TRANSHUMANISM INC. (Трансгуманизм Inc.) Пелевин Виктор

Пару веков назад писатель многословно и язвительно горячился:

– Одно и то же? В моих книгах? Это, знаете, как пустить собаку на вернисаж. Она обойдет все картины и скажет: «Ну что такое, везде одно масло! Я по три раза понюхала – тут масло, и тут масло, и тут тоже масло. Зачем столько раз одно и то же? Вот то ли дело на помойке при сосисочной фабрике! Говядинка! Баранинка! Свининка! Косточки! Кишочки! Разнообразие! Дивертисмент!» Я это к тому, что картины рисуют не для собак, и если какая-то любопытная сука забрела на вернисаж, ей лучше не предъявлять претензии художнику, а вернуться на свою помойку духа… Вот только эта сука все равно будет ходить на вернисаж, вынюхивать свои сучьи запахи – и, естественно, гадить в углу…

Но в последних интервью уже чувствовалось равнодушное величие бронзового классика (или заменившей его нейросети):

– Э-э-э, если я правильно понял вопрос… Как вы, наверное, слышали, я друг парадоксов, поэтому мне нравится, когда у меня сосут с песнями. Утомляет только, что песни уже третий век те же самые – мол, не торт. Да почему же это не торт? Вы, наверное, сплевываете. А надо сглатывать. Но все-таки я верю, что со временем вы научитесь, как и предыдущие семь поколений. Так что не буду пока списывать вас со счета. Хотя, говоря между нами, мог бы легко…

Классика активно внедряли в массы – считали, что к нему неровно дышит сам бро кукуратор. Это работало: один раз Маня даже гадала с подругами на Новый год по затрепанной бумажной брошюре «Г.А. Шарабан-Мухлюев. Пятьсот Афоризмов о Творчестве».

Надо было назвать число от одного до пятисот, а потом найти свое предсказание. Мане выпало вот что:

187

Слушай, кисо, если ты так хорошо понимаешь рецепт, по которому сделаны мои книги, попробуй напиши такую же. Лет на десять член изо рта сможешь вынуть.

Маня поняла предсказание в том смысле, что год будет неудачным в делах любви. Так и вышло.

На литературе проходили исключительно Шарабан-Мухлюева, поскольку он еще три века назад высказался по всем вопросам мироздания. Но сам процесс имел мало общего с филологическими штудиями и сводился к чистописанию – забытому и возвышенному древнему искусству.

Мане нравилось выводить фиолетовые буквы стальным пером, слегка царапающим линованную серую бумагу. В этом был аристократизм: такое практиковали только в лучших лицеях.

Уроки были стандартными – ученикам давали для комментария какую-нибудь фразу классика. Публика в лицее училась передовая и космополитичная, поэтому, чтобы никого не задеть, темы для сочинений брали многовековой давности – подальше от язв актуальной повестки.

Писать сочинения было просто. Считалось, что ученики делятся личными мыслями, но на самом деле текст нашептывала кукуха, диктуя с допотопной как сам Шарабан-Мухлюев шпоры. Это не наказывалось: преподаватели смотрели только на почерк.

Проанализируйте фразу из «Залесей» Г. А. Шарабан-Мухлюева:

Еще щелкали заливисто последние вечерние соловьи и отливал багрянцем западный подол неба, а в залесях было уж темно, как в анале у Джеффа Безоса, куда приползла помирать обманутая американская демократия…

Кукуха диктовала медленно, чтобы Маня успевала своими круглыми каракулями за голосом в ушной сеточке:

Чтобы понять сравнение классика русской литературы, вспомним, что в Америке когда-то существовала газета «Вашингтон Пост», девизом которой были слова «Democracy dies in darkness»[2]. Эта влиятельная газета была куплена одним из самых богатых олигархов планеты Джеффом Безосом. В подобном не было ничего необычного – практически все СМИ и социальные сети того времени принадлежали олигархическим структурам.

Психология работника СМИ конца карбоновой эры была тогда же описана в теории «каскадов доступности» («availability cascades»): действующий в условиях корпоративного отбора журналист неизбежно приводит личную трансляцию в унисон с нарративом, обещающим быстрейший карьерный рост. Как говорили в позднем карбоне, «главное отличие журналиста от проститутки в том, что журналисту платит сутенер». Или, как выразился веком раньше Эптон Синклер, «трудно заставить человека понять что-то, если его зарплата зависит от того, что он этого не понимает».

Вся доступная обществу информация оказывалась таким образом структурирована по каскадам доступности без формальной цензуры. Но когда все общество садится на информационную диету, определяемую олигархией, демократия превращается в ее диктатуру независимо от того, насколько честно проводятся выборы.

Демократия может пережить тьму, но в тотальной симуляции ей не надо даже умирать – понятие просто теряет смысл. Удивительно, как великий русский прозаик сумел сжать эту сложную концепцию до одной певучей, щелкающей соловьиными трелями фразы…

Маня, конечно, не грузилась, только слегка недоумевала. Ну да, все, наверно, так и было – но ругать чужую демократию, пусть даже покойную, сидя в аудитории под портретом бро кукуратора, было как-то… Неизящно, что ли.

Она не понимала многих переносимых на бумагу слов (и даже целых предложений), но это и не требовалось – главным было упражнение в благородном искусстве чернильного завитка, сладкая боль в запястье. А вот Гольденштерн, наверно, понимал все и вспоминал молодость – так что Маня даже разделяла отчасти его странную ностальгию.

Проанализируйте отрывок из «Открытого письма западному художнику» Г. А. Шарабан-Мухлюева:

Ты шепчешь о звоне ночной гитары, о вакхическом танце мулаток, о том, как дрожит солнце на крылатом демоне капота, ты поешь о любви и смерти, серотонине и свободе – но я гляжу в твои хитрые глаза, вслушиваюсь в твою осторожную речь, и понимаю ясно: ты был, был в том райкоме партии, ты сосал у [черного] (в зарубежных изд. вычеркн.) вонючего козла, и поэтому ни в одном твоем слове нет теперь ни красоты, ни правды, ни сердечного света…

Кукуха меланхолично надиктовывала ответ:

Чтобы понять эмоциональные и несколько графические образы из открытого письма нашего замечательного классика, следует вспомнить, что Герман Азизович застал еще древнесоветское время и был неплохо знаком с его культурой. В Советском Союзе было много писателей, они получали какие-то премии и выпускали много книг – но предки жителей Доброго Государства практически их не читали.

Причина была простой – чтобы стать советским писателем, нужно было совершить определенную последовательность душевных движений, в результате которых, как выразился сам Герман Азизович, «все внутреннее пространство художника оказывалось плотно и надежно заполнено помоями, гноем и калом». Впитывать творческий продукт такой души, хорошо зная, как она устроена в разрезе, было противно даже нетребовательным строителям коммунизма.

Прошел век, и все изменилось – буквально перевернулось. Теперь уже продукт западного художника превратился в засиженную тремя парткомами стенгазету, мимо которой лучше было проходить не глядя, как делали советские обыватели: понятно было, что внутри – линия партии плюс чье-то желание оседлать ее с профитом. Художник – на этот раз уже западный – оказался обременен таким количеством идеологических установок, что главной его заботой стало изображать расслабленную непринужденность, шагая по единственно разрешенному маршруту.

Но советские писатели хотя бы пытались сохранить себя среди нечистот – они создавали обитаемые острова духа. Западные художники не делали ничего подобного. Они без рефлексии подхватывали любую идеологическую директиву – как глисты, наперегонки спешащие навстречу каловым массам, чтобы вырвать у судьбы главный капиталистический приз: право остаться в организме еще на день…

Ну да, да. Может быть. Но каким же глистом надо было быть, чтобы, как этот Герман Азизович, проползти аж от допотопных советских времен – через крио-фазу – до баночного пятого таера по сердобольской части… Какая уж там совесть. И потом, западные глисты после отсоса хоть о крылатых демонах пели, а наши – все о каких-то залесях…

В сочинение, конечно, этого вставлять не стоило. Прекрасному было весело и так.

* * *

Еще Гольденштерну нравилось смотреть тартаренские ролики и кровавые отчеты о терактах – и Маня теперь часто искала их в сети.

Типичный тартаренский ролик начинался почти как реклама гигиенических тампонов – одетая во все белое девушка гордо шла по улице навстречу новому дню. Это была Зульфия, главная лирическая героиня тартаренского нарратива для центральной Евразии.

Увы, попадались ей одни монстры: пьяные небритые сердоболы в сапогах-крокодилах и малюсеньких кепках «убей вождя», конные улан-баторы с пиками и красными хвостами на шлемах, похотливые уроды, норовящие приобнять и ущипнуть… Уродов и монстров становилось все больше, они обступали девушку в белом, окружали ее плотным кольцом, лезли на нее друг через друга, наваливаясь со всех сторон – так, что бедняжка полностью исчезала под горой их нечистых тел. А потом на месте этой шевелящейся пирамиды сверкала ослепительная белая вспышка – и заполняла собой экран.

На экране появлялось спокойное и сосредоточенное лицо Зульфии в полной боевой косметике – и она, как испуганная орлица, открывала глаза.

Но бояться было нечего. Она уже перенеслась в другое место: сад с золотой листвой под бирюзовым небом. В кадре появлялось улыбающееся лицо шейха Ахмада, чернобородого красавца в фиолетовой чалме, и толпа невероятно красивых девушек в белых ризах и драгоценных поясах приветствовала новую жительницу рая.

ДАЛЬШЕ – ТОЛЬКО СЧАСТЬЕ!

После такого ролика обычно включалась реальная хроника тартаренского подрыва – вернее, его последствий.

Побитые осколками трупы лежали на мостовой вокруг обмылка женского тела с сорванной взрывом одеждой – смотреть на девичью грудь и лицо, идеально сохранившиеся в кровавом месиве, было странно. Почти всегда к обмылку подходили улан-баторы – такие же отталкивающие, как в ролике – и начинали бить своими пиками по голове, целя в глаза, чтобы повредить мозг.

Делали это публично именно для того, чтобы вторая часть ролика не сбылась: были случаи, когда подкупленные тартаренами медики переправляли на дроне мозг террористки в оплаченную тартаренами банку. Поэтому смертницы перед акцией спускали пояс со взрывчаткой в так называемую «зону Ахмада» – область на бедрах, взрыв над которой часто оставлял голову невредимой. Но даже если мозг сохранялся, его немедленно уничтожали под камеру, а потом выкладывали хронику в сеть, чтобы демотивировать сельских дурочек, собравшихся в баночный рай.

Несмотря на свою документальность, контрпропаганда работала плохо – просто потому, что сердоболам никто уже не верил…

Маня понимала, конечно, что Гольденштерну интересны не столько сами ролики, сколько она, смотрящая эти ролики: примерно как со вкусом пастилы у нее во рту. Но тартаренская пропаганда давала минусы к карме – кукуха ведь не знала, что материалы смотрит Гольденштерн, а сказать такое значило получить в карму не просто минус, а двойной жирный минус… Может быть, следовало спросить у Офы, как с этим быть?

Маня все еще стеснялась звонить Офе после их резкого сближения и старалась придумывать для встреч приличные поводы.

Надо было на что-то пожаловаться, но на что? Хронику терактов все смотрели и так, обсуждать это было нелепо. Спазм непонятной тоски после каббалистического анекдота был сущей мелочью. Ничего нового с ней не происходило. Она уже описывала Офе приторможенное и чуть вялое состояние, ставшее для нее нормой после того, как она допустила Гольденштерна к своему импланту. И несколько раз слышала ответы, сводящиеся к одному и тому же: смирись.

Или, как Офа формулировала сама:

– Научись с этим жить и перестанешь это замечать.

Это, конечно, было универсальным ключом ко всем человеческим проблемам. Но, как объяснила Офа, человек не хочет решать свои проблемы. Он хочет от них избавиться.

– А разве это не одно и то же?

– Нет, – сказала Офа. – Избавиться от проблем нельзя. А вот решить их обычно можно. Но рецепт почти всегда в том, чтобы научиться с ними жить. Или хотя бы согласиться мирно от них умереть.

– А если не согласишься?

– Тогда умрешь несогласной. Понимаешь, все мы едем по конвейеру, а сверху на нас падают кирпичи. Можно об этом не думать, а можно кричать и махать руками от страха. Психотерапевт учит спокойно сидеть или лежать, глубоко дышать и улыбаться. И постоянно расслаблять мышцы, потому что огромное большинство умирает не из-за кирпичей, а из-за вызванных страхом спазмов.

– У баночных тоже конвейер? – спросила Маня.

– Тоже, – сказала Офа. – Просто медленнее. И кирпичи другие.

Офа была похожа на одну хулиганку, с которой Маня дружила несколько лет назад во время южного отдыха. Это был нормальный подростковый краш, не кончившийся ничем конкретным – но он был. Значит, Офа нравилась ей из-за этого сходства? Подумав, Маня решила, что такой вопрос может стать хорошим и вполне убедительным поводом для очередной встречи.

Офа встретила ее в той же комнате с незабудками на столе и портретами крэперов на стенах. Увидев Маню, она улыбнулась и тут же принялась раздеваться, кидая свои проловские тряпки на кушетку. Мане это понравилось. Но она все же нашла в себе достаточно неискренности, чтобы задать вопрос перед тем, как началось то, за чем она на самом деле пришла.

Офа махнула рукой – мол, потом. А когда все кончилось, объяснила:

– Этот аватар отражает твой профайл, который система собирала всю твою жизнь. Поэтому я похожа на всех, кто тебе нравился. Но мой фантик всегда будет нравиться тебе больше, чем любой реальный человек. Потому что реальных людей под твой профайл не делают…

– Хорошо, – сказала Маня. – Допустим, ты просто мой профайл, переделанный в фантик. Поэтому ты нравишься мне. Но что тогда нравится прекрасному Гольденштерну?

– Все происходящее, – ответила Офа. – Ему нравится, что я тебе нравлюсь, и что я при этом твой баночный терапевт, завернутый в фантик твоего профайла, и что мы обе это понимаем и все равно занимаемся тем, чем занимаемся – а он находится в самом центре происходящего между нами, понимаешь? Он не ест что-то одно. Он ест все сразу… Он очень искушенный клиент.

Маня кивнула. Потом еще раз посмотрела на Офу.

– А какая ты на самом деле?

– Я такая, какой ты меня видишь. Потому что стала такой для тебя. Хоть, конечно, и на основе твоих данных.

– На самом деле ты розовый мозг в банке, – прошептала Маня. – Старый розовый мозг…

Она надеялась, что Офа обидится, сама она извинится – и между ними проскочит еще одна спазматическая искра страсти. Но Офа ответила по-другому.

– Ты можешь считать меня мозгом в банке, – улыбнулась она. – Но, вопервых, я не старый мозг, потому что нейроны не старятся. У них нет фиксированного срока жизни, он есть только у тела. Во-вторых, ты сама – такой же точно баночный мозг. Просто этот мозг еще глупый, а твоя банка очень дешевая, хрупкая и недолговечная, из костей и мяса. Она понемногу разрушается. Ее нельзя спрятать в безопасном хранилище – она ходит по поверхности земли в постоянных поисках пищи… вернее, разноцветных иллюмонадов. И даже эти разноцветные иллюмонады ищет не она сама, а рыночные силы в ее импланте. Твоя банка подвергается множеству опасностей и не может выбирать, какой ее увидят другие. За нее это выбирает природа и отчасти фонд «Открытый Мозг».

– Все правда, – вздохнула Маня.

– Но если ты нормально отработаешь контракт, и Прекрасный возьмет тебя на второй таер, между мной и тобой особой разницы не будет… Заходи еще, Маня. И больше не ищи причину, заходи просто так.

Но Маня от стеснительности снова стала придумывать причину – и думала целых две недели. А потом Гольденштерну в ее черепе опять стало страшно – и вместе с ним ей тоже.

Произошло это на Истории Искусств – предмете безобидном и скучноватом, посвященном главным образом культуре позднего карбона – так называемому гипсовому веку. Гольденштерн этот предмет весьма любил.

Преподавательница, старенькая Анна Натальевна, не мучала учащихся строгостями. Она была из идейных сердоболок, называла лицеистов «детками» и не упускала случая пнуть павшую династию – даже провела один раз урок на тему «Трагедия и подвиг русского народа как кормовая база семьи Михалковых». На уроке показали лихой киноотрывок про ограбление поезда, а потом Анна Натальевна долго рассказывала про Михалковых-Ашкеназов.

Оказывается, династия произошла не из чресел великого русского режиссера – клонов вырастили из нескольких волосков его левого уса, сохранившихся в качестве вещдока в архиве Департамента Юстиции. Михалковы не размножались обычным порядком – по мере необходимости их, как выразилась Анна Натальевна, «допечатывали». Ашкеназами династию называли потому, что в ее геном были добавлены сегменты кода Четырех Великих Матерей, от которых вела род почти половина евреев-ашкеназов. Это превратило клонированных государей в галахических евреев по DNA-Галахе. Вдобавок их сделали еще и генетическими неграми – во всяком случае, people of color по американским понятиям.

– Однако никакой дополнительной легитимности России это не добавило, – подвела Анна Натальевна горький итог. – Увы, дело было не в генах, а в контроле над ресурсами. И сейчас дела обстоят точно так же. Только ресурсы уже не там, – она показала в пол, – а вот тут…

И она постучала себя костяшками по голове тем самым жестом, который так любил коуч по трын-трану.

Зачеты Анна Натальевна принимала в веселой игровой форме – следовало выбирать подписи под картинками на экране (например, так: «что изображено на рисунке? 1) Американский астронавт Дарт Вейдер без шлема 2) Сионист Боб Дилан, играющий на губной гармошке 3) Как русский человек, не вижу принципиальной разницы между личинами иудео-саксонской культурной экспансии»), причем за любой ответ что-то начислялось, так что завалить зачет было трудно даже на спор, хотя некоторым удавалось все равно.

Но имелся у нее и недостаток. Она была тайной кришнаиткой и постоянно выводила на экран всякие индийские картинки, часто неприличные, что очень нравилось девочкам и смущало мальчиков.

Ужас случился от очередной индийской картинки. В этот раз она была пристойной – но при первом же взгляде на нее Маня ощутила, как где-то глубоко внутри просыпается темный, беспричинный и словно бы забытый давным-давно страх.

На экране была индусская статуя – некто многоголовый с каменной гирляндой на груди. У него было огромное число лиц: мужские, женские, даже звериные морды, расходящиеся в разные стороны над плечами. На разноцветные головы были надеты какие-то древнеиндийские каски, похожие на прототип германского военного шлема. По бокам туловища поднимались как бы крылья из множества растопыренных рук. А на коленях перед этим невероятным существом сидел усатый каменный юноша.

Анна Натальевна привела эту картинку в качестве иллюстрации принципа «e pluribus unum»[3], но ее тут же спросили, что это на самом деле – и она с удовольствием нырнула в свой индуизм.

– Перед вами так называемый Вишварупа – «универсальная все-форма» господа Вишну, или же господа Кришны как его аватара. Если вы помните Махабхарату, принц Арджуна и его братья сражались против своей собственной семьи. Арджуну это невероятно мучило, и Кришне, который был его колесничим, приходилось всячески его убеждать и уговаривать. В конце концов он вынужден был показать Арджуне свою универсальную все-форму, аллегорическое изображение которой вы сейчас видите… Поскольку речь идет о духовном зрении, слово «показать» здесь следует понимать в значении «дать пережить».

– Это бог? – спросил кто-то.

– Бог – просто слово, – ответила Анна Натальевна. – В некоторых культурах так называли смазанный бычьей кровью камень. В других – мраморную статую. В третьих – сумасшедшего демона пустыни. Но если вы имеете в виду наивысшую вообразимую сущность, то да – это бог. У этой статуи множество лиц и рук. Но даже такое их количество – это understatement. У Вишварупы бесчисленное число глаз, щупальцев, ушей, плавников, чего хотите – эта форма включает в себя всех существ Вселенной, даже нас с вами. Он – это все. Знаете, детки, почему бог для нас непостижим? Потому что мы не в силах понять, каково это – быть всем сразу. Здесь тайна. Кришна смог. А мы с Арджуной – вряд ли… Нас с вами выстрогали для другого, и состояние Вишварупы для нас программное табу. Не зря один из самых жутких кислотных трипов – это когда вы сперва раздваиваетесь, потом расчетверяетесь и так далее. Будете под кислотой, детки, даже не ходите в эту сторону, хотя вас будут всячески уговаривать и зазывать. Арджуна, например, испытал от переживания Вишварупы такой ужас, что не выдержал и упросил Кришну принять форму попроще… Как вы понимает, после такого трипа Арджуне стало уже все равно, кого мочить…

К этому моменту Мане сделалось так невыразимо страшно, словно Арджуной была она сама. Она встала и, стараясь двигаться спокойно и неторопливо, покинула аудиторию. К счастью, никто не понял, что с ней произошел нервный срыв – мало ли зачем человеку нужно выйти. В туалете ее вырвало. А потом ужас прошел так же внезапно, как начался.

Это казалось достаточно веской причиной, чтобы пообщаться с Офой – и Маня уже почти решилась. Но тут Офа неожиданно вышла на связь сама.

Она выглядела взволнованной, взъерошенной и невыспавшейся, но даже это странным образом ей шло. Маня понимала, что видит визуализацию собственных предпочтений, и не удивлялась. В конце концов, кукухотерапевт нужен именно для того, чтобы внятно объяснить такие вещи перед двухчасовым сексом на кушетке.

– Хочешь не второй, а третий таер? – спросила Офа, как только они отдышались.

– Кто ж не хочет, – хмыкнула Маня. – А у тебя что, есть лишний?

– Есть, – кивнула Офа. – Пожалуйста, слушай и не перебивай…

Мане показалось, что они поменялись ролями – теперь долгую и путаную историю рассказала Офа, а сама Маня как бы стала кукухотерапевтом, изредка задающим вопросы.

Услышанное было невероятно.

У Гольденштерна начались проблемы. Причем серьезные.

– В баночной вселенной существует баланс власти, – объяснила Офа. – Про это мало кто знает, потому что вопрос не касается никого, кроме тех, кто в самом низу… В смысле, на самом верху…

– Я поняла, – сказала Маня.

– В общем, – продолжала Офа, – против Прекрасного устроили заговор.

– Кто? – спросила Маня, чувствуя, как замирает сердце.

– Акционеры и наследники. Члены семьи. Все они давно в банках – и хотят захватить его собственность. У Прекрасного хотят отнять «TRANSHUMANISM INC.» Это рейдерский путч.

– И что теперь будет?

– Путч, конечно, ликвидируют. Он незаконный и так далее – никаких шансов при честной игре. Все легальные процедуры уже запущены и займут недели три. Но если Прекрасного за это время банально отключат от жизнеобеспечения и его мозг умрет, собственность автоматически перейдет к семье. То есть к тем, кто этот заговор начал. А в заговоре, кроме семьи, участвуют почти все баночники, обеспечивающие безопасность Прекрасного… И в этом самое плохое.

– Но разве с Прекрасным могут такое сделать? Ведь будет… Будет революция!

– Какая революция? Про Прекрасного у вас даже вспоминать нельзя. Никто не пикнет. А в банках все перестроятся под новых хозяев и смолчат. Мы все в гостях у «TRANSHUMANISM INC.»

– То есть что, можно вот так просто взять и сковырнуть самого главного… самого нижнего…

– А ты как думала. Прекрасному не на кого положиться. Совсем. И он обратился ко мне…

– Почему к тебе?

– Я долго была его личным терапевтом и любовницей, – сказала Офа. – Мы знакомы больше сотни лет. Но при этом я не член его внутреннего круга и никак не связана с семьей… Обо мне никто сейчас не думает. Когда Прекрасному будут отсекать пути к отступлению, про меня просто не вспомнят.

– А я зачем?

– Понимаешь, – сказала Офа, – в нашем подземном мире все в конечном счете упирается в реальные физические руки, которые могут что-то сделать с банкой. Про это не любят вспоминать, но это так. Прекрасный не верил никому, кроме родственников. Они его предали, поэтому подконтрольные им человеческие руки больше ему не подчиняются. Но у него есть я и ты…

– А что мы можем сделать?

– Вот об этом я и хотела поговорить… Существует компактный автономный агрегат для перевозки мозга. Мы его называем ковчегом. По виду это пузатый алюминиевый чемодан. С собственным питанием и очисткой, невероятно технологичный, стоит как десять бизнес-джетов. И при этом легкий и сравнительно маленький. Разработан специально на случай экстренной эвакуации мозга при угрозе теракта или глобальной катастрофы. Его можно запустить на орбиту в космос. В капсуле, конечно. Автономный срок жизнеобеспечения – около месяца… При этом мозг остается полностью функционален – и может поддерживать связь с внешним миром. Прекрасный хочет, чтобы ты взяла ковчег с его банкой… Он тебе верит.

Мане почему-то это не слишком польстило.

– И? – спросила она. – Куда я его дену? Спрячу под кроватью?

– Хотя бы, – сказала Офа. – У тебя есть тетка-фермерша в Сибири. Там, где ты снимала свою голограмму. Если ты приедешь к ней в гости, это ни у кого не вызовет подозрений. И если у тебя будет с собой чемодан, тоже… Только на всякий случай не звони ей. И не пиши. Просто сразу поезжай, и все…

В сознании Мани распустилась замысловатая калькуляция – словно кто-то уронил каплю чернил в стакан воды. Прекрасный обещал ей банку. Семья Прекрасного не обещала ничего. Если все повернется в пользу Прекрасного, будет третий таер. Как у Офы. Круто. Они тогда смогут реально дружить…

А если победит семья и ее возьмут с чемоданом на вокзале? У чемодана будут проблемы. У Офы, наверно, тоже. А у нее? Какие? Банку не дадут? Так ее и так не дадут. А ниже гомика не разжалуют.

– Согласна, – сказала она. – Кто мне передаст чемодан?

– Ковчег тебе доставят домой под видом аквариума в течение дня. Сегодня мы можем это незаметно организовать, не оставив никаких следов. Завтра будет поздно.

Когда Офа отключилась, Маня вспомнила, что так и не рассказала про Вишварупу. Но теперь это было не важно – жизнь становилась кошмарнее любых индусских страхов.

* * *

На картонной коробке был нарисован круглый аквариум. В нем плавала веселая рыбка в короне. Маня оторопела от такой хамской откровенности. Но когда она заглянула в сеть, оказалось, что это не намек на Прекрасного, а реальная упаковка продукта. Активная маскировка: пристально глядя врагу в глаза, снять трусы. Враг будет озадачен и уйдет искать противников попроще.

Алюминиевый кейс ничем не отличался от большого дорожного чемодана. Он был не особо тяжелым. Его борта были украшены царапинами, пятнами грязи и даже парой полусодранных наклеек – увидь Маня такой на ленте транспортера, она не посмотрела бы на него второй раз.

Но при внимательном изучении становились заметны некоторые интересные детали. Во-первых, чемодан нельзя было открыть. Под его фальшивыми замками скрывались две тонкие вентиляционные решеточки. На боку была сдвигающаяся панелька, под которой пряталась пара разъемов – под стандартный шнур питания и еще что-то сложное электронное.

Офа вышла на связь, как только чемодан привезли.

– Подключи его к розетке, – сказала она. – Обычным проводом. Пусть заряжается, пока можно. Чтобы всегда был полный заряд.

– А поворачивать чемодан можно? Класть на бок?

– Можно, – ответила Офа. – Там гироскоп. Знаешь, что это такое?

Маня не знала.

– Сфера с мозгом сама принимает нужное положение. Поэтому чемодан такой толстый. Не бойся, Прекрасный защищен. Стенки бронированные – не пробить даже из гранатомета. Но вот бросать с большой высоты нельзя. Амортизация имеет пределы.

– Значит, можно просто задвинуть под полку в поезде?

– Под нижнюю. Не клади наверх. И сразу заряди, когда приедешь к тетке. Там есть свой источник на изотопах, но лучше его не запускать.

Маня вспомнила золотую рыбку на коробке.

– А кормить не надо?

Офа засмеялась.

– Нет.

– Он со мной будет… ну, общаться?

– Прекрасному нельзя выходить в сеть, пока все не кончится, – ответила Офа. – Его могут обнаружить. Но он может подключаться к твоим очкам. На них защищенный канал. Думаю, как приедете в Сибирь, он с тобой свяжется.

Гиперкурьер прибыл в Сибирь без приключений – только на теткиной станции Маня перенервничала, когда лыбящиеся из-под масок холопы-битюги грузили чемодан на телегу. Почему-то казалось, что они его специально уронят. Но обошлось.

Маня всю дорогу просидела в сене рядом с алюминиевым параллелепипедом, поглаживая его ладонью – как бы успокаивая сидящего внутри испуганного зверька.

Кроме чемодана, у Мани с собой был только рюкзачок с самым необходимым. Офа велела не брать других сумок, чтобы не привлекать внимания. К счастью, на ферме оставались кое-какие шмотки с прошлого визита.

Страницы: «« 1234

Читать бесплатно другие книги:

Ей скоро тридцать: ни ребенка, ни семьи, ни квартиры. А он снова уходит в горы, и опять без нее. Маш...
Книга профессора Принстонского университета Стивена Коткина посвящена последним двум десятилетиям Со...
Парадигмы – это система взглядов и представлений, в рамках которых мы воспринимаем окружающий мир и ...
Статистика – выраженные в числах данные об уровне производства подразделения или организации в целом...
Это повесть об одном мгновении, которое разрушило целую жизнь. Это рассказ о том, как пуля, пробивша...
Используйте свою энергию, чтобы сделать жизнь лучше!Это практическое руководство содержит простые по...