул кто-то.
Обстановка в гостиной была непринужденная, вольная. Кто-то потягивал вино, иные курили. Но слушали неотрывно, с волнением.
– Все этапы беременности спланированы и рассчитаны. Можете отсчитывать время. Через девять месяцев младенец запищит поначалу слабым, но звонким голосом. Мы с вами команда акушеров. Должны опекать роженицу, принять выношенный ею плод. Россию будет тошнить, она покапризничает, закатит несколько истерик, попросит то соленого огурца, то кусок мелу погрызть. Что бы она ни вытворяла, мы обязаны излучать уверенность и не терять выдержки. Все вы – чиновники, представители общества, труженики правосудия, журналисты – находитесь каждый на своем ответственном участке и ясно понимаете, что делать. Наш долг – не повредить матери и произвести на свет здоровое дитя. Девять месяцев, господа. Всего девять. И победа будет наша.
Собравшиеся закричали, захлопали.
– Однако мы проделали изрядную карьеру, – сказал Питовранов товарищам. Они вчетвером стояли в дальнем углу. – Начинали проктологами – помните «Перанус»? А теперь стали акушеры. Переместились от одной дырки к другой.
– Мишель, давай без цинизма, – попросил Эжен. – Друзья мои, вы только подумайте! Мы снова вместе, вчетвером, как в старинные времена! И объединены общим делом! Я так рад, что с нами снова наш дорогой Д’Артаньян! Давайте же выпьем, по-мушкетерски. «Un pour tous, tous pour un!» – «Один за всех, и все за одного!» Это ведь девиз Швейцарской конфедерации. Мы с вами, как ее кантоны: у каждого своя правда, но все заодно, все вместе. Это ли не счастье?
Часть третья
Девять месяцев спустя
Исторический день
Проезжая мимо Казанского собора, Лорис перекрестился. Вдали от посторонних глаз он сотворял священный знак очень редко и особенным образом: на несколько секунд задерживал щепоть в каждой из четырех точек и прикладывал пальцы не по-православному, а по-древневосточному, слева направо. В Бога Михаил Тариэлович по скептическому складу ума не верил. Теоретически не исключал, что некая Высшая Сила существует, но она к человекам никакой любви не испытывает, а бесстрастно наблюдает, как они барахтаются в жизненной стремнине. Бывает, что по каким-нибудь своим соображениям какого-то из слепых кутят потопит раньше времени или, наоборот, вытащит из гибельного водоворота, однако мотивы как жестокости, так и милосердия земному разуму недоступны, а значит, нечего и пытаться их угадать. Жить надобно так, будто никакого Высшего Разума не существует.
Привычка креститься по-армянски в судьбоносные моменты осталась с тифлисского детства – мистический ритуал помогал сдать трудный гимназический экзамен. То же и теперь, только экзамены стали иными. Сегодняшний можно было считать выпускным, и пройден он был на «отлично».
После месячных обсуждений, уговоров и тайных маневров нынче утром государь наконец одобрил «Всеподданнейший доклад», велев вынести его на утверждение Совета министров через четыре дня, в четверг. Это будет формальность. Главное препятствие – опасливост самодержца – преодолено. Исторический день!
Учреждаются две комиссии, административная и финансовая, в которые будут избраны, именно избраны, представители земств и городов. Из их числа составится постоянный орган не с законодательными, а всего лишь с законосовещательными функциями. Разве ж это парламент? Разве ж это конституция? Да ни боже ты мой.
Михаил Тариэлович усмехнулся, глядя в окно кареты на косую метель. Весною пока не пахло. Мерзейшая питерская череспогодица: то заморосит, то на минутку поманит солнышком, то сызнова заметет надоевшей снежной трухой.
Комиссии и законосовещательный предпарламент создадут основу для формирования новой структуры общества. Проекты о преобразовании городской жизни и об окончательном освобождении бывших крепостных, которые уже двадцать лет всё «временно обязаны» работать на помещиков, дадут толчок быстрому росту «третьего сословия». Мещане превратятся в граждан, сельские жители – в полноправных хозяев. Через пять лет, согласно стратегическому плану, деталями которого Михаил Тариэлович ни с кем не делился, страна дозреет и до настоящего парламента. Россия помчится гигантскими скачками, как застоявшийся в стойле рысак.
Экипаж в сопровождении конной охраны уже подъезжал к министерству внутренних дел. Сюда, в здание у Чернышева моста, Лорис переместился прошлым летом, когда завершилась реорганизация правительства. С Верховной распорядительной комиссией и прочей чрезвычайщиной было покончено, она только нервировала подданных. Империя дышит размеренно, живет обычной жизнью. Общество воодушевлено, горизонт светел, террористы забились в щель.
Беспечничают, однако, только дураки. Поэтому из кареты министр вышел, только когда, согласно инструкции, охрана спешилась и встала с обеих сторон цепью. Полицейские еще ранее того остановили прохожих на набережной – с вежливыми извинениями, а как же. Михаил Тариэлович еще и поклонился зевакам, когда шел к подъезду. Чай, не Угрюм-Бурчеев, а «диктатор сердца».
Поднялся к себе в кабинет по задней лестнице, чтобы не проходить через приемную. Там, конечно, посетители, и не всем им следовало показываться.
Секретарь доложил, кто ожидает приема. Двух губернаторов и директора департамента министр велел подержать, жандармскому генералу назначить другое время, а председателя столичного съезда мировых судей впустить без промедления.
– Помните, как я говорил, что через девять месяцев родится младенец по имени «Новая Россия»? – спросил он, выходя навстречу Воронцову и крепко пожимая узкую вялую руку. – Сегодня раздался первый писк новорожденного. Через четыре дня крестины.
И принялся оживленно рассказывать об утренней аудиенции у государя. Бледное до прозрачности лицо посетителя оживилось, взгляд утратил обычную скорбность.
– Дай Бог, дай Бог, – повторял Евгений Николаевич, пытаясь улыбнуться, но губы отвыкли от этого мимического движения, их уголки всё норовили загнуться обратно книзу.
«Как он сдал, бедняга», – думал министр, зная о воронцовском горе. С другой стороны, делу это было на руку. Чтобы отвлечься от семейных бед, граф Евгений Николаевич весь отдался общественному служению, пользы от него было много, а в скором будущем сей имам либерализма понадобится еще больше.
– Это прекрасно! – воскликнул Воронцов, дослушав. – Великое событие, великое! Но ведь и я к вам по тому же поводу. Вы неоднократно говорили, что государь не решается вводить в нашей огромной, плохо контролируемой стране народное представительство, опасаясь непредсказуемых последствий. Я придумал способ продемонстрировать его величеству, что ничего ужасного не произойдет. А заодно можно провести опыт избирательно-депутатского механизма на сравнительно небольшой и превосходно контролируемой площадке.
– Ну-ка, ну-ка, – заинтересованно молвил Лорис, искоса посмотрев на каминные часы.
– Нужно в целях эксперимента учредить выборный орган от столичного населения. При градоначальнике. Точно так же, как потом будет работать предпарламент при императоре. Процент умных, образованных, европейски развитых людей в Петербурге очень высок. Можно не сомневаться, что состав получится отменным. Государь понаблюдает за работой депутатов и уверится, что Россия вполне созрела для парламентаризма.
– Превосходная идея, – одобрил Михаил Тариэлович, мысленно прикидывая, в какую обертку можно завернуть эту пилюлю. «Особое совещание при градоначальнике»? Пожалуй. Звучит нестрашно. Может пройти. С другой стороны, не раздразнит ли это гусей?
Он еще раз посмотрел на часы, и на сей раз Воронцов это заметил. Извинился, что занял столько времени, поклонился, направился к выходу. Глядя на прямую, будто затянутую в корсет спину судебного председателя, на спускающиеся к воротнику длинные седые волосы, министр печально покачал головой.
* * *
Эжен вышел к Фонтанке, побрел по набережной. Спешить было некуда. Остановился у зеркальной витрины кухмистерской, посмотрел на себя. Ходячее привидение. Неудивительно, что Лорис-Меликов разговаривал, будто с больным.
«Я не болен, я умер», – подумал Воронцов безо всякой жалости к себе, а с отвращением. Потому что покойникам место под землей. Нечего им расхаживать по белу свету, пугая людей.
Сегодня исполнилось ровно два месяца, как Евгений Николаевич перестал числить себя среди живущих.
Всё случилось в новогоднюю ночь.
Они с Лидой, конечно, не праздновали. Перед полуночью сидели в гостиной, разговаривали вполголоса. Всё о том же. В тысячный раз.
Когда ударили часы, Эжен сказал:
– Пусть восемьдесят первый год вернет нам Аду. Пусть найдется лечение для Викентия. И пусть у России наконец появится шанс на лучшее.
Он не договорил. Звон последнего удара слился с треском выстрела.
Сын пустил себе пулю в рот из своего армейского револьвера, который Евгений Николаевич спрятал далеко и, казалось, надежно. Вот чего никогда себе простить нельзя: что не выбросил проклятое орудие убийства. Конечно, тот, кто твердо решил уйти из жизни, способ найдет, но тут слишком велик соблазн – одно движение пальца, и кончено.
Вторая ужасная, непростительная ошибка – что не удержал Лиду, когда она с криком кинулась из комнаты. Застыл, окоченел, тряпка.
Вид самоубийцы был ужасен. Вся стена над изголовьем кровати в белом, сером и красном… Жена лишилась чувств – навсегда. Нет, назавтра она очнулась, но это была уже не Лида, а какое-то иное существо с застывшим взглядом. Доктора сказали, это называется «синдром улитки». От чрезмерного потрясения сознание словно прячется в скорлупу. Если в течение двух недель не произойдет ремиссии, процесс станет необратимым.
Ремиссии не произошло. Лида не вернулась и уже не вернется. Да и куда, ради чего? Она жила в лечебнице, в комнате, где никогда не раздвигали штор, потому что больная начинала жалобно кричать. То сидела в кресле, глядя на тусклую лампу. То лежала на кровати, в темноте. Все узы, связывавшие Лидию Львовну с миром, разорвались.
У Воронцова одна оставалась: служение. На этой тонкой нитке он только и удерживался.
«Неправда! – сказал Эжен своему отражению. – Еще есть Ада. И я найду ее!».
Эта мысль оживила его. Он зашагал быстрей, отстукивая тростью по затоптанному грязному снегу. Дворники еще не успели убрать его после утренней метели.
Неделю назад Евгений Николаевич ехал на омнибусе по Невскому, рассеянно глядя в окно, и вдруг, на мосту через Екатерининский канал, увидел дочь. Она была очень странно одета – в полушубке и шерстяном платке, будто не барышня, а мещанка. Рядом какой-то молодой человек в потрепанной студенческой шинели, с непокрытой головой. Они стояли у перил и о чем-то сосредоточенно разговаривали. Эжен покачнулся, схватился за поручень. Потер глаза – не наваждение ли, от постоянных мыслей о дочери. Когда открыл, Ады было уже не видно, ее заслонила толпа. Закричал кондуктору, чтобы остановили, но это не полагалось, а когда выскочил на остановке и добежал обратно, было поздно. Ада – если то была она – исчезла.
Скорее всего, конечно, привиделось. Умом Воронцов это понимал. В Татьянин день, выступая в университете перед студенческой аудиторией, он вдруг отчетливо увидел в зале среди молодых лиц сына Вику и не мог говорить, сжалось горло. Но сердце хотело верить, что на мосту была Ада.
Эжен повернул на Инженерную. Ноги сами несли его к тому месту, где он видел – да, да, видел! – Ариадну.
Вдруг, на площади перед Михайловским дворцом, идущий впереди прохожий обернулся, внимательно глядя позади себя прищуренными глазами. Евгений Николаевич чуть не вскрикнул, узнав молодого человека, который разговаривал с Адой. Нынче он был в черном пальто и надвинутой на лоб шапке, с длинным белым шарфом через плечо, под мышкой держал какой-то сверток.
Чудо, произошло настоящее чудо! В миллионном городе второй раз столкнуться с одним и тем же человеком!
Первое движение было окликнуть, остановить, но Воронцов одумался. Очень возможно, что это не такое уж чудо. Просто незнакомец живет где-то поблизости. Что если и Ада там? Тогда, на мосту, она смотрела на своего спутника особенным образом. Что-то такое в этой паре было, будто они отгорожены от всего остального мира.
Быть может, это ее избранник, мысленно произнес Эжен старомодное слово, которое теперь, кажется, совершенно вышло из употребления. Передовые девушки, с которыми ему доводилось иметь дело по общественным делам, – курсистки, телеграфистки, стенографистки – запросто и даже с бравадой употребляли слово «любовник».
Пускай любовник, только бы привел к Аде. Евгений Николаевич заранее проникся симпатией к молодому человеку. Такое серьезное, даже суровое лицо, статная фигура, красивые черные брови вразлет, орлиный нос. Сразу видно, что личность.
Несказанно волнуясь, Воронцов пристроился позади. Но пришлось отстать подальше – незнакомец все время оборачивался, будто чуял слежку. Хорошо, что свисающий на спину белый шарф был виден издалека.
Вот незнакомец дошел до Екатерининского канала, повернул направо и вдруг остановился у самого парапета. Кажется, кого-то ждет? Неужто Аду?
Евгению Николаевичу стало жарко. Он отступил к стене ближайшего дома и замер.
Время было оживленное, третий час пополудни. По набережной в обе стороны шли люди. Некоторые тоже стояли, беседуя. От Воронцова до предположительного Адиного избранника было саженей пятнадцать, к тому же молодой человек больше не оглядывался, а смотрел только влево. Тот – нет, та! – кого он поджидал, очевидно, должна была подойти оттуда.
Люди заоборачивались. По набережной приближался кортеж: карета в окружении шести верховых, за нею двое саней. Государь, подумал Евгений Николаевич. Должно быть, едет в Зимний.
Прохожие снимали шапки, кланялись. Впрочем, не все. Воронцов, например, раболепствовать не собирался. Адин знакомец тоже не обнажил голову, а сделал быстрый шаг по направлению к мостовой, но поскользнулся на льду и чуть не выронил свой сверток.
Покачивающаяся на рессорах карета с гербами проехала мимо. За стеклом мелькнул монетный профиль самодержца.
Вот ведь странно, подумал Евгений Николаевич. Если бы я увидел в экипаже знакомого, непременно приподнял бы шапку. С государем я знаком, но проявлять вежливость в данной ситуации считаю неуместным. Где же проходит граница между учтивостью и приниженн…
Додумать мысль он не успел. Справа – там, куда проехал кортеж – полыхнула яркая вспышка, взметнулся дым. От гулкого грохота заложило уши. Воздушная волна впечатала Эжена в стену. Не веря своим глазам, он увидел, как вверх беззвучно взлетают какие-то куски и клочья, снежные комья. В следующий миг слух вернулся. Раздавалось истошное ржание, женский визг, крики.
Подул ветер, отнес в сторону чад. Царская карета скособочилась. Перед нею бились и вскидывались раненые лошади. Из саней к месту взрыва бежали люди в мундирах. На тротуаре копошились люди, взметались кулаки, опускаясь сверху вниз. Кто-то лежал, раскинув руки.
«Это покушение. Снова, – пронеслось в онемевшем мозгу Воронцова. – Господи, неужели на этот раз…»
Но дверца кареты распахнулась. На землю спустился высокий человек в генеральской шинели. Евгений Николаевич облегченно выдохнул – оказывается, перед тем он какое-то время не дышал. Государь жив!
В следующее мгновение царя со всех сторон обступили, и его стало не видно. Эжен тоже двинулся туда, желая убедиться, что император не ранен. Адин знакомый шел впереди. Растолкал толпу, исчез в ней.
Воронцов сделал еще несколько шагов – и всё повторилось.
Вскинулся дым, сверкнула вспышка, плотный воздух ударил в грудь, в ушах что-то лопнуло. Люди бежали врассыпную, прочь от страшного места. На Эжена налетел кто-то огромный, бородатый, с черной дырой вместо рта, с вытаращенными глазами, ударил чугунным плечом в грудь. У Евгения Николаевича отлетела барашковая шапка, а сам он опрокинулся навзничь, стукнулся затылком о бровку тротуара и больше ничего не видел.
Армагеддон
Очнулся Евгений Николаевич от препротивного ощущения. Кто-то тер ему лицо холодным грязным снегом.
– Что вы себе позволяете?! – крикнул Воронцов, ничего не понимая.
– Барин, ты целый? Соображение имеешь? – спросил мужской голос.
Эжен открыл глаза, увидел над собой усатую физиономию, фуражку с кокардой.
– Государь… Где государь? – спросил он городового, садясь. – Жив?
На месте первого взрыва по-прежнему стояла поврежденная карета, валялись лошади. Там, где взорвалось во второй раз, теснились синие шинели.
– Какое там, – махнул рукой служивый. – Энтот, чернявый, шибанул бонбой прямо под ноги. А, впрочем, не могу знать. Увезли их.
– Чернявый? – переспросил Евгений Николаевич. – Какой чернявый?
– А вон. Тоже и сам убился.
Полицейский показал куда-то вбок. Приподнявшись, Воронцов сначала увидел двух часовых с саблями наголо. Они сторожили нечто черное, неподвижно лежавшее в красной луже. В сторону откинулся край белого шарфа.
У Воронцова застучали зубы.
– Вы встать можете, сударь?
Он поднялся.
– А идти?
– М-могу…
Городовой подтолкнул его в спину.
– Так ступайте отседова. К лекарю ступайте. Нельзя тут. Велено всё оцепить, посторонних убрать.
Не подобрав шапки и трости, шатаясь, Эжен побрел прочь. Он был сокрушен случившимся. Царь-освободитель убит либо очень тяжело ранен – ведь бомба разорвалась прямо перед ним. Еще ужасней было сознание, что чудовищное деяние совершил знакомый Ады. Ах, да что себя обманывать – Ада является сообщницей цареубийцы! Они связаны не романтическими отношениями. Они заговорщики. Вот почему тогда, на мосту, они глядели на Екатерининскую набережную столь пристально – выбирали место для покушения. И теперь понятно, почему Ада не подавала о себе вестей. Она не просто ушла в революцию, она участница подпольной «Народной воли».
Одна из метущихся в голове мыслей была вроде бы пустяшная. «Какое нынче число? Ах да, первое марта, воскресенье. Воскресенье?!». И возникла глупая, зряшная надежда на чудо. Быть может, Александр все-таки воскреснет. Быть может, раны не смертельны. Спасал же его рок – сколько? – уже пять раз.
Воронцов перешел на бег. Скорее в Зимний! Узнать. Выяснить.
Евгений Николаевич скоро начал задыхаться. Он уже не помнил, когда в последний раз бегал. Много лет назад. Обычным ходом он добрался бы до Дворцовой площади быстрей. Пришлось останавливаться, чтобы перевести дыхание.
Через несколько улиц, на отдалении от страшного места, город жил обычной жизнью. Люди ничего еще не знали, направлялись по своим делам. Не догадывались, что их существование уже не будет прежним. Если царь убит, всё переменится. Над Россией сомкнутся свинцовые тучи.
Но ведь сегодня воскресенье, воскресение!
На площади перед дворцом уже собралась гудящая толпа из тех, кто прослышал о покушении. Человек в казакине и мятом картузе рассказывал, что в подъезд внесли на руках тело, накрытое окровавленной шинелью. Кто-то спросил, было ли накрыто лицо – как делают с покойниками.
– Врать не буду, не видел, – ответил очевидец.
Эжен протиснулся ближе к входу. Остановился прямо перед цепью гвардейцев. Дальше пройти было нельзя. Штыки у солдат были примкнуты, свирепый офицер расхаживал с саблей в руке.
– Раньше надо было охранять, – сказали сзади. – Не уберегли батюшку. Отплатили ему баре за народную свободу.
Один за другим подъезжали экипажи, из них выходили важные люди с мрачными или заплаканными лицами. Некоторых Воронцов знал.
На рысях подлетела карета Лорис-Меликова. Граф выпрыгнул еще на ходу. Он был без шинели, в одном мундире.
– Михаил Тариэлович! – кинулся вперед Эжен.
Двое солдат скрестили перед ним винтовки, но Лорис обернулся, махнул рукой:
– Пропустить.
Воронцову сказал, взяв за локоть:
– Какое несчастье, а? И в такой момент! Она думает, что нанесла удар по российской тирании, а на самом деле она взорвала российскую свободу.
– Кто?! – пролепетал Воронцов, уверенный, что министр говорит об Ариадне. Откуда он узнал?!
– Революционная партия, мать ее разэтак! – выругался всегда мягкоречивый диктатор сердца. – Ах, если бы немедленно, нынче же выйти на след исполнителей и организаторов, да взять их. Это могло бы всё спасти.
– Что «всё»? Ведь государь уже…
Евгений Николаевич не договорил.
– Дело, наше главное дело, – простонал министр. – То, ради чего мы трудились весь этот год. Если бы сразу схватить зачинщиков, это показало бы всем, что мы твердо держим руль. Иначе всему конец…
«Я должен рассказать про Аду?! – внутренне затрепетал Воронцов. – Выдать дочь ради будущего России? Да, должен. Но нет. Невозможно».
Они уже поднимались по лестнице. Вокруг было много людей, однако Лорис ни на кого не смотрел. Воронцов вдруг понял, что великий человек не в панике, как все прочие, а предельно собран.
– Господи, Михаил Тариэлович, что же теперь будет? Что делать?
– «Гряди по мне и остави мертвых погребсти свои мертвецы», – ответил Лорис евангельским изречением. – Умный человек оборачивает на пользу делу даже беду. Главное действовать быстро и слаженно. Будьте рядом. Можете понадобиться.
* * *
Лишь на верхней площадке, у самого входа в личные апартаменты государя, министр спросил у бледного флигель-адъютанта:
– Что его величество?
Тот срывающимся голосом ответил:
– Пре… Четверть часа как… преставился… В половине четвертого, я на часы посмотрел… Для истории… Он там, в кабинете… – Подрагивающая рука показала на закрытую дверь. – Угодно войти?
Дверь открылась сама. Оттуда вышел архиерей в облачении, с криво свисающим на грудь омофором. На глазах слезы, губы прыгают. Воронцов увидел внутри женскую фигуру, склоненную над диваном, и накрытые шинелью ноги лежащего. На сукне темнели большие пятна.
«Простим ему неправые гоненья – он взял Париж, он основал Лицей», – всплыли в памяти пушкинские строки, написанные про первого Александра. Тот в конце жизни тоже был немил передовым людям, но прошли годы, и мелкое забылось, осталось только великое. Есть за что чтить и второго Александра. Как жестоко и несправедливо обошлась с ним судьба! «Не судьба, а твоя дочь и ее товарищи», – сказал суровый голос. Воронцов зажмурился, а когда вновь открыл глаза, дверь уже закрылась.
– Где государь? – спросил Лорис адъютанта.
– Да вон же он, вы видели… – удивился офицер.
– Новый государь. Наследник. Соображайте живей, полковник! – рявкнул министр. – Тоже в кабинете?
– Нет. Его высочество… то есть его величество в малой гостиной. Вышел, чтобы вдова могла проститься…
– Тогда мне туда.
Повернувшись, Лорис направился к соседней двери.
– Просили не беспокоить! – догнал его адъютант и вполголоса объяснил: – Плачут…
– Он теперь царь. Ему плакать нельзя. Я войду.
Наклонившись к Эжену, Михаил Тариэлович тихо сказал:
– Сейчас главное – опубликовать Манифест, пока те не опомнились. К дьяволу обсуждение на Совете. Я взял документ с собой, на нем собственноручная резолюция покойного. Получу согласие на публикацию в газетах – после этого обратной дороги уже не будет.
Он остановился, прижав пальцы к переносице.
– Сейчас, сейчас… – Забормотал, репетируя то, что скажет наследнику: – Последняя воля вашего великого отца… Те, кто его убил, больше всего опасались этого Манифеста. Нельзя допустить, чтобы они своего добились… Самый лучший памятник царю-освободителю – предсмертный дар свободы… Ну, Евгений Николаевич, была не была. Ждите меня здесь. И молитесь, если умеете.
Странно, замедленно перекрестился, перепутав – должно быть, от волнения – правое плечо с левым. Постучал. Вошел.
Если б Эжен умел молиться, то молитва была бы не о судьбе России, а о судьбе Ады. Стыдно и недостойно, но что ж себя обманывать.
Неподалеку остановились двое в красных сенаторских мундирах. Один смутно знакомый. Кажется, Савицкий из кассационного департамента. Второй плешивый, с моноклем, сердито говорил:
– …Каленым железом, без пощады и игр в гуманизм! Много миндальничали – и вот вам извольте…
– Ах, бросьте, – перебил Савицкий. – Жгли уже железом, без пощады и гуманизма. Смотрите, что из этого вышло. Тут как в шахматах. Короля не уберегли – партия проиграна. Надобно с подпольной партией договариваться. Они доказали, что они – сила. В конце концов их требования ничего такого уж безумного в себе не заключают. Освобождение политических? Парламент? Всеобщие выборы?
Он оглянулся на Воронцова, взял собеседника под руку, увел в сторону.
В ожидании Эжен протомился недолго, вряд ли больше десяти минут. Потом вышел Лорис и первое, что сделал – подмигнул. У Воронцова отлегло от сердца.
– Получилось? – прошептал он. – Ах, рассказывайте, рассказывайте!
– Не сейчас.
Министр смотрел в сторону лестницы. По ней быстро поднимался Победоносцев, за ним – Вика Воронин.
– Как хорошо, Константин Петрович, что вы здесь! – громко сказал Лорис, идя навстречу сухопарому обер-прокурору. – Государь при мне дважды справлялся, где вы. Ему очень нужна ваша поддержка в этот проклятый день.
При новом царе значение Победоносцева чрезвычайно увеличится, поэтому Лорис так преувеличенно с ним любезен, догадался Воронцов.
– Не нам осуждать промысел Господень, не нам, – строго молвил глава Синода. – Можем лишь ужасаться и возносить молитвы.
Кивнул Воронину, чтобы ждал. Перекрестился, как давеча Лорис, вкрадчиво постучался, просунул голову.
– Друзья мои, дело спасено! – стал рассказывать Лорис, отведя обоих приятелей к перилам. – Взял грех на душу, не стал говорить про утверждение на Совете. Но это, разумеется, strictement entre nous. Показал резолюцию: «Согласен. Александр». Спрашиваю: исполнять ли последнюю волю государя? Тут едва не сорвалось. Там ведь с ним еще брат, Владимир Александрович. Говорит: «Саша, ты же был против Манифеста». Но Бульдожка на него прикрикнул: «Ты хочешь, чтоб первым моим деянием стало предательство отца-мученика?». И вот, начертал.[6]
Он вынул из папки Манифест. Под резолюцией покойного царя появилась еще одна, размашистая: «К опубликованию. Александр III».
– Завтра появится в газетах, и всё. Дело сделано.
Министр был очень собою горд, и, по мнению Эжена, тут было чем гордиться. России повезло, что в этот тяжелый миг у руля стоит такой кормчий.
– Виктор Аполлонович, в новых условиях отношения с вашим шефом приобретают для меня первоочередную важность, – обратился Лорис к Воронину, подтверждая недавнюю догадку Евгения Николаевича. – А значит, первоочередную важность приобретаете и вы как лицо, пользующееся доверием у нас обоих. Самой главной заботой государства сейчас является скорейшее расследование цареубийства и арест преступников. Я пообещал государю собрать Следственную комиссию, в которую войдут представители всех основных ведомств. Кроме подчиненных мне сотрудников полиции и жандармского корпуса в комиссию будут включены сотрудники военного министерства, почтового министерства, министерства путей сообщения. Из уважения к Константину Петровичу я намерен привлечь к работе и Синод. Попрошу, чтобы представителем назначили вас. Это и естественно, вы ведь исполняли подобную работу раньше и способны с нею справиться лучше многих штатных следователей. Через вас Константин Петрович будет ежедневно узнавать, как развивается поиск.
– А вы через меня будете ежедневно узнавать, как развиваются отношения моего начальника с новым императором? – понимающе усмехнулся Воронин.
Оба рассмеялись, что показалось Эжену в теперешних печальных обстоятельствах неприличным.
– Сообщите господину обер-прокурору о моем предложении. Он, разумеется, согласится. Потом милости прошу ко мне в министерство, – сказал Лорис. – Заодно расскажете, как прошла беседа Константина Петровича с его величеством. А вас, Евгений Николаевич, прошу поехать со мной. Поговорим дорогой вот о чем. Надобно устроить коллективное письмо государю от общественности. Никаких чаяний и упований или упаси боже политических деклараций. Только горячее сочувствие и обещание полной поддержки. Тут важно каждое слово. Малейшая неверная нота, и…
* * *
Продолжения Воронин не услышал. Лорис уже вел Эжена вниз по ступенькам. Но Виктору Аполлоновичу сейчас было не до демаршей либерального лагеря.
Чиновником особых поручений владели противоречивые чувства, счетом три. Первое – жалость к убитому. Этот человек причинил державе много вреда, ослабил ее, довел до нынешней катастрофы, которая его же и погубила, но ошибался Александр не по злому умыслу, а по нетвердости характера и нехватке ума. История ему судья. Второй эмоцией, намного более сильной, был страх за государство: ему нанесена тяжелая рана, которая может загноиться и вызвать антонов огонь, если лечением займутся неумелые врачи. Третье же чувство было обжигающее, радостное: теперь наступит наше время! С политикой «два шага вперед – три шага назад» покончено. Лорис пренебрежительно называет нового государя детской кличкой «Бульдожка», но у этой породы крепкие челюсти и, спущенный с поводка, бульдог не свернет с дороги, был бы хороший хозяин. А он, слава богу, есть.
Дожидаясь, когда вернется обер-прокурор, Вика взволнованно расхаживал по галерее, жалея только об одном – что рядом нет Корнелии. Ее совет в эту судьбоносную минуту был так нужен. Куда повернуть? И поворачивать ли?
Он так еще ничего и не решил, когда из двери вышел Победоносцев. Глаза под очками были мокры от слез.
– Поплакали втроем, – сказал он помощнику, высморкавшись. – Бедные осиротевшие дети. Не только они – все мы… Через час или полтора пойду к государю еще раз. Поговорю наедине и уже без слез. О силе и долге… Однако я вижу, Виктор Аполлонович, у вас есть какое-то известие? – тем же гнусавым после плача голосом спросил он.
Воронин не удивился. Он привык к этой особенности начальника – угадывать мысли собеседника.
– Так точно.
Рассказал о предложении Лорис-Меликова.
– Очень хорошо, – согласился обер-прокурор. – Примите участие в работе следствия, это важно. Однако прежде того прошу вас заехать к моей супруге и сообщить обо всём, что вы здесь видели. Скажите Екатерине Александровне, что я попаду домой очень поздно, пусть не беспокоится.
У Константина Петровича была прелестная жена, урожденная Энгельгардт. Они, как и супруги Воронины, не имели друг от друга секретов, и всё же это был союз иного толка. Корнелия говорила: «Они живут душа в душу, а мы с тобой разум в разум».
– Но это не главное, о чем я должен вам сообщить, – продолжил Воронин, решившись. – Лорис-Меликов уговорил царя разрешить публикацию в завтрашних газетах Манифеста, который вас так тревожит. О представительных комиссиях. Для этого графу пришлось пойти на обман, вернее на умолчание. Он скрыл, что покойный государь желал предварительно обсудить проект на Совете министров…
– …Где я дал бы этой губительной затее отпор, не слишком уповая на успех, – перебил Победоносцев, сузив и без того маленькие глаза. – Но это при прежнем государе. Нынче шансы иные. – Он о чем-то с полминуты поразмышлял, по странной своей привычке двигая большими оттопыренными ушами, похожими на крылья летучей мыши. – Вот что, Виктор Аполлонович. Жене я пошлю записку. А вы поезжайте-ка лучше в мой кабинет и привезите ту черную папку. Коли наш фокусник позволяет себе подобные трюки, не будем деликатничать и мы. Пробил час Армагеддона.
Читать бесплатно другие книги:
