Дорога в Китеж Акунин Борис
В этой ситуации самое главное – чтобы враг не догадался об истинном состоянии «Народной воли». Пусть думают, что ее основные силы сохранились. И боятся нового удара.
* * *
Питовранов сошел с поезда на станции Парголово и остановился, делая вид, что разминает затекшие конечности. Летом здесь, в дачной местности, людно, вагоны всегда переполнены, а сейчас сошли только двое других пассажиров. На шпиков непохожи, но лучше выждать, пока уйдут с платформы.
Дом был снят еще летом, как раз на случай, если надо будет кого-нибудь спрятать. Место отличное: на берегу озера, никаких соседей, идеальный обзор, скрытно не подберешься. Пешехода видно издалека. Еще и хитрая штука придумана – один товарищ, инженер, изобрел. Когда кто-нибудь ступает на дощатую тропинку, ведущую к даче вдоль дренажной канавы, нажимается пружина, и в доме звенит колокольчик.
Поэтому Мишеля встретили на крыльце. Оба – и Алексей, и Ариадна, нетерпеливые. Им, тут, на отшибе, было трудно без новостей.
– Как у наших? – нетерпеливо спросил Глаголев. По нему было видно, что он извелся от бездействия – лицо осунулось, глаза воспаленные. Ариадна – та выглядела спокойной. Даже довольной.
– Плохо, – сказал Питовранов. – Всех взяли. Так что вы теперь и Азов, и Букин, и Ведин, и Добров, и почти все прочие буквы алфавита.
Поднялись на веранду.
– Мы с Адой обсудили, что нужно делать. – Глаголев без интереса взглянул на принесенные газеты, кинул их на стол. – Что можем сделать мы. Нанесем второй удар – подорвем нового царя. Это их окончательно сломает. Технически оно даже несложно, если не заботиться о путях отхода. Динамитная мастерская завалена. Новых снарядов взять неоткуда, Шварц арестован [это был тот самый инженер, на все руки мастер]. Но у нас тут целый ящик с готовыми бомбами. Обвяжемся – и под колеса царской кареты, с двух сторон. Что скажете, Косолапый?
– План дельный, – ответил Питовранов, изображая рассудительность и стараясь не смотреть на Аду. Она глядела на Алексея с обожанием. – Но пока рано. Во-первых, новый царь еще не совершил ничего такого, за что его следовало бы казнить. Во-вторых, убьем Александра Третьего – императором станет Владимир, а у него репутация намного хуже. Александр – тюфяк. Про Владимира же говорят, что он волчьего нрава. Ну а в-третьих, кнут мы им уже показали. Теперь время показать пряник. Продемонстрировать, что мы не помешаны на убийствах, а совершенно разумны и способны к переговорам.
– Что вы имеете в виду? – спросил Глаголев с недоумением.
– Обращение к правительству. От лица организации. С условиями. Вот, я набросал тезисы, взгляните.
Мишель вынул из кармана мелко исписанный листок. Глаголев взял бумагу в руки. Ада обняла его, читая через плечо.
– Что ж, можно попробовать. – Алексей вернул черновик, поправив там несколько мест. – Написано хорошо. Типография пока цела. Пусть напечатают прокламацию и разбросают по городу. А не подействует – исполним наш с Адой план. Отсрочка даже к лучшему. В ящике восемь цилиндров с взрывчаткой, а нас только двое. Нужны еще люди. Знаете что? – Он на миг задумался. – Я сейчас соберусь и уеду с вами. В городе сразу на Николаевский вокзал – и в Одессу. Тамошняя организация целехонька. С добровольцами после первого марта трудностей не будет.
Он тут же вышел – у Алексея дело следовало за решением безо всякого промедления.
– Мне нужно с вами поговорить, – сказал Михаил Гаврилович, оставшись с Адой наедине. – Эжен совсем нехорош. После двойного несчастья, с сыном и женой, ужасно постарел. Весь седой, руки дрожат. Я боюсь за него. Если бы вы с ним повидались, это могло бы вернуть его к жизни. Подумайте, прошу вас.
Ее глаза сузились.
– Вы хотите, чтобы я встретилась с отцом, а потом бросилась под царскую карету с бомбой? По-вашему, для него так будет лучше?
– А надо ли вам… бросаться под карету? – тихо спросил Питовранов. – Ада, милая, вам нет и двадцати лет. У вас столько всего впереди.
– То есть Алеша погибнет, а я останусь жить дальше? – так же непримиримо спросила она. – Без него у меня жизни нет и не будет. Если бы вы кого-нибудь любили, вам было бы это понятно.
Он умолк, пораженный.
– Господи, вы могли бы быть так счастливы вдвоем… – прошептал он.
– Что об этом говорить? – грустно улыбнулась Ада, и Питовранов понял, что она часто об этом думает. – Мы были очень счастливы там, в закладбищенской слободе – каково название, а? И мы очень счастливы здесь, на этой даче. Что будет дальше и будет ли… Я знаю только одно: где он, там и я.
…Обратно они с Листвицким ради конспирации ехали в разных вагонах. Мишель смотрел правку в тексте.
Исправлений было только три. В предложении «Из такой ситуации может быть два выхода: или революция, совершенно неизбежная, которую нельзя отвратить никакими казнями, или добровольное обращение верховной власти к обществу» концовку Алексей заменил на «к народу». И далее – там, где назывались условия прекращения вооруженной борьбы – то же самое. В фрагменте: «1) Даровать общую амнистию по всем политическим преступлениям прошлого времени, так как это были не преступления, но исполнение гражданского долга. 2) Созвать представителей от всего русского общества для пересмотра существующих форм государственной жизни и переделки их сообразно с общественными желаниями» – «общества» поправлено на «народа», а «общественными» на «народными». Должно быть, в слове «общество» Листвицкому слышались отголоски либерального пустозвонства.
Что ж, «народ» и «народный» действительно звучало лучше.
* * *
Из подпольной типографии, которая сохранилась только потому, что единственной нитью, связывавшей ее с организацией, был верноподданный журналист и образцовый патриот Питовранов-Оборотень, Мишель поехал к себе. Номера при ресторане «Митава», многолетнее свое обиталище, он покинул сразу после начала двойной жизни. Новые условия существования были бы невозможны в бойком месте, где ты все время на виду.
Михаил Гаврилович снял квартиру с отдельным входом на тихой улице в Коломне. Жилье было просторное и неуютное. Обходился без прислуги, чтоб не было чужих глаз. От этого возникали бытовые неудобства, но Питовранов был к чистоте нечувствителен. Впрочем, лакеи или горничные время от времени у него появлялись, но фальшивые – когда кому-то из нелегалов требовалось затаиться от полиции. Никто из постояльцев уборкой не занимался, еще и за ними приходилось ухаживать. Мишель безропотно это делал, потому что испытывал к бойцам революции глубочайшее почтение. Люди это были к материальности равнодушные. Один бывший подпоручик, бежавший от виселицы, например, имел привычку, лежа на диване, гасить папиросы прямо о стены. Потом он погиб в перестрелке с жандармами, и Питовранов оставил прожженные обои как мемориал герою революции.
Единственной стороной повседневной жизни, которой Мишель придавал значение, была еда. Плохо кормиться он не привык и отказываться от важнейшей радости бытия не собирался.
Так и вышло, что прожив на свете полвека, Михаил Гаврилович открыл в себе поварской талант. Питовранов с удовольствием готовил – и для себя, и для заходившей в гости Машеньки, а больше всего старался для своих временных жильцов. Закармливал их домашними трюфельными паштетами, нежнейшими фрикасэ, пряными селянками по-адмиральски, воздушными котлетками де-воляй и прочими произведениями гастрономического искусства. Всё это было метанием бисера перед свиньями – подпольщики не замечали, что едят, но Питовранов считал делом чести оказывать им высочайшее гостеприимство.
От сегодняшних разъездов Михаил Гаврилович устал и очень проголодался. Мысли его сейчас были не о том, какое впечатление на общество – нет, на народ – произведет прокламация, а об ужине. Дома мариновалась превосходнейшая вырезка, но важный вопрос, как именно ее приготовить, еще не был решен. От задумчивости Питовранов был рассеян и, лишь поднося ключ к скважине, заметил, что сигнальный волосок надорван. Из-за сдвинутых штор пробивался свет. Дома кто-то был!
Полиция с обыском и засадой?
Он прильнул к стене, надеясь, что из окон его еще не заметили. Прокрасться до угла и пуститься в бега.
Но тут из форточки донесся запах жаркого. Мишель рассмеялся, вообразив, как жандармы, поджидая злодея, готовят ему ужин.
Вошел.
Прихожая как-то странно изменилась. Он не сразу понял, в чем дело. Потом сообразил: стало аккуратно и чисто.
Из кухни доносился деловитый перестук.
На цыпочках Мишель прошел по коридору, высунулся.
Там хозяйничала Маша. В переднике, с засученными рукавами, она гремела сковородкой и тихонько напевала.
– Кто взял мою большую миску? – прорычал он по-медвежьи. – Кто распоряжается в моей берлоге?
Она обернулась. Лицо раскрасневшееся. Такой довольной свою бывшую воспитанницу Михаил Гаврилович не видел уже очень давно.
– Явился! – закричала она. – Я уж думала, сама всё съем!
– Во-первых, это есть нельзя. По запаху чую, что ты недоложила масла и забыла про кардамон. Я же объяснял тебе ключевое значение кардамона в приготовлении жаркого. А во-вторых, что случилось?
Она подошла к нему. Взгляд какой-то непонятный – будто хмельной.
– Бабочка сорвалась с иголки и улетела… Ночью мне приснился сон. Очень яркий, как наяву. Собственно, не сон вовсе, а воспоминание. То, что было на самом деле. Ты, конечно, забыл. Да там особенно нечего помнить. Мне, наверно, было семнадцать или восемнадцать. Мы с тобой гуляли за городом, вдоль речки, ужасно жарко было. Я говорю: хочу искупаться, а ты постереги, чтоб никто не подсматривал. Помнишь?
Питовранов пожал плечами. Конечно, он помнил. Он помнил каждый проведенный с нею час.
– Я разделась – и в воду. Такая свежесть, такое счастье! Во сне я засмеялась, и от смеха проснулась. Солнце в глаза. Впервые после зимы. Наконец весна! И у меня будто занавеску с глаз отдернули. Даже не так – будто после темноты зажегся свет. Стало ясно, светло и всё-превсё видно.
– Что же ты увидела? – настороженно спросил он.
– Тебя. И себя. Увидела, что по-настоящему хорошо мне бывает, только когда я с тобой. С самого первого дня, когда пришел медведь и принес Маше гостинцы. Всё очень просто. Зачем жить с тем, с кем тебе плохо, если есть тот, с кем тебе хорошо? Ты ведь возьмешь меня к себе жить? Я же знаю, Миша-Медведь, ты меня любишь.
– Конечно, возьму, – пробормотал Михаил Гаврилович. Ему вдруг стало жарко. – Здесь пять комнат. Выбирай любую.
– Я выбираю твою, – засмеялась Маша. – Я хочу быть твоей женой.
Он зажмурился, поняв, что видит сон, и испугался, что именно в этот миг проснется.
– Если ты меня не так любишь, будем жить в разных комнатах, – быстро сказала она. – Только не прогоняй меня.
– Я тебя по-всякому люблю, – ответил Питовранов. На пробу больно ущипнул себя за ладонь. Нет, не сон! – Но я же старый. Ты знаешь, сколько мне лет?
– Я старее тебя, – невесело улыбнулась Марья Федоровна. – Каждый год из этих шести был как десять лет. Я совсем старуха. И потом, я же не от страсти к тебе в сожительницы набиваюсь, а из корысти. Ты так чудесно готовишь! И погубленное мной жаркое спасешь, правда? Кардамон, между прочим, я не положила, потому что он у тебя закончился.
– Тоже еще оправдание, – проворчал он. – Сходила бы на угол, в лавку, она допоздна открыта.
– Я правильно поняла, что это согласие? Ты берешь меня в сожительницы, жены, любовницы – мне все равно?
Он только моргал.
– Скажи, – лукаво спросила она. – А ты тогда подглядывал? На речке?
Мишель в ужасе отшатнулся:
– Что ты?! Я и думать о таком себе не позволял!
– Ну и зря. – Маша вздохнула. – Я, может, нарочно купаться затеяла. Подростком я часто мечтала, что выйду за медведя. Только тебе не говорила – стыдно было. А потом ты мне жениха подыскал, и я про это думать перестала. Дура была. И ты тоже дурак.
Она привстала на носки, взяла его руками за толстые щеки, притянула к себе и медленно, с аппетитом поцеловала в губы.
От невозможного, невообразимого счастья Питовранов совершенно застыл. Он боялся, что сейчас сожмет Марью Федоровну в объятьях, потеряет голову и сломает ей что-нибудь.
Она отстранилась, хищно облизнулась.
– Миша-Медведь, я тебя слопаю. Ты даже не представляешь, как прожорливы худые женщины. Но сначала я съем жаркое. Торопиться нам теперь некуда. Так. Ты спасай мясо, а я лечу в лавку за кардамоном.
Прикрикнула:
– И не спорь! После того, как из-за твоей дурости мы попусту потратили шесть лет жизни, командовать всегда и во всем буду только я.
На улице Марья Федоровна сначала оглянулась, нет ли кого поблизости – потому что приличная дама – и поскакала, как в детстве, вприпрыжку. Пела песню про юшечку, петрушечку и куму-душечку.
Хозяин лавки был занят с покупателем, о чем-то они тихо переговаривались. Пришлось ждать.
Но терпения у Маши хватило ненадолго. Через полминуты она постучала монетой по прилавку:
– Эй, у меня жаркое. Оно ждать не будет!
Покупатель обернулся, посмотрел водянистыми внимательными глазами.
Сказал:
– Извиняюсь, сударыня, я уже всё-с.
И не уходит.
– Коли «всё-с», так ступайте себе, – поторопила его Маша. – Голубчик, мне кардамону на двухгривенный.
Бологое – Петербург
Уже несколько месяцев Ларцев жил на станции Бологое. Она располагалась ровно на середине подведомственной Николаевской дороги, что было удобно, но причина даже не в этом – служба у Адриана Дмитриевича была синекурная, почти никакой работы не требовавшая. Бологое идеально годилось для главного дела. Сюда одинаково быстро доставляли потребное оборудование и из питерских мастерских, и из московских, а еще неподалеку находилось большое озеро Кафтино. Там Ларцев отрабатывал самую мудреную часть Транссибирского проекта: пересечение Байкала.
В перспективе, конечно, придется прокладывать трассу в обход южного берега моря-озера, но он горист и труднопроходим. Пробивание множества туннелей растянется на годы. На первом же этапе можно совершить нечто небывалое: наладить железнодорожную переправу поверх воды. С летним паромным сообщением проще, есть британский опыт, но зимой Байкал скован льдом. По льду никто еще рельсов не клал и составов не пускал.
Нынешняя зима выдалась морозная, на озере Кафтино, как и Байкал глубоком, встал отличный «кат», как это называют сибирские ямщики. Он сулил продержаться до середины, а то и до конца апреля. Нужно было проверить, при какой толщине покрытия безопасно пускать поезда. Этим Адриан сейчас и занимался: каждый день лично гонял туда-сюда паровоз с груженными песком вагонами, делал замеры, изучал прочность льда.
Попутно шла бумажная, теоретическая разработка. Складывалась развернутая программа, выходившая далеко за пределы собственно железнодорожного строительства. Пока программа называлась неромантично: «Уплотнение России». Потом специалисты по красивым словам из окружения графа Лорис-Меликова придумают что-нибудь понаряднее. Но смысл ларцевской концепции состоял именно в этом: уплотнить рыхлую страну.
Еще четверть века назад, в юности, Адриан сформулировал главное: в нынешнем своем состоянии Россия – бесхребетная медуза. Девяносто процентов территории являют собой малонаселенную или вовсе ненаселенную пустошь. Такими же совсем недавно были Североамериканские Штаты, но по суровости климата уместней сравнение с огромной Канадой: этакий домина, где все жильцы теснятся на отапливаемом первом этаже, а наверху холодно и бесприютно.
Правильный способ эксплуатации такого пространства – наладить быстрые, удобные и недорогие транспортные коммуникации. Теперь это наконец понятно и правительству. Но одного транспорта недостаточно. Нужна еще быстрая, идеально работающая связь.
В прошлом году, приступая к проекту, Ларцев, конечно же, планировал сразу тянуть вдоль полотна телеграфную линию. Специально стал членом Российского телеграфического комитета. Но прогресс на месте не стоит. Изобретение телефонии открывает перед Россией новые, ранее непредставимые возможности. Ведь кровоток всякой страны – коммерция, а она построена на конфиденциальности и быстроте. Кто опередил конкурентов, тот и победитель.
Телеграфу серьезные предприниматели не доверяют. Депешу легко перехватить. Кроме того, остается бумажный след, а не всякому дельцу это по нраву. Промышленно-торговое предприятие частенько ходит по самому краешку законов и правил. Иное дело – телефон. Из уст в уши влетело – и ветер унес. Биржевой маклер или заказчик из Петербурга может в минуту дать указание своему представителю хоть во Владивостоке. Не говоря уж о потенциях государственного управления. Тот же Лорис-Меликов сможет разговаривать с любым губернатором – получать свежайшие сведения, ответы на вопросы, отдавать распоряжения. Россия превратится из флотилии лодок, разбросанных по гигантской акватории, в единый корабль!
Самая развитая в мире железнодорожно-телеграфно-телефонная сеть, вот что преобразит Россию. Оставшись гигантской, она уплотнится. Вдоль хребта Транссиба и ребер отходящих от него линий пролягут нервные пучки электрической связи. Главное, что для прокладки телефонного сообщения лишних затрат почти не понадобится – можно использовать те же телеграфные столбы.
Поэтому часть выделенных на проект средств Ларцев вложил в создание первой петербургской телефонной станции, пока на 128 абонентов. Она уже работала.
Союз железнодорожных деятелей презентовал Адриану Дмитриевичу огромный центр-табль, полпуда чистого серебра, под названием «ХХ век». Многофигурная композиция изображала Россию скорого будущего, всю в семафорах, локомотивах, фабричных трубах и воздушных шарах. Это была единственная дорогая вещь в скромном доме, который Ларцевы арендовали на окраине Бологого. Дочь Маруся понавязала на блестящем чудище разноцветных ленточек и часами сидела, смотрела. О чем думала и думала ли о чем-то – бог весть. Говорить она так и не начала.
Жена Антонина на полупоходное житье не роптала – привыкла. Она говорила, что Адриан – шатун. Так в ее деревне называли беспокойных мужиков, которым долго не сидится на одном месте. Мать учила: в жизни главное правильно мужа выбрать, какой тебе больше подходит – копун иль шатун. Копун – он в земле копается, основательно хозяйствует, но с ним бабе сонно. С шатуном весело, но набедуешься. «Я сызмальства знала, что за копуна нипочем не пойду. Скучно с ним», – беспечно говорила жена.
Адриан к себе скуку не подпускал. Чуть только ею пахнёт – подхватился, да покатился, перекати-полем. Но теперь чувствовал, что обеспечил себе интересную жизнь надолго и надалёко – лет на десять и верст тоже тысяч на десять, до Тихого океана.
Всё было б хорошо и даже прекрасно, если б не Марусино молчание. Шесть лет скоро девочке, а хоть бы слово произнесла.
В общем, две заботы было у Адриана Ларцева: как уплотнить Россию и как вылечить дочь.
* * *
И вот однажды, а если точно (Ларцев любил точность), 20 марта в 10:35 доставили ему телеграмму от Сергея Юльевича. Это был управляющий «Юго-Западными железными дорогами», очень толковый.
Сергей Юльевич часто ездил из своего Киева в столицу и обратно. Каждый раз сообщал: такого-то во столько-то буду в Бологом. Скорый останавливался здесь на полчаса, чтобы пассажиры поели горячего в станционном буфете. Если у Ларцева не было испытаний, он приходил повидаться с коллегой. Совместных интересов у них было много.
На сей раз сообщение выглядело необычно: «Обязательно приходите к московскому тчк Возьмите купе для семьи тчк Поедем в СПб».
Еще не решив, ехать ли, Адриан проверил наличие свободных мест в московском поезде (места были) и велел жене собрать ребенка. Сергей Юльевич зря затевать сыр-бор не стал бы, не такой человек.
Из синего вагона первого класса на перрон упруго спрыгнул молодой человек с высоким лбом и холеной бородкой, махнул котелком. Большому железнодорожному начальнику было едва за тридцать, энергия из него так и брызгала.
– Вот какая штука, – сразу, без «здрасьте-как-поживаете», заговорил Сергей Юльевич. Он, как и Адриан, никогда не тратил времени на светскости. – Может и чушь, гарантировать не берусь, но черт его знает. Моя кузина Элен, про которую я вам рассказывал – та, что оккультистка-спиритка-волшебница, – ненадолго приехала в Питер из своей Индии. Европейские газеты пишут про Элен чудеса. Чуть ли не мертвых она воскрешает. Почему не попробовать, коли вашей дочке больше ничего не помогает?
Про кузину Элен он действительно рассказывал. Любопытное.
Якобы она с детства проявляла удивительные, не объяснимые наукой свойства. Махнет рукой – из соседней комнаты слышится звук рояля, хотя ни музыкального инструмента, ни людей там не было. Однажды, когда вблизи имения нашли труп со следами насильственной смерти, назвала приметы убийцы – и потом всё подтвердилось.
– Возможно, – говорил Сергей Юльевич, – это преувеличения и семейные легенды. Я сам свидетелем этих чудес не был, но вот вам факт, за который поручусь. Однажды Элен была у нас в гостях, посмотрела на меня и предсказала мою судьбу: «Сережа, ты будешь жить по Эвклиду, а докажешь правоту Лобачевского». Я был пятнадцатилетний оболтус, который собирался поступать в гусары, решил, что она мне пророчит математическую карьеру, и ужасно напугался. Только теперь начинаю понимать эту метафору.
– А я нет, – признался Адриан. – Что-то про параллельные прямые?
– Разумеется! Я посвятил свою жизнь двум параллельным линиям – рельсам, которые уводят за горизонт, то есть в бесконечность. Я разгонюсь по этим прямым до такой скорости, что однажды взлечу в космос, где всё возможно!
Вот каков был Сергей Юльевич, одного с Адрианом поля ягода. Его кузина «улетела в космос» еще лет двадцать назад. Сбежала от мужа, покинула Россию и с тех пор жила в Европе, в Америке, на Востоке.
…Адриан не колебался ни секунды. Произнес одно-единственное слово:
– Едем.
Показать Марусю женщине с необычными способностями? Почему нет. Девочке этот визит не повредит, а Антонине, которая мучается бездействием, пойдет на пользу. Кроме того, в Питер нужно было наведаться, чтобы посмотреть, как оно там у них, после убийства императора. Ларцев беспокоился, не заменят ли Лорис-Меликова на какого-нибудь дурака, который не будет понимать важности железнодорожного проекта.
Адриан отправил дежурного доставить жену и дочь. Сам поднялся в вагон с Сергеем Юльевичем, потому что тот сказал:
– Есть еще одна тема.
Он всегда выкупал для себя целое купе, не любил соседей. Беседа происходила с глазу на глаз.
– Мы с вами железнодорожники, у нас по горло дел, – без вступлений начал Сергей Юльевич, плотно закрыв дверь, – однако бывают моменты, когда нужно оставить свою работу и взяться за общую, иначе всё пойдет прахом. Как в деревне: если у кого-то загорелась изба и дует сильный ветер, люди дружно бегут гасить пожар, чтоб он не спалил всё село.
– Вы про политику, – догадался Адриан.
– Разумеется. В государстве пожар, и дует очень сильный ветер. Наверху все растерялись, мечутся. У них только багры и топоры, которыми подобное пламя не потушишь. А еще у них устав пожарной команды, связывающий им руки. Одно нельзя, другое не положено, третье неприлично. Все кричат, размахивают руками, а что нужно не делают. В результате от России останется пепелище. Ни железных дорог, ни телеграфии, ни телефонии – ничего не будет.
Ларцев слушал, не перебивал.
– Надо брать дело в свои руки, – сыпал быстрыми словами молодой человек. – К черту правила. Враг себя ими не связывает. Вот и мы должны быть такими же. Конспирация так конспирация, убийство так убийство. Similia similibus. Моя идея состоит в том, что нужно создать подпольную террористическую организацию, которая будет находить и истреблять врагов государства. Я знаю вас как редкого на Руси человека, который мало говорит, но может многое сделать. Потому и зову в компаньоны. Помню ваши рассказы о том, как в Америке вы охотились на бандитов, которые мешали вам прокладывать трассу. Здесь то же самое. Что вы про это думаете?[7]
– Я думаю, что со мной вы говорите не с первым и наверняка уже что-то предприняли, – сказал Адриан, еще не решив, как относиться к энергичной затее. Убийство главного администратора корпорации, то бишь империи, ему не понравилось. Всякая политическая турбуленция снижает деловую активность, перенаправляет инвестиционные потоки и повышает риски. Однако было не до конца ясно, бандиты ли те, кто убил царя. Бандиты ведь живут только шкурным интересом, а тут другое.
– Разумеется, – повторил собеседник свое любимое слово. – Я изложил свой план в письменном виде и отправил дяде Ростиславу. Не рассказывал я вам про него? О, у нас в высшей степени колоритное семейство. – Сергей Юльевич рассмеялся. – Дядя Ростислав тоже человек действия. Генерал Фадеев – тот самый. Наверно, слышали? Ему всегда было тесно в рамках конвенционной жизни. Он помогал египетскому хедиву создавать армию. Во время войны сражался волонтером в Черногории. Потом сделался писателем. Одним словом, такой же искатель приключений, как кузина Элен, хоть совсем в ином роде.
– Что-то припоминаю из газет, – кивнул Ларцев. – Хотя обычно я читаю только деловую страницу.
– Дядя Ростислав в Петербурге считается рыцарем-крестоносцем самодержавия и патриотизма. Должностей ему не дают, он у властей слывет субъектом непредсказуемым и неконтролируемым, но всех знает и всюду вхож. Я был уверен, что в эти дни он не станет сидеть сложа руки. Так и есть. Мне немедленно пришел ответ, телеграммой. «Приезжай. Сведу с хорошими людьми». Вот я и еду. Решил захватить вас с собой. Завтра вечером свожу вас к Элен, предварительно с нею поговорив. Покажете дочь. А потом отправимся к дяде и его «хорошим людям». Их я тоже предварю.
Сергей Юльевич наклонился, тронул Ларцева за рукав:
– Право, не отказывайтесь. Просто сходите и послушайте. Да – да, нет – нет. Я поручусь перед ними за то, что вы в любом случае сохраните тайну. Тем более, что, если я правильно угадываю масштаб участников, опасаться разоблачения им нечего.
Адриан вспомнил, как в прошлом году его заманивал на другую сторону баррикад Мишель Питовранов, и поморщился.
– Давайте по-честному, по-деловому. – Сергей Юльевич заметил гримасу и протянул ладонь. – Если завтра кузина поможет вашей дочери, вы идете со мной к дяде Ростиславу.
– Если поможет – пойду куда угодно.
Скрепили уговор рукопожатием.
* * *
В назначенный час Сергей Юльевич подвез Ларцевых к меблированным номерам на Петроградской стороне в своем экипаже, но сам входить не стал.
– Элен вас ждет, а меня увольте. Я давеча пообщался с Посланницей Космоса – так она себя теперь называет. Хватит. До сих пор мурашки по хребту. С годами Элен сделалась жутковата. Глядит – как череп сверлит. И вот еще что. Надо будет сделать взнос в «Фонд Познания Непознанного». Или «Неопознанного»? Не запомнил. Когда будете уходить, положите в чалму (увидите там на столе) рублей сто, а лучше двести. Посланница Космоса и с меня слупила, даром что я ей родственник.
Позвонили в колокольчик. Дверь открылась будто сама собой. В неосвещенной прихожей никого не было.
– Духовито, – шепнула Антонина, потянув носом.
Пахло какими-то пряными, сладкими ароматами. Маленькая Маруся с несвойственной ей резвостью вдруг кинулась вперед, в полумрак.
– Как козленок к мамкиной тите, – удивилась госпожа Ларцева.
Адриан покосился в сторону. Дверь все же открылась не сама. Сбоку, полускрытый створкой, стоял смуглый отрок с длинными вьющимися волосами. Он был в расшитой золотом бархатной куртке и атласной шапочке, смотрел вниз.
Супруги двинулись вперед – туда, откуда лился мягкий свет. Азиат, бесшумно ступая, следовал за ними.
В комнате из мебели имелся только стол (на нем действительно лежала чалма), по полу были разбросаны подушки, стены задрапированы разноцветными шелковыми тканями, окна укрыты переливчатой кисеей.
В углу на ковре сидела грузная немолодая тетка (дамой назвать ее было трудно) – в бесформенной хламиде, цыганского вида шали на голове, с длинной папиросой в зубах. Посередине лба у диковинной особы посверкивала приклеенная точка.
Удивительней всего, что Маруся стояла перед этим чудищем, не выказывая никакого страха. Они смотрели друга на друга не отрываясь. Взгляд у мадам Блаватской (Сергей Юльевич сказал, что такова фамилия его кузины) был тяжелым, лицо холодным. На детей обычно так не смотрят.
Ларцев открыл рот, чтобы поздороваться, но жена толкнула его локтем: никшни! Удивившись еще больше, Адриан рот закрыл. Стал наблюдать.
Молчаливая сцена длилась долго. Никто не шевелился, только спиритка время от времени выпускала изо рта клубы дыма. В какой-то момент Маруся вдруг подняла руку и потрогала блестящую точку на лбу своей визави. Тогда и Блаватская тоже медленно коснулась родинки на лбу Маруси. В этой странной позе обе опять надолго замерли. Адриан заметил, что жена беззвучно шевелит губами. Молится? На нее непохоже.
– Сядь рядом со мной, детка, – наконец сказала женщина неожиданно приятным, мелодичным голосом, похлопав по ковру.
Маруся села, подобрала ноги. Ее глаза были полузакрыты.
Блаватская произнесла фразу на каком-то квохтающем наречии. Восточный отрок вышел и вернулся с двумя табуретами.
– По-какому это вы с ним? – спросил Ларцев. Ему надоело молчать.
– На гуджарати. Мой Булла невосприимчив к иностранным языкам. Его ум вообще еще не пробудился, – очень естественно, будто старому знакомому, стала объяснять мадам Блаватская. – Булла – то, что я называю sleeping bud, «спящая почка». Это особенные, редко встречающиеся особи, подобные растениям, которые распускаются очень поздно. Тем пышней и неистовей их расцвет. Я умею видеть подобных людей. Такой у меня дар. И ваша дочь тоже этой породы. Когда Сережа рассказал, я сразу заподозрила. А сейчас убедилась. Лучше всего было бы, если б вы отдали мне ее на воспитание. Этого хочет ее карма. Я знаю, как взлелеять такой цветок. Но вы ведь не отдадите?
– Нипочем! Ни за что! – в испуге воскликнула Антонина.
– Конечно-конечно, – печально кивнула Блаватская. – В Индии любые родители были бы счастливы, но на Западе иные правила. По крайней мере не делайте с девочкой того, что может ей повредить. О, это очень интересный ребенок. Ее сила сосредоточена вот здесь, в родинке.
Она вновь коснулась лба Маруси, а та, кажется, и не заметила. Судя по ровному дыханию, девочка спала.
– У меня тоже такая. И что? – пожал плечами Адриан.
– В мужчине эманация рассудочности заглушает эманацию души. Только женщина способна раскрыть эту энергию в полную силу.
Ларцев вспомнил покойную мать. Та в самом деле была женщиной энергичной.
– У вашей дочери, судя по тому, что она дожила до шести лет в полном молчании, концентрация энергии должна быть феноменально высока. Ах, без опытного учителя этот талант не получит полного развития. Вы уверены, что не хотите отдать мне девочку в ученицы? Ее могло бы ожидать великое будущее.
Набивает себе цену, догадался Ларцев и решил, что больше ста рублей все равно не даст. Тоже еще волшебница. Эка невидаль – загипнотизировать ребенка, чтоб он уснул. Этот нехитрый фокус с Марусей проделывали и предыдущие магнетизеры.
– Нам бы, чтоб она говорить начала, – настороженно сказала Антонина. – А великое будущее – бог с ним.
– Ну, это просто. Только я бы не стала открывать коммуникационный канал, пока дар не созрел, – с сомнением молвила Блаватская. – Почка откроется сама, когда наступит время.
«И ста рублей не дам. Ничего не дам», – подумал Адриан.
– Открывайте канал, открывайте, – хмуро сказал он вслух. – И пойдем мы. Время позднее.
– А что скажет мать? – Тяжелый взгляд обратился на госпожу Ларцеву. – Слушайте сердца, сударыня.
– Хоть бы словечко от нее услышать… – прошептала бледная Антонина. Она, кажется, относилась к этому спектаклю всерьез, не то, что муж.
– Как желаете…
Лицо Блаватской вдруг исказилось от невероятного напряжения, на лбу выступила жила, пальцы левой руки скрючились, словно сжимая нечто невидимое. Правая рука дотронулась до лба Маруси, и Ларцеву померещилось, что там, в точке соприкосновения, мерцают искры. Это, без сомнений, было видение, навеянное гипнозом.
Он зажмурился, чтобы избавиться от наваждения, но потом не смог разлепить веки – они будто склеились.
– …Исполнено, – раздался усталый, спокойный голос. – Теперь очень интересно, какое слово девочка произнесет первым.
Адриан стал разжимать непокорные веки пальцами. Но еще прежде, чем это удалось, послышался другой голос, верней голосок – тонкий и сердитый.
Он произнес:
– Дува!
Антонина вскрикнула. Чуть не оцарапав себе глазницы, Ларцев разжал-таки веки.
У Маруси глаза тоже были открыты и полны слез.
– Псти, дува! – плаксиво прогнусавила девочка и оттолкнула руку гипнотизерши от своего лба, а потом закатила рев. Впервые в жизни.
Мать кинулась к ней, обняла, стала целовать, приговаривать. Антонина тоже плакала.
Ларцев стоял, как истукан, и только моргал.
Блаватская вытирала платком пот.
– Канал открыт. Теперь она будет говорить. – Удивленно покачала головой. – Любопытно, что первое произнесенное ею слово – «дура». И это она про меня, самую умную женщину мира. – Сказано было безо всякой помпы – просто констатация факта. – Неужто будет еще умней? Это опасно и для нее, и для мира… Вы вот что, сударь. Сделайте взнос в «Фонд познания неизведанного» и ступайте. Я очень устала.
От потрясения Ларцев вывалил в чалму всё содержимое бумажника, так что не осталось и на извозчика. Пришлось идти до гостиницы пешком. Жена несла дочку на руках, крепко прижимая к себе. Даже мужа не подпускала.
Маруся называла всё, что попадалось ей на глаза, немного коверкая звуки:
– Лофадь. Фональ. Пианица. Вуна. Обвако.
Ну, теперь осталось только уплотнить Россию, думал счастливый Ларцев.
* * *
Уговор есть уговор. На следующий день (верней, дело было уже вечером) Адриан Дмитриевич в условленное время вышел из гостиницы и направился к поджидавшей у входа карете.
Думал он не о предстоящей встрече с контрреволюционными заговорщиками, а о том, что Маруся пока еще ведет себя странно. Родители весь день пытались ее разговорить. На какие-то вопросы девочка отвечала, и вполне толково, а какие-то будто пропускала мимо ушей. И не все в ее речи было понятно, чуть не половину букв ребенок произносил по-своему.
– Это вы? Садитесь, садитесь, – поторопил голос Сергея Юльевича из совершенно темного экипажа. Фонарь, обычно зажигаемый в вечернее время, почему-то не горел.
Ларцев уже поблагодарил коллегу письменно, но счел необходимым выразить признательность снова, теперь на словах.
– Я вам очень обязан, Сергей Ю…
– Никаких имен! – рявкнула карета с другой стороны строгим басом. – Наденьте вот это на голову.
Рука в перчатке протянула шелковый мешок.
– Правила конспирации, – извиняющимся тоном сказал Сергей Юльевич. – Я тоже в футляре сижу. Нас сопровождает член организации, который не представился. Таков порядок.
– Познакомимся, когда дадите присягу, – пообещал неизвестный. – Сели? Едем.
Карета тронулась.
– Пока расскажу вам, господа, то, что можно знать кандидатам. Вы вступаете в тайный орден «Священная дружина». Его цель и задачи, а также методы деятельности, насколько я понимаю, вам известны. Иначе вы бы не ехали туда, куда едете.
– Убивать революционеров, не обращаясь к закону? – уточнил Ларцев.
– Это крайняя мера. К ней мы будем прибегать лишь в том случае, если враг почему-либо не может быть арестован. Например, арест вызовет скандал в обществе. Или же объект скрылся за границу и его не выдает тамошняя полиция. Если нужно, «Священная дружина» исполнит приговор хоть в Швейцарии. У нас огромные возможности и неограниченные средства.
– А куда и зачем мы едем сейчас? – спросил Адриан, думая, что он пообещал Сергею Юльевичу лишь поехать с ним и выслушать «хороших людей».
– Я уже сказал. Давать присягу. Ее примет лично господин попечитель ордена.
– А если я… – «не захочу давать присягу», хотел спросить Ларцев, но Сергей Юльевич толкнул его коленом, и Адриан пробормотал: – Ясно.
«Ку-клукс-клан какой-то, – мрачно подумал он. – Надеюсь, кресты по ночам жечь не будем?»
Ехали минут двадцать, но Ларцев с его отличным чувством ориентации без труда определил, что последний отрезок пути, состоявший из четырех поворотов, был повторен дважды.
Вышли вслепую. Сергей Юльевич чертыхнулся, чуть не грохнувшись с каретной ступеньки. Ларцев рисковать переломом ноги не стал. Сдернул с головы тряпку – сунул пышноусому человеку в плаще, обладателю баса.
– Посекретничали, и хватит. Или я поворачиваюсь и ухожу.
– Здесь уже можно, я сам собирался, – смущенно прогудел тот. – Тут нужно подниматься по ступеням…
Крыльцо было солидное, с двумя каменными львами.
– Это же дядин дом! – возмущенно вскричал Сергей Юльевич. – На что был нужен мешок?
Лакей в ливрее провел кандидатов через богато обставленные комнаты в гостиную. Там вокруг стола сидел десяток мужчин. Ларцев знал только одного из них – Вику Воронина, но тот покачал головой: не здороваемся.
Все кроме Сергея Юльевича и еще одного носатого господина с большими подусниками были немолодые, важные. Судя по выправке, по меньшей мере половина – военные, хоть одеты присутствующие были в статское.
Читать бесплатно другие книги:
