Дорога в Китеж Акунин Борис
За девять месяцев новой службы Воронин несколько раз менял свое отношение к новому шефу.
Вначале смотрел на ходячую мумию так, как смотрят на мумии: с любопытством и некоторой гадливостью. Лицо у Победоносцева было серо-желтое, словно папирус. Глазки под нелепыми черепаховыми очками тускло светились двумя скарабеями. Руководитель Священного Синода не любил мундира – обычно носил черный сюртучок и давно вышедший из моды галстух-ленточку. Больше всего этот блюститель православия походил на постного органиста из лютеранской кирхи.
Окружающие считали Победоносцева тихим святошей, ни рыбой, ни мясом. Если бы не близость к наследнику, будущему царю, Константин Петрович не имел бы в правительстве вовсе никакого значения.
Однако некоторое время спустя Виктор Аполлонович начал понимать, отчего умный Лорис так внимательно следит за обер-прокурором и во время еженедельных встреч столь подробно о нем расспрашивает.
В Победоносцеве была загадка. Посреди какой-нибудь духоспасительной проповеди, до которых Константин Петрович был большой охотник, вдруг мелькала сильная, парадоксальная мысль. Казалось, что обер-прокурор использует цитаты из Писания и богословских книг как источник вдохновения и озарения.
А еще в Победоносцеве ощущался некий сокровенный пламень, как в тусклой, но никогда не угасающей лампадке под чудотворной иконой. При всей мягкости манер и вкрадчивости речений Константин Петрович, кажется, вообще не ведал сомнений. Его будто вела некая спокойная, уверенная сила. Пожалуй, это был самый твердый человек из всех, кого Вика видал в своей жизни – а на его пути встречалось немало сильных людей. Лорис тоже был целеустремлен и уверен в себе, но похож на текучую воду, просачивающуюся через любые препятствия. Победоносцев же был утес, о который разбивались любые волны.
Любопытство перешло в интерес, интерес – в уважение. А в минувшее Рождество, тому два месяца, в Викторе Аполлоновиче произошел переворот.
Шла бесконечно длинная праздничная служба в соборе, где чиновнику особых поручений при обер-прокуроре полагалось находиться по долгу службы. Вика скучал, подавляя зевоту. Рядом с большой свечой в руке стоял начальник. Воронин случайно посмотрел в ту сторону – и обмер.
Глаза Победоносцева были прикрыты, лицо мокро от слез. Всегда невзрачное, сейчас оно было высокоторжественно и прекрасно. Верховный жрец египетский, хранитель священного огня, подумалось Вике, и он ощутил странный трепет.
В ту же ночь у них состоялся долгий разговор, после которого всё переменилось.
Умная жена давно уже говорила Виктору Аполлоновичу, что нужно переориентироваться с Лориса на Победоносцева. Во-первых, за обер-прокурором будущее, потому что при следующем царствовании он станет фигурой магистрального значения. Во-вторых, у Лориса таких соратников, как Воронин, десятки, а для Победоносцева он единственный и незаменимый, поскольку связывает витающего в облаках начальника с практической сферой жизни. Вика отвечал Корнелии, что его интересует не карьера, а служение государству. Он всегда находится там, где может принести отечеству больше пользы, а от Лорис-Меликова для России проку несравненно больше, чем от Победоносцева.
Но рождественская беседа с глазу на глаз заставила действительного статского советника изменить это суждение.
– Полагаю, пришло время объясниться начистоту, по душе, – внезапно сказал обер-прокурор, когда они выходили из церкви. – Поедемте ко мне, жена приготовила скромное угощение в честь пресветлого праздника. Больше никого не будет, только вы, да я. Екатерина Александровна нам не помешает.
Пораженный, Воронин молча поклонился. Начальник впервые обратился к нему в столь доверительном тоне – и впервые пригласил к себе. Возникло ощущение, что помощник прошел некий испытательный срок и теперь допускается к экзамену. В любом случае, разговор «по душе» обещался быть интересным.
Дом Победоносцевых напоминал профессорскую квартиру – всюду книги, книги, книги. «Если и профессор, то из духовной академии», – скорректировал свое впечатление Вика, войдя в кабинет. Там одна стена сверху донизу была вся в образах, будто иконостас в храме. Госпожа Победоносцева сама подала чай и тут же удалилась.
– Я знаю, что вы ко мне приставлены графом Лорис-Меликовым для присмотра, – спокойно начал обер-прокурор, побалтывая ложечкой в чашке.
Особенной проницательности для подобного заключения не требовалось, поэтому Воронин не слишком удивился, не стал и протестовать. Ждал, что последует дальше.
– Я видел, как ваше отношение ко мне менялось. Поначалу вы меня только слушали, потом начали слышать. Иначе, впрочем, мы и не сработались бы. Сейчас вы наполовину со мной, а наполовину с ним. Пришло время определиться. Или вы со мной и моей Россией – или с лорисовской Россией, и тогда нам с вами лучше расстаться.
– Я не вижу противоречия в том, чтобы помогать и графу Михаилу Тариэловичу, и вашему превосходительству, – спокойно ответил Вика. – Что значит «ваша Россия», «лорисовская Россия»? Россия она и есть Россия.
– Нет. Моя Россия – Россия духа, его Россия – Россия одной только рациональности. Михаил Тариэлович очень умный человек. И не более того. Беда всякого умного человека в том, что он мыслит схематически и математически, подгоняет живое бытие под уже существующие формулы. Один плюс один у Лорис-Меликова всегда будет равняться двум.
– А разве нет?
– Жизнь, Виктор Аполлонович, она… живая. Я живой, вы живой, Россия живая. Жизнь подвластна не математике, а Божьему Закону. Математике же подвластна лишь мертвая материя. Один кирпич плюс один кирпич всегда будут только двумя кирпичами. Но прибавьте одного человека к другому. Получится что угодно. Любовь, вражда, преступление, подвиг. Лорис-Меликов со всем своим огромным умом и еще более колоссальной ловкостью хочет подогнать живую Россию под формулу, которую придумали для себя другие страны. Они тоже живые – но живые по-иному. Для них эта формула, может быть, природна и хороша. Но у нас, русских, химический состав другой. Почитайте Федора Михайловича Достоевского, царствие ему небесное. Он писал про то же лучше меня. Мы, русские, – это мы. Тем мы слабы и в то же время сильны. Михаил Тариэлович, как человек нерусский, России не чувствует, а стало быть не понимает. Хуже того – он не считает, что Россию нужно чувствовать. Он и наши либералы искренне желают стране добра, но желать мало. Нужно иметь в душе Бога, русского Бога. Ибо величие Бога в том, что он всеобщий, а в то же время индивидуальный. С каждым человеком и с каждой страной Он говорит на своем языке. Ты либо слышишь этот тихий, но неопалимый голос и следуешь его наставлению – либо нет. Я – слышу.
– Я не слышу, – пожал плечами Вика. – Я, как граф Лорис-Меликов, человек рациональный.
«Расставаться так расставаться, – подумал он. – Иначе мы сейчас обольемся чистыми слезами и бухнемся на коленки перед иконостасом. Слуга покорный».
– У вас есть я, – проникновенно молвил обер-прокурор. – А у меня есть вы. И вы мне очень нужны, потому я и завел эту беседу. Гармонию надо поверять алгеброй. Алгебре же знать, что она – средство, а не цель.
– Я согласен быть средством, Константин Петрович, если верю в цель. Но позвольте спросить, что же вы такого понимаете про Россию, чего не понимает граф Лорис-Меликов?
– Он верит в компромисс. Как отвлеченная идея общественного согласия компромисс и консенсус – это прекрасно. Но не для России. Россия никогда не будет серединкой наполовинку. Россия – цельная, неделимая. По-иному ей не сохраниться. Она жива единой волей, а не мильоном частных «воль», как в Англии или Франции. Единой волей и единой верой. Вот вам вся российская формула. А Лорис с его «средним путем» ведет Россию к распаду. Что произойдет, осуществись затеваемый им проект? Единая воля ослабнет. Упадет авторитет царской власти. Раскиснет вера. Чем тогда держать Россию? Всякая окраина, почуяв слабину, станет рваться в свой угол, а сделать это возможно, только отторгая всё русское. Пройдет совсем немного времени, и мы вернемся на четыреста лет назад. Будет великое княжество Московское, вместо Новгородской республики – Петербургская, на западе – Речь Посполитая с Литвой, на Украине гетманство, на востоке тюркские орды, на юге разбойничий кавказский имамат. Одно мгновение, – и откроется тот хаос, от которого отделяет нас тонкая, щегольская и обольстительная перегородка цивилизации. Я вижу это так же ясно, как сейчас вас.
«Он прав, прав», – сказал себе потрясенный Воронин, вдруг тоже явственно увидев страшную картину распада государства: знакомую карту империи, на которой обугливаются пылающие дыры.
Следом пришла другая мысль, внезапная: «Какое счастье, что судьба свела меня с таким человеком».
Об этом Виктор Аполлонович сейчас и думал, не испытывая сожалений о разрыве с Лорисом. Убийство императора, помимо прочего, означало, что прославленный стратег ошибся в расчете уничтожить революционное движение своей «диктатурой сердца». Прав оказался не стратег, а провидец. Россия не может быть между левыми и правыми. Это дорога к гибели.
В черной папке были собраны материалы, которые Константин Петрович готовил для «Армагеддона». Так он в шутку (а может быть, и не в шутку) называл неизбежное столкновение с всемогущим министром.
О папке Воронин графу не говорил, потому что до сегодняшнего дня колебался, какой стороны держаться. Если бы решил все же остаться с Лорисом, папка пригодилась бы как доказательство победоносцевских недобрых намерений.
Но сегодня Рубикон был перейден. И за ним, вопреки географии, лежала долина Армагеддон.
* * *
Вернувшись в Зимний, чиновник встретил Победоносцева внизу. Константин Петрович смиренно дожидался у подножия лестницы, словно скромный привратник, но прибывавшие во дворец кланялись наставнику нового императора с величайшим почтением. Обер-прокурор всем говорил одно и то же: «Воля Божья. Воля Божья».
– Его величество уехал к себе в Аничков, – сказал Воронину начальник. – По моему совету. Монарху не следует предаваться личной скорби на глазах у подданных. Всё, происходящее в душе самодержца должно быть таинством. Я напомнил государю последние слова его отца. Там, на набережной, перед тем, как потерять сознание, бедный мученик прошептал: «Умереть во дворце». Не на глазах у толпы, а с достоинством. Великий урок сыну, великий.
– Так о Манифесте вы уже поговорили?
– Нет. И это еще одна причина, по которой я посоветовал его величеству уехать, – тихо молвил Победоносцев. – Такого рода разговоры не следует вести в месте, где в такой день повсюду глаза и уши. А еще ни к чему, чтобы присутствовал Владимир Александрович. Государев брат слишком несдержан, знать лишнее ему не следует. Я пообещал государю, что заеду позже – после того, как помолюсь у моей любимой Тихвинской иконы в Исаакии.
– Чтобы дождаться папки? Вот она.
– Ну так едемте. Нет-нет, папка пусть остается у вас. Все равно без вашей помощи мне в бумагах не разобраться.
Они вышли к подъезду. Камер-лакей подозвал черную карету с вделанным в дверцу образком.
– К Исаакию, – велел кучеру Константин Петрович.
– Не в Аничков? – удивился Вика.
– Я обещал государю помолиться, – был укоризненный ответ. – Оно и перед Армагеддоном следует.
В соборе Победоносцев встал на колени перед белой мраморной балюстрадой, за которой переливался тусклой позолотой оклад Тихвинской Богоматери. Молился он долго, истово. Шевелил тонкими губами, крестился, земно кланялся.
Воронин смотрел и завидовал. Глубокая вера у высокообразованного, умного человека дорогого стоит, думал он. Потому что ум – это всегда скепсис, сомнение, проверка любого утверждения логикой. Признание того, что есть материи, возвышающиеся над разумом, – признак мудрости. Что ж, державе нужны и мудрецы, и умники. Обладая прозорливостью и далеко проницающим взглядом, Победоносцев был трогательно беспомощен в делах практических. Без помощника он действительно в содержимом папки не разобрался бы. На доклад обер-прокурору всегда подавали документы один за другим и желательно постранично. Если листков было несколько, Константин Петрович начинал в них путаться.
«Я буду очевидцем и отчасти даже участником исторического события», – сказал себе Вика, когда они прибыли в Аничков дворец, резиденцию цесаревича.
Победоносцева ждали и сразу провели в кабинет. Воронин следовал за начальником, думая, что похож на тень тени: черный, узкий, почти бесплотный обер-прокурор, и за ним ни на шаг не отстающая фигура, тоже черная и почти бесшумная (желая привлекать к своей особе поменьше внимания, чиновник ступал чуть не на цыпочках).
Именно так цесаревич, то есть уже не цесаревич, а царь, его и воспринял – то есть никак не воспринял, не обратил внимания.
– Константин Петрович, наконец-то! – воскликнул плотный, лысоватый бородач, рядом с которым обер-прокурор казался еще тщедушней. – Я мечусь в четырех стенах, как медведь в зверинце. Никак не соберусь с мыслями. Голова кругом. Весь ужас положения только теперь обрушился на меня…
Разумеется, Виктор Аполлонович видел Александра Александровича и раньше, но никогда так близко. Отправляясь к бывшему питомцу, Победоносцев прежде не брал с собой помощника.
Издали новый царь производил впечатление именно что медведя – выдрессированного и запихнутого в мундир, но все равно неуклюжего, какого-то косолапого. Он и ходил, будто переваливался. Придворные говорили, что его высочество человек прямой и бесхитростный; менее деликатные употребляли другие эпитеты: грубый и недалекий. Все однако считали цесаревича натурой более сильной и решительной, чем его мягкий, вечно во всем сомневающийся родитель.
Но ни силы, ни решительности Виктор Аполлонович в императоре не почувствовал. В красных заплаканных глазах повелителя стомиллионной страны читалась паника.
– Вы смятены и потрясены, по-человечески это очень понятно и вызывает сочувствие, – сказал Победоносцев скрипучим голосом, в котором никакого сочувствия не слышалось. – Но вы теперь не человек. Вы – самодержец. И отныне я – единственный из подданных, перед которым вы можете себе позволить выказывать слабость. Возьмите себя в руки, ваше величество! – не столько крикнул, сколько прикрикнул обер-прокурор. – Хватит себя жалеть! Будьте тверды! Вам достается Россия смятенная, расшатанная, сбитая с толку, жаждущая, чтобы ее повели твердою рукою, чтобы правящая власть видела ясно и знала твердо, чего она хочет и чего никогда, ни за что не допустит. Для твердости нужна вера в Бога и в себя. Это первое и главное условие. Беда для власти, если она не верит в свое призвание и Божественное право! Если вы позволите себе распуститься, ослабнуть – тут же распустится и ослабнет вся ваша земля!
Воронин очень пожалел, что присутствует при этой сцене, и даже попятился к стене. Постороннему нельзя видеть, как всероссийского самодержца отчитывают, словно мальчишку. Император наклонил голову и насупил брови, сделавшись похож на быка, который сейчас забодает и растопчет обидчика.
– Власть – дело страшное! – продолжал бросать металлические фразы Константин Петрович. – И вы обязаны быть страшным. После случившегося – обязаны. Каждое ваше слово, каждое деяние должно греметь железом. Страна ведет битву. Полководец пал, сраженный врагами. В седло, под знамя, сели вы. Приподнимитесь в стременах, взмахните мечом! На вас смотрит всё войско!
Должно быть, обер-прокурор хорошо знал устройство своего воспитанника. Александр побагровел и, кажется, рассвирепел, но потерянным уже не выглядел.
– Довольно лекций! – рявкнул он. – Я не ученик, и мы не на уроке! Завтра – нет, нынче же, прямо сегодня – я должен начинать царствовать. Скажите лучше прямо и попросту: каков должен быть мой первый шаг? Мне нужен дельный совет, а проповеди я могу прочесть в Евангелии!
Константин Петрович поднял глаза к потолку и перекрестился.
– Благодарение Всевышнему! Вот ныне я зрю перед собой государя! Так и только так должно разговаривать вашему величеству с подданными! Что же до первого шага, то он очевиден. Новому хозяину нужен новый управляющий. Прежний довел ваше имение до беды. Отправьте в отставку графа Лорис-Меликова. Он фокусник, ведущий двойную игру. Если вы отдадите себя ему в руки, он приведет вас и Россию к погибели. Он не любит России, потому что он не русский. И не любит вас, потому что не обладает пиететом перед помазанничеством и потому что считает ваше величество ничтожеством.
– С чего вы взяли? – изумился Александр.
Обер-прокурор, не оборачиваясь, поднял руку:
– Выписку номер один.
Воронин сзади протянул нужный листок.
Подойдя к настольной лампе, Победоносцев стал читать:
– «Запись от двадцать восьмого января. Разговор с военным министром Милютиным. Л-М (это Лорис-Меликов): «Цесаревичу, чтоб не путался под ногами, мы доверим реорганизацию сводного гвардейского оркестра, и пока Бульдожка грызет эту косточку, перетасуем командование корпусом по-своему». «Запись от третьего февраля. Разговор с министром финансов. Л-М: «Наследника в эти тонкости не посвящайте, не мечите бисер. Попроще с ним. Вообразите, что имеете дело с гимназистом четвертого класса». «Запись от седьмого февраля. Разговор с адъютантом полковником…».
– Зачем вы мне читаете это? – прервал обер-прокурора император. – Во-первых, мало ли кто о чем между собой говорит? Не хватало мне еще придавать этому значение. А во-вторых, что уж, я и вправду не Ломоносов. Управляющий не обязан любить помещика, знал бы свое дело и довольно. А льстецы без Лориса сыщутся.
«Да он вовсе не так глуп, как считают», – поразился Вика.
– Это безусловно так, – почтительно склонил голову Победоносцев. – Однако согласитесь, ваше величество, что управляющий не должен вмешиваться в семейную жизнь хозяина.
– О чем это вы?
– Выписка номер два.
Получив следующую бумагу, обер-прокурор прищурился на нее через очки, выискивая нужное место.
– Не стану читать вам всю запись разговора от четырнадцатого февраля между Лорис-Меликовым и небезызвестной госпожой Шилейко. Вы можете ознакомиться с этим свидетельством позже. Изложу суть. Это план возведения морганатической супруги вашего отца светлейшей княгини Юрьевской в достоинство императрицы с пожалованием ее сыну Георгию великокняжеского статуса. Знали вы об этой интриге?
– Нет, не знал. – Александр, кажется, был потрясен. Но качнул головой, повел могучим плечом. – Что ж, хоть я Екатерину Михайловну не люблю, но по-матерински она права, заботясь о своих детях. Ну, был бы в России еще один великий князь. Ничего ужасного. Теперь-то этого, конечно, не случится.
– Выписка номер три, – сказал тогда Победоносцев. – Еще один великий князь, говорите вы, это ничего ужасного? А вот позвольте прочесть вам перехваченную записку той же госпожи Шилейко. «И впредь присылайте мне сведения по царскому поезду еженедельно. График, планируемые ремонтные работы и прочее», – пишет эта прескверная дама неустановленному корреспонденту.
– Зачем ей это? – удивился царь.
– Вот и я об этом задумался. Предположим, Георгий Александрович стал великим князем. А со старшими великими князьями, следующими куда-то на поезде, происходит несчастье. Скажем, диверсия со взрывом. Как ни чудовищно такое предположение, согласитесь, оно требует расследования. Но кто отдаст об этом распоряжение? Министр внутренних дел граф Лорис-Меликов, у которого на госпожу Шилейко свои виды?
– …Нет. В связь Вавы с террористами поверить невозможно, – подумав, сказал Александр. – И расследовать эту чертову бабу незачем. Надо выкинуть ее из России, чтоб носу сюда не совала. Как бы только сделать это без скандала и огласки?
– Действительный статский советник Воронин всё устроит, – повел назад головой Победоносцев.
Царь рассеянно кивнул, впервые взглянув на Вику.
– Про Лориса же вот что… Господа либералы, как вы знаете, мне малоприятны, но менять правительство теперь нельзя. Завтра, согласно батюшкиной воле, будет опубликован манифест о представительных комиссиях. Без Лориса эта затея может повернуть в опасную сторону. Он как никто умеет держать левую братию в узде.
– С манифестом граф Лорис-Меликов ввел ваше величество в заблуждение, – сокрушенно молвил Константин Петрович. – В присутствии господина Воронина он сказал, что покойный государь распорядился сначала обсудить проект на Совете министров. Публиковать в печати распоряжения дано не было.
– Вот как? – обратился напрямую к Воронину император.
– Так точно, ваше величество. При разговоре также присутствовал граф Воронцов, председатель столичного съезда мировых судей. Евгений Николаевич, если понадобится, подтвердит это, он человек в высшей степени честный.
– Это меняет дело, – медленно произнес Александр. – Я прямо сейчас напишу Михаилу Тариэловичу. Спрошу: не запамятовали ли вы, что батюшка желал, хотя бы для проформы, направить Манифест на утверждение в Совет министров? Солгать граф не посмеет. Мы назначим заседание на восьмое, как только завершится первая траурная неделя. Это и станет первым событием моего царствования.
Обер-прокурор почтительно склонился. Вика с секундным опозданием тоже.
Кажется, Армагеддон отсрочился.
По следу
После прошлогодней реформы министерство внутренних дел окончательно превратилось в главную государственную институцию. Третье отделение, переименованное в Департамент государственной полиции, было развернуто в мощную службу и отныне подчинялось министру Лорис-Меликову. Теперь все нити правоохраны – обычная полиция, тайная полиция, жандармерия – находились в его руках.
Действительный статский советник Воронин, прикомандированный к только что созданной Следственной комиссии, разместился в коридоре, где квартировало «секретное» делопроизводство, занимавшееся исключительно борьбой с террористами. Здесь работали мастера розыскного дела. Путаться у специалистов под ногами Виктор Аполлонович не собирался. Как и в прошлом году, после взрыва в Зимнем, он сосредоточился на боковой линии, считавшейся тупиковой.
Все основные силы были брошены на разработку первого бомбиста, который поторопился кинуть адскую машину, ранив только лошадей, и был взят живьем. Это был совсем юнец, назвавшийся мещанином Глазовым. Он уже давал показания. Второй террорист взорвал себя вместе с императором и умер, не приходя в сознание. Личность его осталась неустановленной, но это сейчас мало кого волновало. Общее мнение было, что до организаторов цареубийства и таинственного «Исполкома» можно добраться через Глазова. Уже на третий день надежда оправдалась. Засада, оставленная по адресу, что назвал арестованный, взяла связного, а от того нитка потянулась дальше.
Что ж, Бог помочь. Пусть люди работают. Воронин же решил установить личность главного убийцы, а также исследовать версию, оставшуюся вне поля зрения господ полицейских. Что если бомбистов было не двое, а больше? Если Брюнет (такое прозвище пока дали мертвецу) тоже промахнулся бы, вдруг в толпе таился и некто третий? От народовольцев вполне можно было ожидать такой обстоятельности. Они ведь и на железной дороге готовили взрыв сразу в двух местах.
Глазов божился, что Брюнета никогда не видел и о других бомбистах ничего не знает. Очень возможно. Зачем же организаторы стали бы рассказывать первому номеру, что у него есть подстраховщики?
Лорис-Меликов план Воронина горячо одобрил, но Вика не обманывался: сейчас он был больше всего нужен министру для пригляда за Победоносцевым. Каждый вечер Михаил Тариэлович вызывал чиновника к себе. Для виду поинтересуется расследованием и сразу начинает допытываться, в каком настроении Константин Петрович, да что говорит, да что думает. Готовится к Совету министров, будет биться против Манифеста, отвечал Воронин, что было совершенной правдой. Подробностей он не знал, а знал бы – не сказал.
Сотрудников Воронину не выделили. Он впрочем и не просил, отлично понимая, что все заняты делом. Помогал только сын Константин, студент первого курса Училища правоведения. По совету отца юноша выбрал специальностью криминалистику, рассчитывая по окончании поступить в Департамент государственной полиции. Именно это учреждение ныне являлось щитом и доспехом российской державы.
Мальчик у Виктора Аполлоновича рос отменный. Старательный, пытливый, пока еще, по зеленому возрасту, не столько умный, сколько умненький, но всему свое время.
Отец с сыном вели кропотливую работу. Съездили в морг осмотреть труп цареубийцы. Сделали фотопортрет по новейшей криминальной науке: причесали волосы, раздвинули веки, намазали глицерином помертвевшие глазные яблоки. Поучился, как живой. Костя был бледен и кусал губу, но ничего, держался. Вика сыном гордился. Разослали отпечатки во все столичные околотки.
Потом начали опрашивать казаков конвоя и прибывших к месту преступления полицейских: кого те запомнили из толпы.
Из околотков по поводу фотографии никаких донесений не поступало. От казаков с полицейскими проку тоже не было. Все они смотрели только на государя, на толпу внимания не обращали. Расследование сулило закончиться тупиком.
И вдруг, на четвертый день, всё переменилось. В доме на углу Невского и Малой Садовой, в подвале, нашли сапу под мостовую, и там огромный заряд динамита. Рокового первого марта царский кортеж должен был проследовать одним из двух маршрутов: или вдоль Екатерининского канала, или прямо над подкопом. Версия действительного статского советника Воронина подтвердилась: «Народная воля» готовилась основательно. Значит, скорее всего были еще бомбисты! Сколько же голов у этого дракона?
Наверху приключился приступ паники. Некоторые сановники стали требовать, чтоб арестованных народовольцев – их набралось уже с полдюжины – тайно подвергли пытке, ибо жизнь нового государя находится под угрозой. Вечером Воронин стал свидетелем разговора между Константином Петровичем и государем. Беседа, правда, была дистанционной – посредством телефонной коммуникации, только что установленной между домом обер-прокурора и резиденцией его величества. Не разбираясь в современной технике, Победоносцев попросил Воронина помочь.
Лорис давно уже пользовался точно таким же аппаратом Адера, поэтому Вика без затруднений установил связь: щелкнул рычажком, дунул в трубку, сказал: «Хелло». На недоверчивой физиономии обер-прокурора, с обеих сторон стиснутой наушниками, отразилось изумление.
– Мне говорят: «Слушаю»! – сообщил он шепотом. – Что теперь?
– Спросите в трубку: «Кто у аппарата?».
– Кто у аппарата? – Глаза под очками расширились. – Говорят: «Император». Это действительно он?
– Да. Он вас слышит. Начинайте.
Победоносцев с сомнением покосился на палисандровую коробку, переложил трубку из правой руки в левую, перекрестился и закричал страшным голосом:
– Ваше величество! Вам нужно перебраться из Аничкова дворца в Зимний! А еще лучше за город, в Гатчину! Я страшусь за вашу жизнь! Что? Хорошо, я буду говорить тише.
Но вместо того, чтоб говорить, обер-прокурор заплакал.
– …Вы еще спрашиваете, отчего я плачу! – воскликнул Константин Петрович – должно быть, в ответ на вопрос с той стороны. – От страха! Заговорщики везде! Повсюду! Умоляю вас о предельной бдительности! Ради бога, собираясь ко сну, извольте запирать за собою дверь не только в спальне, но и во всех следующих комнатах, вплоть до выхода. Помните про задвижки! Проверяйте шнуры у звонков, их легко можно перерезать. Заглядывайте под мебель! Пусть кто-то из адъютантов ночует в вашей спальне! Вы полностью уверены в людях, имеющих к вам доступ? При малейшем, микроскопическом сомнении избавляйтесь от любого, кто ненадежен!
Инструктаж по безопасности был подробный и долгий. Когда разговор закончился, Воронин спросил:
– Константин Петрович, вы не перебарщиваете? Государь и так не особенный храбрец, а вы его вовсе запугали.
– Ничего, – ответил обер-прокурор ровным голосом, будто только что не захлебывался слезами. – Особа монарха настолько драгоценна, что ее лучше хранить за семью запорами.
* * *
На следующее утро Воронин получил подмогу: ему выделили помощника, притом первоклассного – агента Водяного. Это означало, что следствие решило раскинуть сети шире.
Сын стал не нужен, Вика отпустил его продолжать учебу.
С Водяновым дело приняло иной оборот. Старший филер сразу сказал: надо цепляться за мертвяка, больше не за что. Снова поехали в морг, и там Вика увидел, как работает настоящий мастер.
Водяной раздел ледяной труп донага, поискал шрамы, ожоги, приметные родинки, осмотрел в лупу зубы. Ничего полезного не обнаружил. Тогда взялся за одежду. Она была самая обыкновенная, зацепиться не за что, в карманах пусто, и всё же агент остался доволен.
– Глядите, сударь, – сунул он Воронину под нос стоптанные башмаки. – Набойки. Видите?
Чиновник ничего особенного не заметил.
– Ну, набойки.
– Необычные. Не три дырки, как у всех, а две. И не гвоздики – винты. Это у сапожника такой почерк.
– Да мало ли где он мог починить обувь? Может, не в Питере.
– Не-ет, – протянул Водяной. – Свеженькие. Пару дней потоптаны, не больше. Питерский кто-то. Поищу.
И что же? Через два дня сообщает:
– Сапожник Ехтонен, на Выборгской стороне. Показал ему фоту – признал Брюнета. Помнит его. Говорит, картавый был, букву «л» глотал.
– Поляк?
– Очень возможно. Гол как сокол. Пока мастер ему набойки приколачивал, сидел разумшись, ждал. Я спрашиваю: «О чем балакали? Знаю я вас, сапожников. Любите языки чесать». Помалкивал, отвечает. Я ему: вспоминай всё что было. Тогда Ехтонен припомнил, что у Брюнета гривенника расплатиться не хватило. Сходил за деньгами как был, разумши. Принес. Минут десять отсутствовал, – со значением прибавил филер.
– Значит… Значит, близко живет? – сообразил Вика. – Надо порасспрашивать местных!
Водяной посмотрел снисходительно: учите ученого.
– Установил уже адрес. Симбирская улица, номер 59. Доходный дом из самых дешевых. Наш назвался Ельниковым, бывшим студентом. Вот паспорт, я у дворника взял.
– Ох, Трофим Игнатович! – восхитился Воронин, беря документ, выданный в городе Белостоке. – Почему «назвался»? Очень возможно, что фамилия настоящая.
– Не, печать мне знакомая. Видите, у орла левая башка без глаза? Такие шлепает ихняя народовольская контора. Хрен знает, кто он, но только не Ельников.
– У вас еще что-то припасено, – сказал Вика, глядя на довольную физиономию филера. – Выкладывайте.
– Потолковал и с дворником, и с соседями. К Ельникову никто не захаживал кроме некоей девицы. Одета по-простому, в платок. Но дворник говорит, один раз задел ее метлой по сапожку, она говорит: «Извините». Простая так не скажет. Ряженая она, из интеллигенции. Приметы у меня записаны. И еще. Неделю назад – помните, когда приморозило – соседка видела, как Ельников проводил свою знакомую до угла и посадил на извозчика.
– И что?
Водяной вздохнул.
– Трудненько будет найти. Но попробую. Другой зацепы всё одно нету.
Вот какой у Воронина был помощник.
* * *
Седьмого марта убитого государя провожали в последний путь, очень недлинный: из Зимнего дворца в Петропавловскую крепость, к месту упокоения. Площадь, тротуары, стрелка Васильевского острова, Кронверкский проспект были запружены густой толпой. Ее рассекали плотные, плечом к плечу, двойные шеренги гвардейцев: одна была повернута лицом к траурному кортежу, держа ружья на караул, другая – развернута к публике и зорко следила за собравшимися. В самом опасном месте, на Дворцовом и Биржевом мостах, чуть не половину зрителей составляли филеры и переодетые полицейские.
Голова змеи-колонны была вся золотая от парчевых риз духовенства и блеска иконных окладов. Потом ползло длинное тело, сплошь черное: восьмерка вороных лошадей со страусовыми плюмажами, катафалк под горностаевой мантией в окружении тридцати пажей с горящими факелами и почетного генеральского караула, пешие члены августейшей фамилии с крепом на рукавах, флигель-адъютанты с непокрытыми головами и далее высшие чины империи – в черных плащах поверх мундиров.
Действительный статский советник Воронин почтительно пробирался от хвоста процессии вперед, печально раскланиваясь со знакомыми. Настроение у него при этом было отменное. Хоронили не прежнего царя, а прежнее царствование, столь много обещавшее вначале и окончившееся такой катастрофой – по вине человека, чье изуродованное тело везли сейчас в черном ящике. Потому что, если в государстве случается беда, всегда виноват тот, кто им руководит, – оказался слаб, или неумен, или неудачлив, что для помазанника Божия тоже непростительно. Новая власть будет иной. Должна быть иной.
Поглядывая на молчаливую толпу, Виктор Аполлонович видел скорбящие и плачущие лица, но их было меньше, чем жадно любопытствующих. Попадались и нарочито бесстрастные, но с радостным блеском в глазах. Эх, надо было разместить агентов прямо в траурной колонне, чтоб смотрели в оба и брали тайноликующих на заметку, подумал Воронин. Много интересных субъектов можно было бы обнаружить. Большинство зрителей, впрочем, глазели на процессию с тупо бессмысленными физиономиями. Про народ всё сказано Пушкиным с гениальной лаконичностью: безмолвствует. И не дай бог, чтоб разверз уста, оттуда польется чушь и дикость.
Тут Вика наконец увидел впереди стройный дамский силуэт в черной накидке и широкополой шляпе – улыбнулся. Вы-то, любезная Варвара Ивановна, мне и нужны.
Пристроился слева, близехонько.
Мадам Шилейко покосилась из-под вуали, чуть замедлила шаг, чтобы отстать. Воронин сделал то же самое. Они были еще только на середине первого моста, времени оставалось предостаточно. Пусть гадина понервничает.
Не выдержала.
– Вы мне хотите что-то сказать, господин… Сорокин, Воробьев – как вас там? – прошипела фаворитка фаворитки мертвеца (таково теперь было положение некогда всемогущей Вавы). – Ежели нет, потрудитесь удалиться.
– Сколь веревочке ни виться, а конец домотается, – философски заметил Виктор Аполлонович.
– Явились позлорадствовать по поводу убийства государя императора? – повысила голос опасная женщина, чтобы услышали соседи. – Вы, Воронин, всегда ненавидели его величество!
Помнит, оказывается, фамилию.
Господин в камергерском мундире, шедший впереди, в ужасе оглянулся.
– Нет, сударыня, я явился сообщить, что у вас есть сорок восемь часов, – уютно проворковал Вика.
– Какие сорок восемь часов? На что?
– На то, чтоб убраться из России и никогда более не возвращаться.
– Вы напрасно думаете, что я не подготовилась, – перешла на шепот Шилейко. – У меня несколько тысяч документов, которые будут крайне неприятны, а то и губительны для многих важных особ. Только попробуйте меня тронуть! Взрыв первого марта покажется детской хлопушкой по сравнению с тем, что я вам устрою.
Он насмешливо поклонился:
– Это первая причина, по которой вас не отдают под суд, мадам. Конечно, можно было бы сделать так, чтобы вы попросту исчезли, но государь император – рыцарь, и с женщинами не воюет. Однако замечу вам лично от себя. Если за границей вы позволите себе какие-нибудь шалости, то учтите: в Департаменте государственной полиции теперь существует заграничный отдел с резидентами по всей Европе. Эти господа, в отличие от его величества, начисто лишены рыцарственности.
«Паникует, стала неосторожна, – думал Воронин. – Проболталась про компрометажные документы. Надо будет на границе обыскать багаж и ее саму. Если бумаг не окажется – посадить мерзавку в карету без окон и отвезти в тихое место. Держать там, пока не выдаст».
– Торжествуете, что вам удалось меня погубить? – сверкнув глазами, прошипела Варвара Ивановна.
– Я вас погубил? – удивился Вика. – Что вы, миледи. Я всего лишь Лилльский палач.
* * *
Вечером того же дня состоялся еще один разговор, поважнее объяснения на мосту.
Виктор Аполлонович, подобно оруженосцу перед турниром, снаряжал своего господина на ристалище. Завтра на Совете министров обер-прокурору предстояло дать бой за Манифест.
– Всё очень просто, – объяснял чиновник особых поручений. – Сначала листок с буквой «А» наверху – видите красный карандаш? Потом «Б». Потом «В» и «Г». Перепутать невозможно. Нужные места подчеркнуты зеленым.
– Я спокойнее себя чувствую, когда вы рядом. Иначе у меня половина внимания уходит на то, чтобы не спутать бумагу, – пожаловался Константин Петрович. – Но увы, заседание совершенно секретное, только для министров. Там даже стенографов не будет.
– С вашим даром убеждения, а главное с вашим влиянием на государя вы победите, – утешал его Вика.
– Нет, завтра победят они, – с уверенностью сказал Победоносцев. – Их больше, и государь пока еще слишком не уверен в себе. Они его заморочат, заболтают, закидают цифрами и статистическими данными, от которых он всегда теряется. Максимум того, на что можно сейчас рассчитывать – новая отсрочка. Какие-нибудь мелкие замечания, незначительные поправки, которые не встревожат Лориса и его камарилью. Война впереди еще долгая. Они соберут целое ополчение из лорисовских назначенцев и так называемых общественных деятелей. Я же сделаю ставку на одного-единственного воина. Но это – государь император, самодержец всероссийский.
– Нет, Константин Петрович, воин, который один в поле и от которого зависит спасение России – это вы, – искренне сказал Воронин. – Я не представляю, каково это – ощущать бремя подобной ответственности за судьбу отечества.
– «Иго – мое благо, и бремя мое легко есть», – ответил обер-прокурор словами Спасителя.
То же самое, хоть иными словами и по другому поводу, в тот же вечер сказал старший филер Водяной. Он разыскал-таки сани, которые увезли знакомую будущего цареубийцы с Симбирской улицы. Для этого агент обошел все извозчичьи биржи и опросил несколько сотен ванек. Работал днем и ночью, не спал трое суток, но нашел.
– Как у вас хватило на это сил? – поразился Воронин.
И служака, совсем не обер-прокурор, тем более не Иисус Христос, произнес слова простые, но важные, которые следовало бы высечь на государственных скрижалях:
– Службу надо любить. Что любишь, тебе не в тугу, а в радость.
Извозчик хорошо запомнил «барышню» с Симбирской – как человек бывалый, он сразу понял, что это именно барышня, и подивился, чего это она не в шляпке, а в платке. Отвез ее на Васильевский, в закладбищенскую слободу. К которому дому – сказать затрудняется, темно было. Но Трофим определил адрес быстро.
– Там больше года проживали мещанин Иванов с женой, оба молодые. Иванова – точно наша. Иванов – молодой блондин, очень серьезный, худощавого сложения, рост примерно два аршина двенадцать вершков, особых примет вроде нет. Проживали тихо, по все время вдвоем.
– Проживали? – переспросил Воронин, видя по мрачному лицу сотрудника, что есть какая-то закавыка.
– Точно так. Несколько дней как съехали. Аккурат 1 марта, – со значением поднял палец Водяной. – Осмотрел я избу. Пусто. Вот только нашел. Под столом валялась.
Показал затрепанный томик романа «Юрий Милославский».
– С лупой проглядел. Интересно, что одну страницу, сто двенадцатую, открывали чаще, чем другие. Думаю, для ключа пользовали, обычная народовольская манера. А теперь, поди, ключ поменяли, книжка не нужна стала. Или обронили, тоже бывает.
– Засаду поставим?
– Незачем. Съехали – не вернутся, – махнул рукой агент.
– Так что ж, упустили мы их? – расстроился Виктор Аполлонович. – После террористического акта они перебрались на другую конспиративную квартиру?
– Само собой… – Водяной поколебался, говорить или нет. – Эх, не хотел зря обнадеживать, но баба из дома напротив видела, как двадцать восьмого февраля к Ивановым заходил некий «красивый барин на возрасте».
– Накануне покушения?!
– То-то и оно. Стал я бабу расспрашивать. У нее, дуры, «красивый» значит толстый. То есть у Ивановых был какой-то брюхан, с волосами до плеч, чисто одетый и, что интересно, немолодой. Баба сказала «патлы у его пегие», то есть с проседью. Народным вольцам всем тридцати нет, а этот, вишь, «на возрасте». Видно, самый у них главный. Вот кого сыскать бы. Шансов мало, но попробую.
Про счастье
Все эти дни Михаилом Гавриловичем владело высокое, торжественное чувство.
Мы это сделали!
Нет, это сделали они, мальчики и девочки, по возрасту годящиеся ему в дети. Он – что, только оказал скромную помощь.
Питовранов, человек приземленный, по натуре к восторгам нерасположенный, ощущал сердечное замирание, когда думал об этой поразительной молодежи. Такой в России никогда прежде не бывало. А очень возможно, и вообще нигде в мире, ни в какие времена. Сколько храбрости, непреклонности, готовности жертвовать собой! А ведь годы у них такие, что хочется не умирать, а жить, радоваться, и, конечно, любить. Меж этими мальчиками и девочками часто вспыхивает страсть – молниеносно и мощно, потому что век ее будет короток, никто на сей счет иллюзий не строит. С какой пугающей, прекрасной твердостью, без малейших колебаний, они отказываются от своей любви ради Дела!
Каждого из них ожидает страшная судьба. Все это понимают. Больше всего повезет тем, кто при аресте не дастся живым. Схваченных либо удавят веревкой, надев на голову мешок, либо – эта участь самая тяжкая – запрут в сырой каземат, выхаркивать легкие и сходить с ума. Медленная, мучительная смерть.
Убитого императора Мишелю не было жалко. Вольно ж человеку соглашаться на то, чтоб быть винтом, на котором держится вся отвратительная махина насилия, унижения и эксплуатации. Назвался груздем, то бишь царем – полезай в кузов.
Господи, они победили!
Кучка молокососов, еще три года назад не имевших опыта организации, боевых акций, подпольной работы, победила в войне со всей полицейско-жандармской махиной! Терпя неудачу за неудачей, теряя товарищей, затравила зверя прямо посреди его логова, в центре столицы. Невероятно!
Общее руководство акцией, назначенной на 1 марта, осуществлял спокойный, методичный, вечно балагурящий Азов. Железный Букин готовил Первого Метальщика, простого русского парня из крестьян, именно поэтому и выбранного – за то, что плоть от плоти народа. Технарь Ведин занимался подкопом на Садовой улице. Листвицкий, он же Глаголев, через Ариадну вел Второго Метальщика. Этот был крепкий, надежный парень, но поляк, что не есть хорошо – могло повлечь за собой репрессии против польского народа, и так задавленного царизмом. Поэтому Ланселота назначили в резерв. (Это Мишель придумал Второму Метальщику такую кличку – Wансеwот; тот не выговаривал твердое «л».)
Полиция при Лорисе, конечно, стала работать лихо. Азов и Букин, главные люди в организации, по случайности попались в засаду еще до акции. Руководство взяла на себя Доброва, гражданская жена и ближайшая соратница Азова.
Мишель отвечал за небольшое, но необходимое направление: обеспечивал связь с Шахматистом, источником в секретном отделе Департамента полиции. От него, Шахматиста, и поступили точные сведения о графике царских перемещений первого марта: что во второй половине дня кортеж будет возвращаться не по Садовой, а по набережной канала. Питовранов накануне вечером передал эту информацию Глаголеву и Аде – вот и всё его участие в великом деле.
Судьба распорядилась так, что осуществил приговор не Первый Метальщик, а Ланселот. Доблестный рыцарь погиб, оставшись безымянным. Мишель тоже не знал, как его зовут. Ничего, благодарные потомки высекут имя героя золотыми буквами на памятнике Первому Марта.
Будущее, всегда казавшееся далекой и недостижимой мечтой, вдруг придвинулось. Приоткрылась дверь, оттуда задуло весенним ветром.
Общество будто пробудилось. Михаил Гаврилович никогда не видел на тупых лицах обывателей, всегда озабоченных только фунтом ситного и новыми подметками на башмаки, такого ошеломления, такой работы мысли. У тугодумных соотечественников закачалась под ногами земная твердь, а это очень полезное переживание.
И те, наверху, тоже поняли: как прежде жить не получится. В правительстве умные сцепились с тупыми. Если верх возьмут первые – Россия двинется по пути прогресса. И не так, как при покойнике Александре: мол, нате вам от наших щедрот. Нет, господа, теперь вы осознали: реформы – не подачка, а плата за то, чтоб ваших царей больше не убивали. Сначала появится какой-нибудь четвертьпарламент, потом полупарламент – четвертинка свободы, половинка свободы, а в конце концов доживем и до полной. Лет через десять или даже раньше…
Организация, правда, была практически разгромлена. Первое марта надорвало ее силы. Почти все арестованы. Хуже всего, что потеряли Шахматиста. Пытаясь предупредить товарищей об аресте, он неосторожно заглянул на конспиративную квартиру, а там ждала засада. Теперь организация ослепла – не поступают данные о планах полиции. Из руководства Исполкома на свободе остался только Глаголев. Они с Ариадной «легли на дно» – никто кроме Мишеля не знал, где именно.
Читать бесплатно другие книги:
