Древний Египет. Подъем и упадок Уилкинсон Тоби

Вся королевская рать

О завоеваниях Тутмоса III много написано в текстах, современных его царствованию, о них же мы вспоминаем в первую очередь тридцать пять столетий спустя. Однако, проводя многие месяцы в походах, особенно в первые два десятилетия своего единоличного правления, царь не мог себе позволить забывать о внутренних делах. Египет представлял собою протяженную территорию, население которой цепко держалось местных традиций. Центробежные силы никогда не прекращали подспудно действовать. Горький опыт дважды в истории Египта показал, что в отсутствие крепкой центральной власти страна легко может стать жертвой политического раскола — с неизбежным внутренним конфликтом и вторжением извне.

Для царей ранней XVIII династии, Яхмоса и Аменхотепа I, восстановление их раздробленного государства было приоритетом, а зарубежные авантюры — недопустимой забавой. То, что Тутмос III мог направить свои немалые запасы энергии на расширение границ Египта, было обусловлено не только его собственными способностями лидера, но и административными реформами предшественников. Ибо система управления, внедренная владыками раннего Нового царства, укрепила абсолютную власть монарха, одновременно освобождая его от необходимости лично изо дня в день входить во все подробности управления.

Формально царь, будучи единственным источником власти, являлся главой государства и правительства, главнокомандующим, верховным жрецом всех культов и представителем бога на земле, равно как и арбитром в политике; однако в реальности он поручал исполнение этих функций нескольким доверенным лицам. Пользуясь своим статусом и богатством, эти мужчины (именно мужчины — Египет мог примириться с женщиной-фараоном, но коридоры власти оставались чисто мужским достоянием), ведавшие делами страны в период Нового царства, заказывали для себя богато украшенные гробницы среди фиванских холмов. Так называемые «гробницы знати» в наше время — излюбленный туристический объект, но они также позволяют нам заглянуть в ближний круг царя. За ярко раскрашенными фресками нам открывается мрачная реальность политики прошлого.

Из практических соображений администрация Египта делилась на несколько департаментов. Центральный аппарат состоял из царского строительного управления, руководимого главным смотрителем работ, и, самое важное, сокровищницы, возглавляемой казначеем. Армия была в ведении отдельного чиновника, равно как и нубийские золотые рудники, столь важные для процветания египетской экономики. За управление провинциями отвечали наместники («Сын царя» и смотритель Южных земель, то бишь Нубии). Крупные города имели каждый своего управляющего. Фивы, теологическая опора монархии, пользовались особым статусом: здесь администрацию контролировали, доверяя посты наиболее лояльным лицам.

Каждый храм в стране представлял собой отдельную корпорацию жрецов, обладающую не только религиозной, но и экономической властью. Первым среди равных считался верховный жрец Амона, который осуществлял полный контроль над обширными земельными владениями и другим имуществом храма в Ипет-Сут. Наконец, имелось управление царского хозяйства, ведавшее снабжением. Царский эконом, возглавлявший его, в частности, имел право прямого доступа к особе царя и распоряжался аудиенциями монарха.

Главой всей этой государственной машины был визирь (по сути — премьер-министр), являвшийся посредником между всеми подразделениями и царем. Во времена XVIII династии должность эту исполняли два чиновника: северный визирь пребывал в Мемфисе, а южный — в Фивах. В целом это была весьма эффективная система, позволявшая царю контролировать через надежных посредников все аспекты деятельности страны.

В век пирамид основные государственные посты доставались мужчинам из царской семьи, но этот обычай был чреват риском, что младшие братья и сыновья царя приобретут слишком большую силу, и их соперничество могло привести к катастрофе. В начале V династии высшие ранги администрации сделали доступными для людей не царской крови. Это не только отдалило потенциальных соперников царя от влиятельных позиций, но также обеспечило более качественное управление государством. Когда с наступлением Нового царства Египет завязал международные отношения и занялся строительством империи с беспрецедентным размахом, мужчин — родственников царя можно было благополучно отправлять в армию (за исключением наследника) — точь-в-точь как в Новое время это делали с младшими сыновьями британских монархов. Там они могли найти выход для своих способностей (и своей досады), принося пользу государству.

Таким образом, в стране мало-помалу сложился целый «правящий класс» бюрократических семейств, верхний слой древнеегипетского общества. Члены его монополизировали лучшие должности, часто передавая их по наследству. Внутри этого немногочисленного и замкнутого круга способные и честолюбивые личности боролись друг с другом за власть, добиваясь милостей у царя, чтобы продвинуть вперед собственную карьеру.

Четверка высших чиновников, служивших Тутмосу III и его преемнику, особенно наглядно иллюстрирует характер власти в Древнем Египте и атмосферу низкопоклонства и подозрительности, свойственную ближнему кругу царя. Познакомившись с ними, мы можем представить себе внутреннюю кухню египетского государства на вершине его могущества и престижа.

Менхеперрасенеб был верховным жрецом Амона. Он управлял великим храмом Амона-Ра в Ипет-Сут — важнейшим религиозным учреждением Египта. Длинный перечень титулов, приведенный в гробнице Менхеперрасенеба, подчеркивает его статус старшего священнослужителя страны: глава жрецов Верхнего и Нижнего Египта, распорядитель Двух божественных престолов, смотритель сокровищниц золота и серебра, начальствующий над храмом Тес-хау-Амон, устроитель мистерий двух богинь…

Главным критерием отбора на высокие должности для правящей элиты была, как правило, близость к царской семье. Личная связь с нею видна даже из имени Менхеперрасенеба; оно означает «Менхеперра [тронное имя Тутмоса III] да будет здрав» и служит выражением его преданности монарху, проистекающей из тесных семейных связей. Бабушка Менхеперрасенеба воспитывалась в царском дворце как молочная сестра юного Тутмоса I, а его мать служила нянькой царя. Весьма вероятно, что и сам Менхеперрасенеб вырос где-то при царском доме, и это, несомненно, сыграло свою роль в его быстром продвижении к высшему рангу фиванского жречества[152].

Церковь и государство

Для рядовых граждан Фив период XVIII династии ознаменовался учреждением нового типа публичных религиозных зрелищ, резко отличавшихся от утонченных тайных ритуалов, свойственных ранее государственным культам. По сути, весь город стал гигантской сценой под открытым небом для поклонения идее божественной царственности: даже богов выносили из-за высоких стен храмов, чтобы они осенили народ своим благоволением.

Крестьяне Верхнего Египта в своих скромных хижинах продолжали поклоняться традиционным домашним божествам: бегемотихе Таверет, защитнице беременных женщин; Бэсу, карлику с львиной головой, опекуну матерей и детей; богине-корове Хатор, взиравшей на всех поклоняющихся ей материнским оком[153]. Однако к этим давно знакомым спутникам египтян добавились теперь более возвышенные члены государственного пантеона, в первую очередь — бог луны Хонсу, его мать Мут и ее супруг Амон-Ра, царь богов. Во время больших фиванских процессий, характерных для Нового царства, эта триада впервые стала доступна простым людям. По знаменательным дням и праздникам — в особенности во время Прекрасного Праздника долины и ежегодного праздника Опет — жрецы выносили на плечах барки Амона и Хонсу из великого храма в Ипет-Суте и шествовали с ними по заполненным народом улицам Фив. Не только писцы и храмовые служители, но любой крестьянин или кузнец могли понежиться в теплых лучах божественного присутствия. Подобные зрелища придавали яркость и веселье их однообразной жизни, но также и создавали в их сознании чувство прочной связи с официальными догматами государства. Как и повсюду, в религии фараонов было поровну политики и благочестия.

Штаб-квартира культа Амона находилась в Ипет-Суте, но он господствовал над всеми слоями фиванского общества. Судя по росписям и текстам гробницы, светские обязанности Менхеперрасенеба как верховного жреца были значительнее, чем религиозные. Он живо интересовался строительными проектами Тутмоса III в Ипет-Суте и хвалился, что сам руководил работами. Еще важнее были заботы об экономике храма: об огромных стадах, земельных владениях по всему Египту, о доходах с рудников в Восточной пустыне и Нубии. Менхеперрасенеб уделял много времени осмотру скота, надзору за доставкой продукции сельского хозяйства и рудников и обеспечению храмовых закромов — все это, естественно, делалось от имени владыки. Часть богатств, поступавших в Ипет-Сут, предназначалась для храмовых мастерских, где трудились искуснейшие ремесленники страны. Они изготовляли драгоценную утварь не только для самого храма, но также для царского обихода.

Храм и дворец: в Древнем Египте эти две системы были неразрывно связаны и поддерживали друг друга. Первостепенной задачей Менхеперрасенеба в качестве верховного жреца была поддержка монархии, идеологическая и финансовая. Особенно заметно проявлялась эта связь в церемониале представления царю иностранных послов. Парад колоритных чужеземцев с их экзотическими подношениями — минойцы с фигурными кубками, сирийцы с дрессированными медведями, хетты и жители Азии с оружием и слитками металлов — подчеркивал верховенство египетского владыки над всеми прочими, а также его сказочное богатство.

В то время как Менхеперрасенеб обеспечивал лояльность монарху храма и жречества Амона-Ра, на его коллегу Рехмира была возложена еще большая ответственность: управление гражданской администрацией Верхнего Египта. В должности южного визиря Рехмира исполнял административные функции и как придворный, и как судья: ежедневно получал сообщения от других сановников, принимал жалобы на местных чиновников, председательствовал на наиболее важных судебных слушаниях. По его собственным словам, «выше был [только] царь»[154]. Рехмира тоже получил столь высокий пост не благодаря личным способностям, а за счет влияния семьи: он принадлежал к роду потомственных визирей. Согласно египетскому принципу маат (истина, справедливость и праведность), визирь присягал исполнять свой долг беспристрастно. При вступлении Рехмира в эту должность сам царь напутствовал его такими словами:

«Итак, вот каковы мои поучения: ты равно примешь знакомого тебе и незнакомого, близкого тебе и пришедшего издалека»[155].

Рехмира утверждал, что скрупулезно придерживался этих указаний. Однако его заявление явственно намекает на то, что нормой была обратная ситуация, и большинство рядовых египтян страдало от произвола властей.

Распределение занятий Рехмира также очень характерно. Время от времени он отправлялся в инспекционные турне. Когда он находился дома, то ежедневно принимал жалобщиков в особом зале, где начальник канцелярии стоял по правую руку от него, а сборщик податей — по левую. Однако основным пунктом его рабочего дня было изучение письменных докладов от подчиненных. Помимо отчетов от казначея и управляющего царскими имениями, важнейшие сведения ежедневно доставляли начальник дворцовой стражи, командиры крепостных гарнизонов и руководитель службы безопасности.

Личная безопасность царя была, по-видимому, предметом столь же важным, как и национальная экономика, что свидетельствует об автократическом характере политической системы Древнего Египта. По аналогии с английскими реалиями, можно сказать, что визирь совмещал функции не только премьер-министра и первого лорда казначейства, но также начальника полиции, военного министра и министра внутренних дел.

Рехмира также регулярно навещал Ипет-Сут — вероятно, чтобы направлять деятельность верховного жреца в нужное русло: вот еще одно свидетельство тесной связи между религиозным и светским руководством. Собранные со всех государственных служб сведения Рехмира ежедневно докладывал царю. Хотя визирь имел возможность координировать действия правительства, никто не сомневался в том, кому дано право решать и кто обладает властью казнить и миловать высших сановников.

Несмотря на безупречные связи, семейству Рехмира не удалось удержаться на высоком посту в следующем поколении. Когда Тутмосу III наследовал Аменхотеп II (1426–1400), сыновья старого визиря, которые могли надеяться, что им позволят пойти по стопам отца, были обойдены в пользу совсем другой семьи. Вполне сознательное желание порвать с прошлым привело к полной ротации высшего звена бюрократии Верхнего Египта, которая напомнила правящей элите, что в абсолютной монархии власть частных лиц непрочна. Царь дает, царь и отбирает — будь благословенно имя царя!

Гордость и предубеждение

Наибольшие выгоды от нового правления получила семья, связанная с царским домом столь же тесно — но через самого Аменхотепа II, а не его предшественника. В детские годы Аменхотепа II обучал наставник по имени Яхмос-Хумаи, начальник гарема, где проживали жены и дети царя. Двое сыновей Яхмоса-Хумаи росли если не вместе с царевичем, то в том же кругу. Когда Аменхотеп взошел на трон, он немедленно назначил друзей детства на высокие посты. Старший брат, Аменемопет, стал южным визирем вместо Рехмира, а младший брат, Сеннефер (что означает «добрый брат»), был назначен начальником Фив. Таким образом, Аменемопет и Сеннефер держали под своим контролем практически все звенья администрации Верхнего Египта. Мало того, братья закрепили свою принадлежность к ближнему кругу царя, женившись на женщинах из его служащих: Аменемопет — на одной из женщин, служивших в гареме, Сеннефер — на царской кормилице.

Сеннефер — один из немногих сановников Нового царства, чья личность просвечивает сквозь строки официальных надписей благодаря сохранившимся в гробницах подробностям. Гробниц было две; хотя Сеннеферу (как и его брату) была дарована редчайшая привилегия погребения в Долине царей, вторая, фиванская, гробница более знаменита[156]. Ее прозвали «Гробницей виноградных лоз», поскольку потолок погребальной камеры, нарочито неровный, украшен лепным расписанным узором, изображающим лозу со свисающими кистями винограда. При взгляде на него возникает образ Сеннефера-эпикурейца, сановника, «проводящего свои дни в довольстве»[157]. Впечатление подкрепляют и настенные росписи, и прекрасной работы статуи Сеннефера и его жены, причем на обеих имеется одна и та же интересная деталь: подвеска в форме двух соединенных сердец. Сеннефер носил ее на шее. На подвеске начертано тронное имя Аменхотепа II — по-видимому, это был подарок царя, самое ценное украшение Сеннефера, талисман и символ царской милости. Недаром он описывал самого себя как человека, который «тешит сердце царя»[158]. Необычно также то, что статуя Сеннефера подписана двумя скульпторами, создавшими ее: Аменмесом и Джедхонсу. Они называют себя «превосходными чертежниками храма Амона». Сеннефер, видимо, использовал свои связи в Ипет-Суте, чтобы заполучить искусных мастеров для собственного проекта. Такие сделки наверняка были распространены как личный аспект служебного положения.

Еще яснее характер Сеннефера виден из удивительной находки: запечатанного и невскрытого письма, адресованного им некоему Баки, хозяйственному чиновнику из города Хут-сехем (ныне Ху), к северу от Фив. Целью послания было предупредить о прибытии Сеннефера в Хут-сехем, где он намеревался проследить за отгрузкой какого-то продовольствия. Сеннефер высокомерно запугивает своего подчиненного:

«Берегись, если я останусь недоволен тем, как ты служишь… Помни о сем и не смей ослаблять старания, ибо я знаю, что ты медлителен и любишь вкушать пищу лежа»[159].

Возможно, Баки и заслуживал такой взбучки, но вполне вероятно, что Сеннефер, надменный наместник Фив, обращался в том же тоне ко всем нижестоящим. Напыщенности сопутствовали гордыня и наглость — таковы были повадки вельмож во все века истории[160].

Никто из сановников XVIII династии не выказывал своего самодовольства более бесстыдно, чем четвертый из нашего высокопоставленного квартета — главный управляющий хозяйством Аменхотепа II, Кенамон. Подобно Сеннеферу и Аменемопету, Кенамон вырос в дворцовом гареме, где его мать служила кормилицей будущего царя. Он именовал ее не иначе как «великой нянькой, которая взрастила бога»[161]. Кенамон был, по сути, молочным братом наследника; дружба, завязавшаяся между двумя мальчиками, сохранилась и в зрелые годы, принеся Кенамону немалые дивиденды, когда его товарищ по детским играм взошел на трон.

Карьера Кенамона началась на военном поприще: он сражался рядом с царем во время сирийской кампании. Юношеская дружба стала еще прочнее на поле боя, но, кроме того, Аменхотеп II, несомненно, должен был отметить преданность и физические качества Кенамона. Вернувшись с войны, царь назначил Кенамона управляющим в Перунефер, который представлял собой гавань и морскую базу в северном Египте. Вскоре последовало повышение, за верную службу Кенамон получил поистине «теплое местечко»: должность главного управляющего, надзирающего над всеми поместьями царя.

Надзор за земельными угодьями и другим имуществом для снабжения двора был весьма важным делом. Ежедневные обязанности Кенамона заключались в управлении загородной резиденцией царской семьи. По-видимому, эта должность была ему по душе, так как скучные административные дела часто перемежались развлечениями — выступлениями танцовщиц, музыкантов и церемониями подношения экзотических даров царю на новый год.

Гробница Кенамона в Фивах соответствует экстравагантности его характера: в ней на стенах оставлено как можно больше места для прославления хозяина в веках. В этом несокрушимом памятнике своему эго Кенамон мог дать волю неуемной страсти к титулам. Мы и сегодня можем прочесть перечень из восьмидесяти эпитетов; однако лишь немногие из них означают реальные должности. По большей части они только подчеркивают привилегированное положение Кенамона при дворе, в качестве члена ближнего круга царя, его принадлежность к элите и высокий чин: носитель царской печати, доверенное лицо, горячо любимый друг, распорядитель спальни, носитель опахала владыки Двух Стран, писец царя, помощник царя, повсеместный посланник царя… Список кажется бесконечным.

Кенамон изобретал и более замысловатые формулы, чтобы похвалиться своим положением: «главный спутник придворных; надзиратель над надзирателями, вождь вождей, величайший из великих, управитель всей страны»; «тот, кто, обратив свое внимание на нечто вечером, рано утром на заре увидит сие исполненным». Лексика Кенамона становится еще более напыщенной, когда он подчеркивает свою преданность царю: «творящий справедливость по слову владыки Двух Стран»; «доставляющий удовлетворение государю»; «вдохновляющий царя своей непревзойденной надежностью»; но самым смехотворным из всех, пожалуй, является утверждение: «сердечно ценимый Гором»[162]. Мало кто из египетских вельмож демонстрировал подобное опьянение собственным красноречием.

Однако за этим фасадом похвальбы и тщеславия крылась потайная изнанка жизни Кенамона. Благодаря своему привилегированному положению в ближнем кругу правителя он обладал идеальными условиями для сбора придворных сплетен — и в частности, для козней против самого царя. Должность главного управляющего служила отличным прикрытием для тайной слежки, которую осуществлял «хозяин секретов», т. е. глава службы внутренней безопасности царя. Тайное назначение Кенамона заключалось в том, чтобы быть «глазами царя Верхнего Египта, ушами царя Нижнего Египта»[163].

Двор XVIII династии, подобно английскому двору при Елизавете, имел сложную структуру, поддерживаемую сетью соглядатаев, наблюдавших и за высокопоставленными лицами, и за простым народом на предмет проявлений недовольства. Кенамон относился к Аменхотепу II как Уолсингэм — к Елизавете I: предельно преданный монарху, уверенный в своей власти и не боящийся нажить себе врагов[164].

И враги у него явно имелись. После смерти и погребения Кенамона кто-то тщательно сбил великолепные рельефы в его фиванской гробнице. Долото злоумышленника не оставило нам ни единого его изображения. Тому же посмертному поношению подвергся и Рехмира, образцовый визирь. Их истории весьма поучительны — они свидетельствуют, что высокие посты в Древнем Египте могли привести к великой непопулярности. За красиво расписанным официальным фасадом пряталась неудобная правда.

Школьные правила

Карьеры Сеннефера и Кенамона показывают, насколько важны в условиях абсолютной монархии личные связи. В частности, Аменхотеп II окружал себя людьми, которых знал с детства. В Древнем Египте вырасти рядом с будущим царем значило почти наверняка получить высокий пост. Отпрыски «Детских покоев» не только росли бок о бок с царскими детьми — они также соприкасались со всем, что было приятного и великого в Египте, живя в атмосфере привилегий и могущества. Будущих руководителей страны сызмала готовили к тем обязанностям, которые им предстояло исполнять: они получали образование не узкоакадемическое, а практическое и профессиональное.

Преподавание имело также и сугубо политический уклон. В период Нового царства обитателями детских покоев — где дети и жили, и учились — были также сыновья иноземных вассалов, привезенные ко двору в расчете на то, что они, ознакомившись с египетским образом жизни, навсегда останутся верными фараону. Поэтому будущий Аменхотеп II и его друзья контактировали с нубийскими и азиатскими князьями, приобретая тем самым более космополитические взгляды, чем их предшественники. Возможно, этим объясняется тот факт, что Египет и Митанни, десятилетиями находившиеся в состоянии войны, в правление Аменхотепа II заключили наконец мирный договор. По мере того как Египет пытался перевоспитать своих соседей, они в свою очередь оказывали на него глубокое влияние.

При XVIII династии главной детской резиденцией царей был Гуроб, утопающая в зелени усадьба на плодородной Файюмской низменности. Цари строили здесь свои увеселительные дворцы с незапамятных времен. Озеро Биркет Карун[165]привлекало множество птиц, что обеспечивало отличную охоту, а женщины царской семьи, проживавшие в особом гаремном дворце, могли вволю заниматься ткачеством, поскольку необходимый материал поставляли с обширных полей льна, которым славился Файюм. Гуроб был местом для женщин и детей, отдыха и веселья. Принцессы и дочери знати, сидя у ног своих матерей, учились всему, что требовалось для хорошо воспитанных девушек: ткать, петь, танцевать и, возможно, читать и писать. Образование мальчиков, как принцев, так и простых смертных, строилось на основе более жесткой дисциплины. Нигде это не проявлялось так отчетливо, как в школах писцов, ибо грамотность в Древнем Египте была ключом к власти.

Чтение и письмо были основными предметами в школе «Детских покоев», которой руководил старший писец Дома царских детей. Ученики овладевали скорописью, многократно копируя образцы пером и чернилами на папирусе[166]. Достигнув в этом успеха, они приступали к изучению более длинных классических текстов, таких как «Сказание о Синухе» времен Среднего царства или особенно популярный «Кемит» («Изборник») — собрание образцовых текстов для обучения писцов. Он не только помогал отточить искусство письма, но и способствовал повышению морального уровня учащихся. В книге подчеркивались преимущества грамотности и высокий статус, который дает профессия писца: «Знай же: какую бы должность ни занимал писец при дворе, он никогда не будет бедным»[167].

Та же тема разрабатывается в другом учебном тексте, так называемой «Сатире профессий». В ней высмеиваются разные профессии и воспевается труд писцов:

Изучение подобных текстов путем зубрежки было своего рода промывкой мозгов. Однако эти идеализирующие сантименты скрывали грубую действительность школьной среды. Учителя Древнего Египта, как и диккенсовской Англии, искренне принимали на веру принцип «Кто дитя не бьет, тот его портит». Согласно одной из поговорок Нового царства, «уши мальчика на спине его: он слышит, когда его бьют»[169]. Дисциплина, поддерживаемая учителями, должна была подготовить учеников к жестким условиям государственной службы. Жесткость и требовательность обучения точно отражали стиль управления в Древнем Египте. Царский двор, при всей его роскоши, не был местом для изнеженных интеллектуалов. Честолюбие, настойчивость, стойкость и мужественная энергия — вот что ценилось государственной машиной, и в «Детских покоях» старались вдолбить эти качества ученикам.

После того как юные принцы и их соученики овладевали египетским языком, им начинали преподавать вавилонский — устный и клинопись, язык дипломатии того времени. Египет уже не мог строить международные отношения лишь на чувстве собственного превосходства. Новая политическая ситуация требовала знания иностранных языков и культур. В программу обучения входили также математика и музыка, поскольку способность если не играть и петь самому, то оценить исполнение артистов была непременным требованием для членов изысканного общества. Твердые знания основ военной стратегии были особенно важны для будущего царя и полезны его товарищам. Юный Аменхотеп II, без сомнения, изучал, помимо литературных, математических и музыкальных папирусов, рассказы о знаменитых сражениях, и уж точно — о великой победе его отца при Мегиддо.

Годен в строй

В мире XVIII династии преобладало мужское начало: от царя ожидали, что он сам поведет войска в бой и продемонстрирует чудеса храбрости пред лицом врага. Поэтому тренировка тела была не менее важна, чем воспитание ума. Будущего лидера старательно готовили к жизни, требовавшей энергичных физических усилий. Бег, прыжки, плавание, гребля и борьба входили в расписание еженедельных занятий, воспитывавших силу, выносливость и дух товарищества. Сеннефер и Кенамон, по-видимому, предпочитали умственные развлечения — судя по явному отсутствию упоминаний о физических свершениях в их биографиях, но их царственный соученик, будущий Аменхотеп II, получал удовольствие от тренировок. Он был выше и крепче большинства современников, увлекался спортом и достиг выдающихся успехов в гребле и беге. Однако особенно его привлекала стрельба из лука. Живя в царском дворце Тьени, он брал уроки у местного управляющего, Мина, который, надо полагать, сам был отличным стрелком. Он наставлял юного принца, советуя ему: «натягивай тетиву до ушей твоих»[170]. Мы знаем об этом, потому что Мин гордился этими воспоминаниями и велел запечатлеть столь дорогой для него момент на стенах своей гробницы.

В подростковом возрасте Аменхотеп, «прекрасный, весьма разумный юноша»[171], достиг такого совершенства в стрельбе, что мог якобы попасть с движущейся колесницы в медную мишень. Мы могли бы усомниться в правдоподобии столь сказочного проявления царской силы и ловкости — если бы не множество других свидетельств исключительного мастерства Аменхотепа. Среди самых ценных его вещей был богато украшенный составной лук из рога и дерева наилучшего качества[172]. Стрельба из лука упоминается или изображается на монументах времен правления Аменхотепа чаще, чем любая другая его деятельность — что явственно указывает на сильную увлеченность царя. Описана ситуация, когда он, желая продемонстрировать свое непревзойденное мастерство, вызвал на состязание своих приближенных, заявив: «Всякий, чья стрела пронзит мишень столь же глубоко, как стрела его величества, получит эти вещи [в награду]».[173] Этот уникальный случай соревнования между царем (которого считали богом) и его подданными (простыми смертными) ярко раскрывает нам характер Аменхотепа. Его свершения способствовали тому, что образ «царя-спортсмена» стал важнейшим элементом идеологии Нового царства.

Другим излюбленным развлечением Аменхотепа была верховая езда. Лошади были неизвестны в долине Нила до вторжения гиксосов, но правящий класс Египта быстро научился пользоваться ими в ранние годы XVIII династии. Для воинственных фараонов умение ездить верхом и править колесницей было жизненно важным. На общем фоне спортивных успехов Аменхотепа особенно выделялось его обращение с лошадьми:

«И вот, когда был он еще юношей, любил он лошадей и радовался им. Его воля была сильна, и посему он хорошо объезжал их, и понимал их природу, и подмечал их особенности, и они подчинялись ему»[174].

Когда ему поручили ухаживать за несколькими лошадьми в царских конюшнях, результат был предсказуем: «Не было равных ему в выращивании лошадей»[175].

Став царем, Аменхотеп счел нужным доказать не только свою удаль, но также способности полководца. Он был полон решимости стать достойным наследником и продолжателем дела отца, великого фараона-воина. Идя по стопам Тутмоса III, он провел две крупные кампании на Ближнем Востоке. Целью первой было расширение и консолидация имперских владений Египта, для чего требовалось укрепить верность ряда вождей и подавить мятеж в стране Такши (современная Сирия). Неудачливым мятежникам стоило бы вспомнить недавнюю историю и понять, что запугать Египет такими методами уже невозможно. Войско Аменхотепа легко справилось с противником, а вожаков постигла предсказуемо жестокая участь. Семерых побежденных вождей Такши схватили и привезли в Египет подвешенными вниз головой на мачтах царского корабля. По прибытии в Фивы их подвергли последнему унижению: шестерых повесили на стенах храма в Ипет-Сут, в качестве приношения египетским богам и предупреждения возможным повстанцам на будущее. Тело седьмого провезли напоказ по всему пути до Напаты в Верхней Нубии, самого южного пункта египетской империи, где и вывесили аналогично. Пока оно висело, разлагаясь и распространяя зловоние под солнцем пустыни, это служило наглядным и мрачным напоминанием местному населению о том, какова цена неповиновения.

Первая азиатская кампания Аменхотепа II была успешной не только в политическом и идеологическом отношении. Она принесла также огромную экономическую выгоду. Богатства Египта приумножились. Добыча, взятая в Такши и соседних странах, включала около 750 кг золота, целую гору серебра (54 тонны), 210 лошадей, 300 колесниц, 550 вражеских всадников и около 90 000 пленников, в том числе более двадцати тысяч семей. Неудивительно, что царство Митанни, равно как хетты и Вавилон, запросили мира и установили дипломатические отношения с Египтом: воевать с таким грозным противником было невозможно.

Вторая кампания Аменхотепа II, двумя годами позже, прошла ближе к дому, в Палестине, но и она была направлена против конкретного врага, на этот раз — мятежного правителя одного из городов близ Мегиддо. Всего лишь одно поколение сменилось с тех пор, как отец Аменхотепа с таким трудом подчинил эту область, и сын никоим образом не намерен был допустить, чтобы она вышла из-под контроля египтян. Результат вновь был превосходным. Вождь, которого звали Куака, «был уведен, равно как и жена его, и дети, и все служащие»[176]. Дальнейшая их судьба осталась неизвестной — но нетрудно догадаться, что счастливо их жизнь не окончилась. Чтобы сделать свою месть особенно убедительной, Аменхотеп приказал своим воинам вырезать все население города, после чего с триумфом возвратился в Египет, «и желаниям его покорились во всех горных областях, и все земли попирал он стопою своею»[177].

Вплоть до конца правления Аменхотепа в военных предприятиях не было более необходимости. Мир и процветание дали ему возможность заняться строительством. Слава его разошлась по всем сопредельным странам, и теперь для Аменхотепа настало время увековечения памяти о себе среди собственного народа.

В сторону восхода

Плато Гиза к западу от Мемфиса было для Аменхотепа II местом особенным, потому что именно там он учился стрельбе из лука и верховой езде. Дорожка для тренировок проходила поблизости от Великого Сфинкса, которому тогда уже перевалило за тысячу лет[178]. И впоследствии царь предпочитал заниматься спортом здесь. Однажды, проезжая по обширному некрополю, Аменхотеп залюбовался пирамидами Хуфу и Хафры, своих отдаленных предшественников из глубокой древности. Воодушевленный их размерами, величием и долговечностью, царь решил сохранить для потомков собственные деяния, для чего между лапами Сфинкса воздвигли великолепную стелу. Сочетание обычных высокопарных выражений с конкретными подробностями спортивных достижений царя отражает своеобразие его характера. Чтобы достойно почтить стража некрополя в Гизе, Аменхотеп выстроил храм рядом со Сфинксом, которого почитали как солнечного бога Хоремахета, «Гора горизонта». Вскоре он стал излюбленным местом поклонения также у других членов царской семьи, в том числе сына и наследника Аменхотепа, Тутмоса IV (1400–1390).

Тутмос пошел дальше всех в поклонении Сфинксу. Он объявил Хоремахета своим личным покровителем, приписав даже свое высокое положение милости бога. Большая стела, установленная рядом с памятником его отцу, повествует о том, что Хоремахет говорил с ним во сне, когда он был еще юношей, и пообещал ему царский венец, если он очистит тело Сфинкса. Благополучно взойдя на трон Гора, Тутмос IV исполнил свою часть соглашения, позаботившись о полной очистке монумента от песка, накопившегося за столетия, и велел окружить его защитной стеной, чтобы остановить наползающие из пустыни барханы. Отметим, что в надписи Тутмоса не упоминается главный бог государства Амон-Ра (в резкой противоположности со стелой его отца), а прославляется только Хоремахет. При царе, благословленном Сфинксом, это северное солнечное божество почиталось как основной гарант законности царской власти. Даже в Ипет-Суте, обители Амона-Ра, царь велел изобразить себя получеловеком-полусоколом, подчеркивая свое тождество с солнечным богом. Посредством тщательно подобранной системы изображений Тутмос хотел вывести на первый план божественные аспекты царственности, отказавшись от образа военного вождя, который так хорошо послужил его предшественникам.

Тутмос IV, пользуясь плодами мира с Митанни, посвятил свое правление внутренним делам вместо войны на чужих землях. В международной политике главным оружием стала дипломатия. Система управления Нубией была реформирована, «сын царя в стране Куш» получил полномочия вице-короля всех земель, находящихся под контролем египтян. Что касается северной части империи, то тут Тутмос IV закрепил союз с Митанни, взяв в жены одну из митаннийских принцесс. Всего двумя поколениями раньше его предок и тезка Тутмос III сражался с Митанни за господство над Ближним Востоком. А теперь прежние враги соединились в браке.

Мир дал возможность восстановить нормальную торговлю между великими державами, и караваны с дорогими товарами вновь двинулись, по суше и по морю, во все уголки восточного Средиземноморья, Палестины, Сирии и Месопотамии. Имея почти неисчерпаемый источник золота (мечта любого правителя), Египет извлек из подъема торговли максимальную выгоду: в обмен на свои минеральные богатства он получал металлы, древесину, драгоценные камни и другие царские предметы первой необходимости. Еще одним «дивидендом» мира с Митанни стала возможность широкомасштабного строительства по всему Египту и в Нубии. И на всех монументах красовалась солярная символика, не только как отражение личных увлечений царя, но и как предвестие грядущих перемен в идеологии.

Надежные границы, мир с соседями, неслыханный ранее блеск монархии… Страна была готова к возвеличению царственности, какого Египет не знал со времен великих пирамид.

Воссияй, имя его над миром

Все египетские цари обладали стремлением к саморекламе; в их положении это было необходимо. Девятому правителю XVIII династии, Аменхотепу III (1390–1353), вероятно, было особенно трудно удержаться от монархической помпезности. Мало того, что Аменхотеп был потомком завоевателей и наследником трона, благословенного солнцем, — отец, Тутмос IV, оставил ему особое достояние: беспрецедентно зажиточный народ и непривычную стабильность. Господство Египта над Ближним Востоком достигло апогея. С другими великими державами — Вавилоном, Ассирией и Митанни — были установлены и упрочены мирные отношения, даже крайне воинственные хетты не возражали против мира, по меньшей мере, на некоторое время. Аменхотеп III правил около сорока лет, но не провел ни одной кампании в западной Азии. Редкий случай, уникальный для всей династии! Зато эти годы характеризовались расцветом искусств и весьма интенсивным внедрением культа личности[179].

Аменхотеп начал рано. Взойдя на престол совсем ребенком, он впервые ощутил вкус царской славы два года спустя, в 1389 году. Юный царь принял участие в охоте на диких быков в Шетепе (ныне Вади Натрун), к западу от Мемфиса, где проявил чудеса храбрости. Вероятнее всего, это был не спонтанный успех, а инсценировка — однако в его честь изготовили партию больших, покрытых глазурью скарабеев (древнеегипетский аналог памятной медали), которых распространили по всему Египту и завоеванным землям как свидетельство удали юного царя для современников и потомков:

«Дивны дела государя! Пришел некто к его величеству и сказал: «Дикие быки водятся в пустыне, в области Шетеп». И его величество поплыл вниз по реке… развлекаясь, и прибыл благополучно в область Шетеп поутру. И явился его величество в своей колеснице, сопровождаемый всем своим войском…

Затем его величество повелел выкопать ров, дабы окружить всех этих диких быков, и напал он на них. Насчитано было 170 диких быков. Число же быков, коих царь поверг в [первый] день охоты, равняется 56.

Его величество выждал четыре дня, дабы его лошади отдохнули. [Затем] он [вновь] взошел на колесницу. Число поверженных им [теперь] диких быков равно 40. Всего было [убито] диких быков 96»[180].

Назойливые повторы звучат весьма правдоподобно. Даже подростку-царю на пороге юности было, разумеется, нетрудно с помощью «всего войска» перебить стадо буйволов, лишенных возможности убежать из загона. Но речь шла о том, чтобы задать общий тон его правлению. Аменхотеп доказал, что исполняет первичный, древнейший долг венценосца: поддерживает порядок, уничтожая хаос во всех его проявлениях. Другой памятный скарабей, созданный на десятый год его правления, фиксирует общее число львов, застреленных царем за первые десять лет пребывания на троне (ровно 110 штук).

Юношеская склонность к кровавым забавам, похоже, объяснялась желанием доказать свою мужественность. Достигнув зрелости, царь изменился. Следующий специальный выпуск скарабея, год спустя, был посвящен уже не охоте, а строительству — точнее, созданию озера для Тийе, главной жены царя. Это был не просто пруд для украшения сада, а водоем, по которому могли плавать лодки: более мили в длину и около четверти в ширину. Церемония официального открытия заключалась в том, что царь на своей гребной барке с пророческим названием «Ослепительный диск» прокатился по озеру туда и обратно.

И в самом проекте, и в способе его внедрения Аменхотеп нашел свое истинное призвание. С этого момента и до конца своих дней он строил. Вся страна кишела рабочими, они орудовали лопатами и молотками, отесывали камни и воздвигали стены. Аменхотеп III стал величайшим царем-строителем Египта со времен основания царства 1500 лет назад; он воплощал в жизнь свои идеи, создавая монументы, «подобных коим никогда не бывало от изначальной поры Двух Стран»[181]. Эти же монументы играли и другую роль в исполнении его желаний: они служили сценой для великолепных празднеств и процессий, средоточием которых была персона царя.

Надписи в двух крупнейших известняковых каменоломнях Египта свидетельствуют, что строительные работы велись уже в самом начале правления Аменхотепа III; приказ о возобновлении добычи камня был первым зафиксированным актом юного царя. Размах строительства нарастал на протяжении следующих двух десятилетий, порой приобретая лихорадочный темп. От Дельты до Нубии, пожалуй, не осталось храма, где не «отметился» бы Аменхотеп. В Саккаре он велел выстроить первую гробницу и поминальную часовню для Аписа, священного быка, которого считали воплощением бога-творца Птаха. На острове Абу под его надзором возвели новое святилище другого творящего божества, Хнума.

Однако больше всего от царских щедрот досталось главному творцу — богу Солнца Ра. Аменхотеп и его теологи тщательно разработали систему интерпретации разнообразных местных культов с точки зрения их связи с солярными верованиями. Например, Аменхотеп распорядился украсить храм Тота в Хмуне огромными статуями бабуинов, священных животных Тота, которых также почитали как вестников бога Солнца из-за их привычки кричать на заре. В Сумену (ныне эль-Ризейкат) близ Фив местного бога-крокодила Собека превратили в «гибрид» Собек-Ра и стали почитать его в новом храме, украшенном монументальной скульптурой.

Где бы ни возводились постройки, Аменхотеп не забывал напомнить о своей связи с солнечными божествами, используя такие эпитеты, как «наследник Ра» и «избранный богом Ра». Царь желал, чтобы в нем видели воплощение солнечной энергии во всех ее проявлениях. Он творил жизнь и поддерживал ее; он был источником плодородия и плодовитости; он же являлся свирепым «оком Ра», которое, если его ублажить, обращало свою ярость на врагов Египта, защищая сотворенный порядок. Изощренная казуистика жрецов служила теперь идее божественной сути царственности усерднее, чем когда бы то ни было.

Максимальное внимание Аменхотеп уделял строительству в столице. С первых же дней после прихода к власти царь принял именование «владыка Фив» и вскоре начал оправдывать его делами. За годы его правления город Амона-Ра, который цари обустраивали еще с первых лет XVIII династии, превратился в легендарные «стовратные Фивы» Гомера, со множеством массивных храмовых ворот, вписанных в пейзаж по обоим берегам реки. В Ипет-Сут, центре культа Амона, Аменхотеп приказал создать новый монументальный вход для всего комплекса, а на южной оси храма поставить ворота, ведущие к храму богини Мут. Старые здания по воле царя заново отделали и повсюду расставили прекрасные образцы каменной скульптуры, в том числе более семисот (по две на каждый день года) статуй Сехмет, божества-львицы, которую ассоциировали со жгучим «оком Ра».

Аменхотеп лично контролировал перестройку древнего храма в северной части территории Ипет-Сут, посвященного Монту, сыну Амона и Мут, и возведение нового храма Маат, богини истины и справедливости. Каждое здание снабжалось фантастическим количеством скульптуры наилучшего качества. Недаром от времени Аменхотепа III до нас дошло больше статуй, чем от любого из предыдущих царей Египта, что говорит о лихорадочной активности царских мастерских во все годы его правления.

И все же строительство в Ипет-Сут было лишь второстепенной затеей по сравнению с главным проектом Аменхотепа в Фивах: поминальный храм на западном берегу Нила. Стройку начали в первые годы его правления и постепенно расширяли; по замыслу, это был наибольший царский храм в истории Древнего Египта. В наши дни от былого великолепия не осталось почти ничего, кроме основания колонн, — такое обширное строение представляло в глазах царей-преемников соблазнительно доступный источник строительного материала. Но в свое время этот комплекс зданий затмевал даже великий храм Амона-Ра в Ипет-Сут.

Площадь его составляла 93 акра, его масштабы и величие были беспрецедентными. Здесь было тесно от колоссальных статуй. Фигуры Аменхотепа III в облике бога Осириса, высотой около 26 футов, стояли между колоннами одного из дворов. В другой части храма господствовала парная статуя царя и его главной жены Тийе, сидящих на троне высотой 23 фута, это был самой большой из таких монументов, когда-либо созданных в Египте. Фрагменты еще больших колоссов были найдены неподалеку.

Северные ворота храма охраняли две гранитных статуи шагающего царя, а по сторонам дорог для процессий стояли строем огромные сфинксы и шакалы. Эти церемониальные оси соединяли три обширных двора храма, каждый из которых имел собственный монументальный портал, охраняемый еще более колоссальными статуями сидящего царя. Крайняя с востока пара статуй до сих пор возвышается на 60 с лишним футов, сопровождаемая меньшими статуями матери, жены и дочери Аменхотепа; все они видны на мили окрест. В настоящее время они известны под именем «колоссов Мемнона». Огромность этих фигур, нависающих над каждым мужчиной, женщиной и ребенком в западной части Фив, сама по себе создавала впечатление присутствия божеств — наглядный образ царя как «владыки владык». За этим, несомненно, стояла реальная, подавляющая власть Аменхотепа, что вызывало у любого посетителя смесь страха и благоговения.

Колоссальные изваяния Аменхотепа исполняли и другую, более тонкую функцию: во время разливов Нила, по нескольку месяцев каждый год, они частично скрывались под водой, а потом появлялись вновь, служа символами воскрешения, подчеркивая главное, омолаживающее назначение поминального храма Аменхотепа, его «поместья на миллионы лет». С той же целью многие статуи богов, установленные в его дворах, были высечены из гранодиорита: черный цвет камня символизировал возрождение. С другой стороны, статуи царя часто изготовляли из красного гранита или золотистого кварцита, подчеркивая цветом тесную связь Аменхотепа с солярным божеством. Сопряженные темы творения и воскрешения отдавались эхом во всех уголках обширного комплекса, напоминая о том, что царь — это главная ось мироздания.

Таким образом, Аменхотеп своими деяниями основательно укрепил и институт царской власти в целом, и статус ее держателя. Однако предстояло сделать еще гораздо большее.

Дипломатические отношения

В то время как владыка владык трудился в Фивах, поднимая монархию и самого себя на новые высоты, его посланцы за рубежом старались обеспечить признание его славы и удачи во всех земных пределах. Путешествуя по всему Ближнему Востоку и восточному Средиземноморью, они обеспечивали присутствие Египта при всех важнейших событиях, заключали договоры и торговые соглашения, благоприятные для имперских устремлений своего повелителя.

Одну из примечательных характеристик иностранной политики Аменхотепа содержит ряд надписей на основании статуй в его поминальном храме. Это — географические названия. Иероглифическая система письма с трудом справлялась с иностранными топонимами, и комбинации знаков поначалу кажутся невразумительными: i-am-ny-sha, ka-t-u-na-y, ka-in-yu-sh, m-u-k-i-n-u. При более тщательном рассмотрении оказывается, что перед нами — перечень наиболее значительных городов-государств греческого мира XIV века до н. э.: Амнисос, Кидония, Кносс и Микены. Там же упоминаются Файстос и Ликтос, Навплион и беотийские Фивы, остров Китера и, возможно, даже Илион — Гомерова Троя.

Порядок перечисления, вероятно, соответствует маршруту дипломатической миссии, отправленной Аменхотепом III по главным городам микенского мира. У него были веские причины «обаять» их: Микены по своим торговым путям снабжали Египет драгоценным кобальтом, который использовался для изготовления темно-синего стекла, а свинец, необходимый при производстве прозрачного и белого стекла, доставляли с полуострова Лаурион, принадлежавшего Микенам. Несмотря на свойственную Египту ксенофобию, он не мог себе позволить игнорировать экономическую силу, крепнущую на далеком Эгейском море.

В ближних пределах дипломатия была важным инструментом сохранения египетских завоеваний на Ближнем Востоке. Благодаря знаменитому открытию, сделанному в 1887 году н. э.[182], отношения между Египтом, его вассалами и другими великими державами того времени предстали перед нами во всей их сложности. Так называемый «Амарнский архив», найденный среди развалин «Дома переписки фараона» (по сути, секретариата древнеегипетского министерства иностранных дел), состоит из множества официальных писем. Из них хорошо сохранившиеся 380 документов — это обожженные глиняные таблички. Тексты написаны месопотамской клинописью на вавилонском языке, которым пользовались все дипломаты бронзового века. Многие датируются поздними годами правления Аменхотепа III; их присылали князья-вассалы египетского фараона, выражая свою покорность такими обращениями, как «мое солнце, мой господин».

В отличие от завоеванной Нубии, где египетская власть по указаниям царя осуществлялась назначенными из центра чиновниками, подчиненные Египтом территории на Ближнем Востоке сохранили собственную администрацию и местных правителей — это позволялось при условии, что они принесут присягу верности фараону и будут вовремя доставлять ежегодную дань. И все же положение подданных чужого властелина воспринималось вассалами, очевидно, настолько болезненно, что они тратили немало усилий на заговоры и попытки натравить на Египет другие великие державы, в том числе Митанни и хеттов.

Амарнский архив свидетельствует, что состояние дел было крайне неустойчивым: между различными городами-государствами почти непрерывно тлело ожесточенное соперничество, часто прорывавшееся мелкими конфликтами. Самыми беспокойными среди вассальных князей Палестины были Милкилу из Гезера, Абди-Хеба из Иерусалима и Биридия Мегиддский. Обычно Египет уклонялся от участия в этих местных распрях, если они не затрагивали его экономические интересы. Однако дальше к северу имелись гораздо более серьезные проблемы, которые могли нарушить равновесие власти между Египтом и хеттами. Четверть амарнских писем прислана одним вассалом, Риб-Абдой из Кебни, чей город находился в особых отношениях с Египтом более тысячи лет. Риб-Абду все более беспокоило соседнее государство Амурру, где правил амбициозный Абди-Аширта. Страхи его были обоснованны. Войско Амурру внезапно захватило город Сумур (ныне Аль-Хамидия), где стоял египетский гарнизон и располагалась администрация, и приступило к осаде Кебни[183]. Эти распри дали хеттам долгожданный предлог для вмешательства, и страна Амурру вышла из-под контроля египтян. Это был поучительный пример того, как из незначительного конфликта может быстро вырасти серьезная угроза для Египта.

Тутмос III или Аменхотеп II не замедлили бы начать интервенцию, Аменхотеп III действовал по-другому. Его главная цель состояла в том, чтобы осуществлять экономическую эксплуатацию захваченных предками владений и держать политический контроль над ними, минимально расходуя египетские ресурсы. Поэтому он разместил гарнизоны в важнейших портах — Газе, Яффе, Улласе и Сумуре, — а также в двух стратегически важных пунктах внутри страны: Бет-Шане на восточном краю Езреельской долины и Кумиди в долине Бекаа. Укрепленные поселения со складами зерна вдоль побережья можно было использовать как базы снабжения в случае военных действий. Структуру колониального управления дополняли резиденции египетских губернаторов в административных центрах — Газе, Кумиди и Сумуре. В целом она оказалась весьма эффективной, а лояльность вассальных князей дополнительно цементировалась регулярными дарами ценных безделушек из мастерских египетского царя. (Вспомним в качестве наглядного современного аналога присвоение Британской империей рыцарских титулов индийским раджам.)

Когда вставал вопрос о поддержании дружественных отношений с другими великими державами, обойтись безделушками, конечно, было нельзя. В глазах своих подданных фараон, возможно, и выглядел властелином Вселенной — но в действительности ему приходилось делить мировую сцену с шестью другими ближневосточными владыками. В Месопотамии правили цари Вавилона (южный Ирак), Ассирии (долина в верховьях Тигра) и Митанни (северный Ирак и северная Сирия), в Анатолии — цари хеттов (центральная Турция) и Арзавы (юго-западная Турция), а в восточном Средиземноморье — правитель Алашии (Кипр). Все они называли друг друга «братьями», что не мешало им выказывать недовольство, если дела оборачивались не в их пользу. Среди амарнских писем три с лишним десятка присланы Аменхотепу III этими «собратьями по ремеслу»; в основном они содержат дипломатические тонкости: традиционный обмен приветствиями, вежливые запросы о здоровье царя и сообщения о присылке даров. Общее представление об этой переписке дает зачин одного из писем царя Тушратты из Митанни:

«Мои дела идут хорошо. Да будут хороши и твои дела! […] И желаю, дабы с твоим домом, твоими женами, сыновьями, твоей знатью, твоими воинами, лошадьми, колесницами, а также и во всем царстве твоем всё было благополучно»[184].

Часто звучит в письмах и другая тема, отражающая репутацию Египта как страны сказочного богатства. Тушратта и ее сформулировал отчетливо:

«Да пришлет мне брат мой необработанного золота в весьма большом количестве, (…) и гораздо больше золота, чем присылал он отцу моему. Ибо в стране брата моего золото изобилует, как глина»[185].

Золото было предпочтительным предметом дипломатического обмена, и изобильные поставки из рудников Нубии обеспечивали Египту уникальное положение среди великих держав. Неудивительно, что восстание золотодобывающей области Нубии на тридцатый год правления Аменхотепа III было жестоко подавлено. Без золота Египет был ничем.

В обмен на регулярные поставки золота Аменхотеп III желал получить от собратьев-правителей наивысшую цену: их дочерей в качестве дипломатических невест. В начале своего правления молодой царь сумел заполучить руку митаннийской принцессы; памятный скарабей от 1381 года был посвящен прибытию принцессы Гилу-Хепы со свитой из 317 прислужниц, которых ёмко и кратко назвали «восхитительными»[186]. Двадцать пять лет спустя фараону потребовалась еще одна митаннийская принцесса в гарем, чтобы скрепить дружбу с новым царем Митанни — а может, также и потому, что Гилу-Хепа утратила прелесть юности[187]. Переговоры об этом втором дипломатическом браке были деликатными, дотошными и сопровождались обильным взаимным одариванием. Наконец, Тушратта отправил свою дочь Таду-Хепу с достойным эскортом из 270 женщин и 30 мужчин и огромным приданым, включавшим, в частности, 44 фунта золота — не считая еще 13 фунтов лично для Аменхотепа[188].Это могло показаться столь же нелепым, как возить уголь в Ньюкасл[189] — но фараона этот жест впечатлил, и entente cordiale[190] было обеспечено.

С Вавилоном отношения складывались хуже. В первые годы своего правления Аменхотеп взял в жены одну из вавилонских принцесс — но когда он затребовал у нового царя Вавилона, Кадашман-Энлиля I, еще одну невесту, то наткнулся на неожиданное сопротивление. Кадашман-Энлиль заявил, что его сестра так и осталась невостребованной с тех пор, как вошла в гарем Аменхотепа десять с лишним лет назад, и не желал обрекать на такую же участь ни одну из своих собственных дочерей. Хуже того — его самого забыли пригласить на недавнее «великое празднество» Аменхотепа. Кроме того, он усомнился в том, что иноземным невестам создают те условия, к каким они привыкли по праву рождения:

«Дочери мои, кои вышли замуж за соседствующих правителей, если посылаю я туда своих гонцов, говорят с ними, отправляют свой привет и подарки для меня. Но та, что живет у тебя, бедствует»[191].

В довершение оскорбления, когда Кадашман-Энлиль предложил взаимный обмен, т. е. пожелал жениться на египетской принцессе, он получил жесткий и однозначный отказ. Аменхотеп высокомерно ответил, что дочери египетских царей никогда не выходили замуж за иноземцев, и он не намерен нарушать традицию лишь затем, чтобы угодить царю Вавилона. В общем, прогнозы второго вавилонского брака были неутешительными. Однако в конечном счете египетское золото, по-видимому, оказало обычное воздействие, и девушку Аменхотепу прислали. В Амарнском архиве есть документы касательно еще одного брачного проекта, между фараоном и царем Арзавы со звучным именем Таркундараду, но чем завершились переговоры, остается неизвестным. Впрочем, можно с уверенностью предположить, что Аменхотеп III получил желаемое. Он был не из тех, кому нравился ответ «нет».

Слава царю новорожденному

По мере приближения срока первого юбилея фараона, пробывшего на троне уже 30 лет, начался новый этап его программы самовозвеличения. Еще на заре истории кульминацией празднования царских юбилеев был сед — древний ритуал, символизировавший омоложение правителя и возобновление его контакта с богами. Идея омоложения сильно занимала Аменхотепа, и он вознамерился уделить ей гораздо больше внимания, чем все его предшественники. Кратковременного праздника ему было недостаточно. Верный своему характеру, он задумал создать монументальную постройку и разработал программу скульптурных изображений, чтобы гарантировать свое возрождение на веки вечные.

Место для осуществления своего последнего крупного замысла он выбрал на восточном берегу Нила, в трех милях к югу от Ипет-Сут, прямо напротив его поминального храма. В наше время это центр современного города Луксор. К началу правления Аменхотепа здесь было пусто, если не считать маленького святилища времен Хатшепсут и Тутмоса III, служившего «южной резиденцией» для Амона-Ра из Ипет-Сут.

Следуя указаниям царя, строители Аменхотепа немедленно приступили к перестройке существующего сооружения, добавив к нему обширный двор, обведенный двойным рядом колонн в форме связок папируса. Такой «солнечный двор» соответствовал растущему увлечению царя культом солнца — для которого открытое пространство без крыши подходило лучше, чем традиционные закрытые святилища. Он велел своим архитекторам добавить такие же дворы почти во всех своих храмах, по всему Египту. То, что было создано в Луксоре, стало одним из красивейших и наиболее впечатляющих древнеегипетских храмов — в полном согласии с волей царя:

«Стены его из электра, отделка из серебра, пороги всех врат его изукрашены. Колонны его достигают небес, шпили его касаются звезд. Когда люди узрят его, то не преминут вознести хвалу его величеству»[192].

В передней части солнечного двора постепенно вырастало еще более впечатляющее здание — гигантский зал с колоннами высотой 18 метров, украшенный (как всегда) шестью колоссальными статуями шагающего царя. Все эти архитектурные чудеса создавались ради эффекта, и действовали они безотказно. Однако главное идейное содержание Луксора, скрытое от глаз посетителей, таилось во внутренних помещениях храма.

Самым важным местом во всем комплексе является маленькая комната, запрятанная за хранилищем для барки, рядом с залом приношений. На ее западной стене рельеф тонкой работы изображает двух богинь, заботливо поддерживающих фигуры женщины и мужчины. Это — родители Аменхотепа III, Мутемвиа и Тутмос. Точнее, это Мутемвиа и некто, принявший облик Тутмоса IV; сопроводительный текст разъясняет, что это Амон-Ра собственной персоной. Надпись также беззастенчиво сообщает, в неожиданно выпуклых образах, зачем бог пробрался в опочивальню царицы, и с каким энтузиазмом она реагирует на его появление:

«Она пробудилась, почуяв благоухание бога, и вскричала от удовольствия пред лицом его… Возликовала она, узрев красоту его, и любовью к нему прониклось тело ее»[193].

Придя в состояние экстаза, Мутемвиа без памяти падает в объятия бога, воскликнув: «Сколь велика мощь твоя!.. От сладкого аромата твоего все члены мои занемели»[194].

Сексуальный смысл здесь намеренно подчеркнут. За проникновением следует провозвестие:

«Аменхотеп-владыка-Фив будет имя дитя, коего я зачал в лоне твоем… Он обретет могучую царственность по всей этой земле… Подобно Ра, будет он вечно править Двумя Странами»[195].

Целью создания этой изысканной сцены и вымышленных событий, о которых она повествует, было, конечно же, увековечение мифа о божественном рождении царя, на которое египетские монархи претендовали в большей или меньшей мере на протяжении столетий. Хатшепсут, ранняя представительница XVIII династии, довольствовалась тем, что указала на свое божественное происхождение в «святая святых» Дейр эль-Бахри, не вдаваясь в технические подробности. Аменхотеп III (или его теологи) такой скромности не проявили; они как будто упивались интимными деталями встречи Амона-Ра с царицей. Пожалуй, этого можно было ожидать от монарха, чей гарем был набит бесчисленными иноземными «чудесницами», а среди местных наложниц имелась женщина с прозвищем «та, чьи ночи в городе многочисленны».

Помимо утверждения божественности монарха, Луксорский храм внес еще более весомый вклад в идеологию царственности. Ведь его истинное предназначение — его главная тайна. В отличие от большинства храмов Египта, он вообще не был центром культа какого-либо божества. Его роль в качестве южной резиденции Амона-Ра была второстепенной, удобным прикрытием, а не истинным назначением. Ключ к пониманию особого места храма в мифологии египетской царственности дают рельефы, украшающие монументальную колоннаду Аменхотепа. На них изображено самое важное из событий, происходивших в Луксоре: ежегодный праздник Опет.

Каждый год культовые изображения Амона-Ра, Мут и Хонсу (а может быть, и царя) выносили из Ипет-Сут и на священных барках доставляли в Луксор по реке или по суше; их сопровождала огромная процессия. Пока боги двигались по улицам на плечах жрецов, толпы народа стремились взглянуть на эти священные объекты, чтобы получить благословение. Опет был поводом для великого ликования, веселья и отдыха от повседневной суеты. Однако, как и все прочее в Древнем Египте, служил он не народу, а царю. После того как статуи благополучно добирались до ограды Луксорского храма, их снимали с барок и водворяли в новое жилище. Затем царь входил в святилище, чтобы пообщаться наедине с Амоном-Ра.

Через некоторое время он выходил в зал, где его приветствовали собравшиеся жрецы и придворные. («Простолюдины» оставались снаружи: особые иероглифы на основании колонн указывали на дозволенные им места.) Все могли видеть, как преобразился фараон (вряд ли кто-нибудь осмеливался высказаться насчет «нового платья короля»): благодаря общению с царем богов монарх наглядно молодел, получив новый заряд божественной силы. Он становился живым сыном Амона-Ра.

В основу всей церемонии была положена идея царского ка, божественной сущности, которая незримо проникала в смертное тело каждого последующего монарха и делала его богоподобным. Эта теория превзошла все прочие изобретения древнеегипетских жрецов, поскольку она объясняла и согласовывала явное противоречие между бренностью и божественностью царя. Праздник Опет позволял царю, восприняв царскую ка, сделаться «главнейшим из всех живущих ка», богом во плоти. Таким образом, Луксорский храм был храмом царской ка, тайной в средоточии божественной царственности.

Не забывая о формальностях, Аменхотеп повелел изготовить великолепную скульптуру, дабы увековечить эту примечательную особенность праздника Опет. Статуя помолодевшего Аменхотепа III — один из выдающихся шедевров древнеегипетского искусства. Царь, изображенный в натуральную величину, делает уверенный шаг вперед, его тугое, мускулистое тело — воплощение юной мужественности. Особенно поражает трактовка лица. Огромные глаза с миндалевидным разрезом, пухлые губы, короткий нос и высокие скулы — эти черты создают утрированное впечатление детскости. Царь показан омолодившимся в буквальном смысле, вернувшимся к детству благодаря магической силе ритуалов Опет.

Символизм статуи этим не ограничивается. Даже материал ее намекает на близкие отношения царя с богом солнца: это кварцит глубокого красновато-фиолетового оттенка. Древние египтяне называли этот вид камня биат («чудесный»). Изначально ворот, браслеты, сандалии и корона статуи были позолочены, так что днем посреди открытого двора она сияла, как солнце. При внимательном рассмотрении можно заметить сзади, на ягодицах царя, рисунок птичьих перьев, означающий, что он частично превратился в небесного сокола. Солярную символику дополняют две вздыбленные кобры с солнечными дисками на головах, украшающие одежду царя. Двойная корона на голове Аменхотепа и салазки у него под ногами — это также атрибуты солнечного бога-творца Атона. Посредством такого набора визуальных метафор и ассоциаций статуя утверждает, что Аменхотеп III возродился, слился с Ра и Атоном, стал бессмертным богом-царем навеки. Окончательную ясность вносит надпись рядом на колонне, именующая царя «главнейшим из всех живущих ка» и «ослепительным диском над всеми землями».

Сознательное и систематическое возвышение царской власти достигло зенита. Фараон больше не считался всего лишь «сыном Ра» — теперь он был отождествлен с солнцем, богом творящим, который дарит миру свет и жизнь. Преображение завершилось.

Ослепительный диск Египта

Обожествление Аменхотепа III еще при жизни, тесно связанное с празднованием его первого юбилея в 1361 году, открыло новую перспективу для египетской монархии. Конечно, цари и прежде претендовали на божественность, присваивали себе атрибуты богов — но между царем как земным воплощением Гора и самим Гором, между «избранником Ра» и Ра, который совершал избрание, всегда сохранялось различие (пусть даже очень тонкое). Ни один царь до Аменхотепа III не осмеливался утверждать, да еще столь открыто и однозначно, свое прямое превращение в бога-творца.

Конечный этап этого процесса можно четко проследить в дальней Нубии, самой южной из земель, подвластных XVIII династии. Одной из множества строительных затей Аменхотепа была постройка нового храма в крепости Хеммаат (ныне Солеб), которая служила для защиты контролируемой египтянами части Нубии от враждебных сил за ее рубежом. В соответствии с солярными амбициями царя, храм поставили на западном берегу Нила, фасадом к восходящему солнцу. Первоначально это было маленькое святилище Амона, личного покровителя царя; теперь его дополнили двумя солнечными дворами и колонным залом, заполненным статуями. Тогда же, на тридцатый год правления Аменхотепа, посвящение храма было изменено в честь «Амона-Ра из Ипет-Сут, пребывающего в крепости Хеммаат» и «Небмаатпа [тронное имя Аменхотепа III], владыки Нубии». Царь богов и царь-бог составили прекрасную пару.

Рельефы в храме Хеммаата сохранили также подробности первого юбилея царя. Древний ритуал сед, посвященного обновлению и возврату молодости, особенно привлекали Аменхотепа, и он, по-видимому, начал готовиться к собственным торжествам задолго до срока. Добавление солнечных дворов ко всем основным храмам в Египте и Нубии, было, вероятно, частью этих приготовлений, в преддверии полного и окончательного слияния царя с богом солнца.

Когда дошло до приготовлений к самому празднику, подчиненные царя лезли из кожи вон, чтобы этот юбилей превзошел все предыдущие. Ученым поручили изучить «древние писания»[196],чтобы выяснить, как проводили сед в былые века. Среди их находок была и созданная за 1500 лет до того, в самом начале египетской истории, палетка с лаконичным изображением юбилейных ритуалов. И эта информация, хоть скудная, но освященная древностью, тоже была использована.

Поскольку центром символического мира Аменхотепа, его теологических экспериментов были Фивы, по логике вещей, священному городу следовало стать также местом проведения юбилейных торжеств. Этот царь ничего не делал наполовину: он повелел построить совершенно новый церемониальный город. Для строительства выбрали участок на западном берегу Нила, к югу от поминального храма фараона и напротив обители его возрождения, Луксорского храма. На первом этапе (для второго и третьего юбилеев царя было произведено расширение) построили комплекс зданий, раскинувшийся почти на милю в длину, под скромным названием «Дворец ослепительного светила и Дом ликования» (ныне Малката). В его состав входил административный квартал с просторными виллами для придворных, небольшой дворец — вероятно, для Тийе и ее свиты, и главная царская резиденция. В богато украшенных залах для аудиенций полы были покрыты яркими коврами, деревянные колонны раскрашены водяными лилиями, потолки расписаны редкими минойскими мотивами, стены — картинами природы: цветы, тростник, животные среди зарослей.

На потолке спальни царя изображения парящих стервятников перемежались царскими именами и титулами Аменхотепа. На столах из эбенового дерева с золотыми инкрустациями были расставлены изящные сосуды для благовоний и флаконы с духами, искусно сделанные из многоцветного стекла. Изысканные стеклянные сосуды пользовались таким спросом у царя и его супруги, что для их изготовления неподалеку от дворца устроили специальную мастерскую. В покровительстве Аменхотепа стеклодувам усматривают аналогию с поддержкой, которую король Людовик XIV оказывал Севрской фарфоровой мануфактуре — и это не единственная черта сходства между двумя владыками с титулом «солнце».

Между резиденцией Аменхотепа и поминальным храмом проложили насыпь с дорогой, которая тянулась к югу еще на полторы мили и заканчивалась у одинокого алтаря посреди пустыни (ныне Ком эль-Самак). Здесь, в соответствии с древним обычаем, царь восходил на трон, поставленный на помосте с двумя лестницами, что символизировало его господство над Верхним и Нижним Египтом. А дальше, в глубине фиванских холмов, таились еще какие-то монументы, так и оставшиеся незавершенными. Зачем они нужны были Аменхотепу, мы можем только гадать. Воображение царя и его советников, похоже, не знало границ.

«Ослепительному светилу всех земель» требовался впечатляющий эффект, чтобы придать совершенство великому празднику царственности. Нового города и фантастического дворца посреди священного пейзажа было недостаточно для главного юбилея. Аменхотеп вспомнил, как двадцать лет назад подарил своей жене Тийе озеро, и это натолкнуло его на мысль. Хотя новый проект уже превосходил все, что он задумывал до тех пор, царь приказал дополнительно вырыть по обе стороны Нила две гавани. Каждая была около полумили в длину и с четверть мили в ширину. Огромные объемы грунта, вынутого при создании западной гавани, употребили для создания на прилегающей равнине искусственной платформы под строительство юбилейного города. В наше время от западной гавани (Биркет-Хабу) сохранилось углубление, обозначенное рядом мусорных куч, ее размеры можно оценить лишь с воздуха. Восточная гавань полностью исчезла под натиском разрастающегося города Луксор — но была еще вполне различима, когда Наполеон посетил Египет. Ему наверняка понравилась эта идея[197]. Аменхотеп желал создать максимально величественные декорации для главной церемонии юбилея.

Утром назначенного дня придворных, сановников, друзей царя и знать призывали во дворец. Здесь царь щедро одаривал их золотыми ожерельями, золотыми же украшениями в виде уток и рыб (те и другие служили действенными амулетами плодовитости), а также особым праздничным убранством — лентами из зеленого льняного полотна. Затем они вместе со своим государем участвовали в обильной утренней трапезе, после чего поступало распоряжение покинуть дворец и отправиться в гавани. Тут им демонстрировали впечатляющую картину царского могущества и божественной царственности: Аменхотеп III и Тийе появлялись на берегу реки в золоте с головы до ног, сияющие подобно солнцу. В восточной гавани они всходили на борт судна, представлявшего точную копию «утренней» барки бога солнца. Избранные придворные брались за канаты на носу и медленно тянули барку, воспроизводя ежедневное чудо явления бога-солнца на небесах поутру. Затем действо перемещалось в западную гавань, где царь с супругой появлялись вновь, на этот раз — чтобы перейти в «вечернюю» барку бога солнца. Вельможи брались за канаты на корме, и сцена повторялась, символизируя нисхождение бога-солнца во мрак подземного мира на закате. Распорядитель празднества имел все основания позднее хвалиться, что «многие поколения со времен наших предков не видали такого празднования юбилеев»[198].

Аменхотеп III отметил и второй юбилей, и третий, добавляя всё новые монументальные строения и ритуалы. Однако на тридцать восьмом году своего удивительного правления, в 1353 году, он умер — по неизвестной причине, совершенно неожиданно, не дожив даже до пятидесяти лет. Шок, испытанный народом, уже успевшим поверить в бессмертие царя, про которое утверждали жрецы и царский двор, был, наверное, очень силен. Но никому и присниться не могло, какие потрясения ожидают страну при наследнике Аменхотепа.

Ослепительное солнце Египта закатилось. Когда оно поднялось вновь, лучи его стали жестокими, обжигающими.

Новая заря

В хрониках Древнего Египта есть фигура, о которой рассуждают и спорят больше, чем обо всех остальных. Этот человек в равной мере вызывает симпатию и отвращение. От романистов до оперных композиторов — мало кто мог устоять перед его образом. За свою относительно короткую жизнь он все перевернул в Египте; но его решительные реформы получили задний ход сразу после его смерти. Он поднял институт монархии на новую высоту; но никто не ожидал, как он будет править.

Его звали Эхнатон (1353–1336), и он был царем-еретиком — самым противоречивым и загадочным из фараонов, инициатором царского переворота. Семнадцать лет его правления и беспокойное десятилетие после него были, пожалуй, наиболее смутным, динамичным и странным периодом египетской истории. В основе его лежали личные, радикальные убеждения царя, которые, в случае успеха, могли бы изменить не только историю Древнего Египта, но, быть может, и все будущее человечества.

В течение славного правления Аменхотепа III наследником долго считался Тутмос, старший сын царя, названный, по традиции царской семьи, в честь деда и прапрадеда. О втором сыне, Аменхотепе (как его тогда звали), мало что было известно до безвременной смерти Тутмоса; но после этого печального события место наследника занял младший брат. От Тутмоса не осталось других памятников, кроме украшенного затейливой резьбой каменного саркофага его любимой кошки. А брату его было суждено преобразить Египет за срок жизни одного поколения.

Новый преемник царя не мог не присутствовать на великолепных праздниках сед своего отца, и они явно оказали на него глубокое воздействие. Их блестящие солярные образы, видимо, особенно сильно повлияли на творческое воображение юноши. Но если мысли о радикальном изменении идеологии и посещали тогда Аменхотепа-младшего, поначалу это никак не проявлялось. Наоборот, взойдя на трон под именем Аменхотепа IV, он повел себя, как и следовало благочестивому сыну: позаботился о завершении великолепного портала в Ипет-Сут, начатого постройкой при его отце. Он даже добавил сюда свои рельефы, выдержанные во вполне традиционном стиле и изображавшие его как истребителя врагов Египта.

Также следуя примеру отца, он основал в Нубии новый город с храмом Амона-Ра, царя богов. Его поздравляли с восшествием на престол: с далекого Кипра царь Алашии прислал Аменхотепу IV письмо и подарок — сосуд с «благовонным маслом»[199]. Казалось, все готово для еще одного славного правления в духе династии. Подданные империи тоже оказали ему надлежащие почести. Весьма подобострастное письмо пришло от вассального правителя Тира, со всеми обычными льстивыми формулами:

«Я припадаю к ногам царя, владыки моего, семью семь раз. Я — прах под сандалиями царя, владыки моего. Господин мой, ты — солнце, светящее над всей землею изо дня в день…»[200]

Возможно, такого рода обращения и привели Аменхотепа IV к новым идеям. Не прошло и года от воцарения, как он показал, на что способен, провозгласив программу строительства столь же серьезную, как отцовская. В каменоломнях Джебель эль-Силсила, где добывали песчаник, закипела работа; никогда прежде сюда не присылали столько работников, набранных по всей стране по царскому приказу.

Колоссальные здания, набитые под завязку статуями царя, конечно, уже не были новинкой, и за последние десять лет правления Аменхотепа III в Фивах привыкли к монументальному строительству. Но Аменхотеп IV задумал нечто неслыханное. Его внимание было сконцентрировано на одном объекте, а именно — на храме в Ипет-Сут, точнее — на пустующей равнине вне священной ограды, близ ее восточной стены.

Выбор места вне обители Амона-Ра и лицом на восход солнца был отнюдь не случаен. Ибо восемь новых монументов Аменхотепа в Ипет-Сут были посвящены вовсе не обычному адресату, а Атону — видимому диску солнца, изображение которого использовал его отец для своего первого юбилея. Этот сдвиг в идеологии получил наибольшее выражение в храме, названном Гем-па-Атон, «Атон обретенный»[201], превзошедшем все, что сооружалось в окрестностях Фив в предыдущее царствование.

В центре его находился обширный открытый двор с колоннадой. К колоннам примыкали статуи Аменхотепа IV и его жены, Нефертити, высотой 20 футов, каждая была вырезана из цельного блока песчаника. Их короны — двойная или украшенная двумя перьями у царя, с плоским верхом у его супруги — позволяли идентифицировать их как Атона, Шу и Тефнут, изначальную триаду богов-творцов согласно древнейшему мифу. Если Аменхотеп III подчеркивал свое сходство с солнцем в качестве держателя Вселенной, то его сын пожелал, чтобы его ассоциировали с самим актом творения.

Эта фундаменталистская теория, в частности, нашла потрясающее выражение во внешнем виде статуй Аменхотепа IV. Чтобы подчеркнуть свое тождество с творцом, обладавшим и женскими, и мужскими атрибутами, а также свое отличие от остального человечества, царь велел скульпторам радикально изменить стиль изображения. Все черты лица фараона и все детали тела сознательно искажались: голова неестественно удлинена, лицо угловатое, с раскосыми глазами, длинным носом и выступающим подбородком, длинная жилистая шея, выпирающие ключицы; узкий торс контрастировал с пухлым животом и широкими бедрами; толстые бедра сочетались с тонкими и худыми икрами[202].

Общий эффект от этих портретов, особенно когда подобные фигуры колоссальных размеров многократно повторялись в резком, жгучем свете открытого двора, получался и пугающим, и сюрреалистичным. Более того, в самых важных точках статуй (шея, плечи и локти, грудь) поместили пластины с парой царских имен — однако они вовсе не идентифицировали царя, как следовало бы по обычаю, а провозглашали новоизобретенную титулатуру Атона, столь любимого монархом бога. При Аменхотепе III царь стал солнечным диском; при его сыне солнечный диск стал царем. Аменхотеп IV, по сути, заявил не более не менее чем о совместном правлении своем и бога солнца. На рельефах, изобильно украсивших Гем-па-Атон, царская семья неизменно изображалась в присутствии Атона, который выглядел теперь не как человек с головой сокола, согласно традиции, а как абстрактный солнечный диск со множеством лучей, с человеческими ладонями на концах, ласкающими царя и его семью и поддерживающими их жизнь.

Конечной целью строительства, затеянного Аменхотепом IV в Гем-па-Атоне, как и построек его отца в Малкате, было создание величественной архитектурной декорации для празднования царского юбилея. Аменхотеп IV справил свой сед на третьем году царствования, соблюдая сроки, установленные его отцом. Этим он, очевидно, давал понять, что правление отца на самом деле продолжается. В надписях подчеркивалось, что праздник сед посвящен не столько царю, сколько Атону. Это было радикальным, но вполне логичным развитием идей Аменхотепа III: старый владыка сделался солнечным диском и, в качестве такового, будет править вечно, а его сын, Аменхотеп IV, будет регулярно устраивать торжества в его честь. Праздник в Ипет-Сут, соответственно, обозначал не кульминацию прежней жизни, а радостный зачин новой. Солнце-бог и царь будут править вместе, возобновляя творение мира ежедневно.

Юбилейные празднества также открыли новые пути в религиозной жизни египтян в целом. С традиционными процессиями богов было покончено. Вместо этого царь и члены царской семьи стали объектом внимания и поклонения во время ежедневных торжественных выездов из дворца в храм и обратно на глазах у ликующих толп и должностных лиц, выстроившихся вдоль пути. Через год после празднования сед в Гем-па-Атоне царь закрепил переход к новому культу, изменив свое имя, — что было актом величайшего символического значения. Предыдущие правители часто меняли свои тронные имена, обозначая перемены в политике, но чтобы царь отказался от имени, данного при рождении, — это был случай крайне редкий, а скорее, вообще неслыханный.

Но Аменхотеп IV верил, что, в силу ритуалов юбилея, он переродился — стал соправителем Атона. Поэтому он впредь должен был зваться не Аменхотепом (что значит «Амон доволен»), а Эхнатоном, «усердствующим для Атона».

Место под солнцем

Столь открытый отказ от культа Амона должен был осложнить положение царя как покровителя Фив, города Амона. Конечно, Гем-па-Атон и другие храмы Атона располагались вне священной ограды Ипет-Сут, но до центра поклонения Амону было все еще слишком близко. Монументы Амона по обоим берегам Нила господствовали в пейзаже и постоянно напоминали о его гегемонии над всеми прочими культами. Для того, чтобы по-настоящему возвысить Атона над всеми божествами, ему следовало дать собственный удел, свой город, место, где солнечный диск (и его сын) могли бы править без помех. Значит, царю нужна была новая столица.

При выборе места явно не обошлось без вдохновления свыше, настолько он был удачен (сам Эхнатон не преминул заявить, что его привел туда Атон). В Среднем Египте, примерно на полпути между великим религиозным центром в Фивах и традиционной административной столицей в Мемфисе, на восточном берегу Нила имеется местность, где крутые известняковые утесы отступают от воды, образуя пустынную равнину, около семи миль в длину и три — в ширину. Место укромное, которое легко и защищать, и снабжать благодаря обширной заливной равнине на противоположном берегу. Важнее всего было то, что территория была девственной, никем прежде не востребованной и никакому культу не принадлежала. Даже пейзаж там, казалось, был скроен по мерке идей царя: контур восточных обрывов, место, откуда каждое утро появлялось солнце, даря миру жизнь, напоминал иероглиф «горизонт». Название «Ахет-Атон», «горизонт светила», напрашивалось само собой; лучшего антуража для реализации утопических мечтаний Эхнатона и не найдешь.

В конце весны на пятый год царствования (1349) царь нанес первый официальный визит на место новостройки (ныне — Амарна). Представ перед собравшимися придворными на колеснице, облицованной электрумом и блистающий как солнце, он возвестил о закладке нового города. Совершив зрелищное жертвоприношение Атону под открытым небом, у подножия утесов, он объявил, что Ахет-Атон будет принадлежать этому богу во веки веков, как монумент «с незабвенным и вечным именем»[203]. Даже вздумай Нефертити отговаривать супруга, его решимость реализовать свою мечту не поколебалась бы:

«Ибо, даже если Главная супруга скажет мне: «Взгляни, есть еще хорошее место для Ахет-Атона», не стану я внимать ей»[204].

Кроме того, царь постановил, что его образцовый город будет снабжен рядом зданий для поклонения Атону и прославления царской семьи. И Ахет-Атон, а не Фивы, должен стать местом упокоения царя:

«Если умру я в одном из городов севера, юга, запада или востока за эти бессчетные годы, да привезут меня сюда, чтобы я был погребен в Ахет-Атоне»[205].

И церемония, и подробности постановлений царя были сохранены для потомства на трех массивных картинах, врезанных в обрывы на северной и южной оконечностях площадки и украшенных статуями царя и царицы.

Ровно год спустя Эхнатон приехал снова, чтобы проинспектировать ход работ. Проведя ночь в выстланном коврами шатре (именуемом «Атон доволен»), он снова выехал на восходе солнца в золотой колеснице, совершил еще одно большое жертвоприношение своему богу и поклялся, именем Атона и жизнью жены и дочерей, что в Ахет-Атоне все будет принадлежать Атону, и только ему навеки. Этот второй декрет, определивший более точно границы города, разумеется, тоже вырезали на 13 межевых камнях, установленных по периметру стройки и на обоих берегах Нила.

Чтобы ускорить возведение города, была налажена поставка больших объемов камня из огромного карьера, устроенного в северной части скал. Размер каменных блоков был стандартизован (1 локоть на половину локтя), чтобы с ними мог управиться один работник, — тем самым строительство ускорялось. Еще два года лихорадочной активности — и город был готов для приема царской семьи на постоянное жительство.

По замыслу Эхнатона «горизонт Атона» тщательно спланировали так, чтобы выгодно расположить основные общественные здания. Их соединяла Царская дорога, которая шла параллельно Нилу и являлась церемониальной осью столицы. Ежедневный выезд царя из резиденции в здание правительства и обратно совпадал с движением Атона по небесам, напоминая о прочной связи между небесным и земным соправителями. Дорога также служила жителям города ритуальным центром для новых церемоний, заменивших прежние религиозные празднества, которые в соответствии с новыми идеями царя были обречены на забвение.

Главная царская резиденция находилась на северном краю Ахет-Атона, между утесами и берегом реки, — там было и безопасно, и красиво. Внутри укрепленной ограды, кроме дворца, имелись обширные казармы для стражи, большое административное здание и ряд солидных особняков для ближайших советников царя.

При утреннем выезде, когда царь направлялся на юг, сопровождаемый бегущими следом за колесницей солдатами и стражниками — и, несомненно, подхалимами, старающимися не отставать, — первым зданием, мимо которого он проезжал, был дворец-гарем для женщин царской семьи. Богато украшенный стенными росписями и позолоченной каменной резьбой, он был обителью роскоши и покоя. В его внутреннем дворе разбили великолепный регулярный сад, для полива которого брали воду из реки посредством сложной системы ирригации, а для снабжения дворцовой кухни служили загоны, где содержали коров и одомашненных антилоп.

Дальше начинался собственно город, и мы можем себе представить, как проносилась царская кавалькада мимо домов простых смертных. Северное предместье, один из двух основных жилых массивов, тянулось на восток от Царской дороги. Регулярная планировка, задуманная Эхнатоном, явно охватывала только основные общественные здания, а жилища подданных располагались как попало. Большие виллы, принадлежащие богатым купцам, окружали домики их служащих, путаница узких переулков и тропинок придавала кварталам деревенский вид. Вокруг было многолюдно и шумно, ведь строительство продолжалось.

Продолжая движение на юг по Царской дороге, процессия добиралась наконец до центрального района, сердца религиозной жизни и административной деятельности Ахет-Атона. Самым большим зданием здесь был Дом Атона, главное место поклонения этому богу, — длиной по фасаду 750 футов и почти полмили в глубину. За двумя массивными входными башнями открывались просторные дворы, уставленные алтарями из сырцового кирпича. По праздничным дням на них громоздились горы фруктов, овощей, мяса и птицы — подношений, которые должен был потребить Атон, проходя над ними. Развитое сельское хозяйство и наличие специальной бойни на территории храма позволяли обеспечить полную загрузку алтарей.

С храмом соседствовал Царский дом, «рабочее место» Эхнатона, где он занимался делами управления страной. Одной из оригинальных особенностей здания был балкон для выходов царской семьи на публику. Крытый переход вел над Царской дорогой к Большому дворцу, наибольшему жилому зданию во всем городе, площадью около 4 акров. Он предназначался в основном для больших государственных приемов и церемоний, но в нем находились также служебные помещения и квартиры царских служащих. В центре — открытый двор с колоссальными статуями Эхнатона и Нефертити по сторонам, где встречали прибывающих иноземных послов. Впечатление было сильным, но чувство страха и восхищения еще усиливались благодаря разукрашенному полу. Пол прохода, которым обычно пользовался царь, был покрыт росписями с изображением чужеземцев. Таким образом, направляясь в свой «кабинет», Эхнатон в буквальном смысле попирал ногами неприятеля — «беззастенчиво провозглашая принцип официальной жестокости»[206].

В центре города было и еще одно важное здание — «усадьба Атона», небольшой храм для царской семьи в будние дни. Он располагался на одной линии с ущельем среди скал, которое вело к царской усыпальнице, и, возможно, служил также взамен традиционного поминального храма. Как и в Доме Атона, его архитектурный облик определяли открытые дворы — чтобы можно было поклоняться видимому солнцу — и ряд пандусов, лестниц и балюстрад, разделяющих пространство святилища вместо закрытых комнат. Новая религия Эхнатона породила и архитектурные новшества.

Предместье, заселенное простыми работниками, куда царь не наведывался, устроили на южном краю города. На других окраинах выстроили пять крупных ритуальных комплексов; каждый из них был посвящен какой-либо из выдающихся женщин царской семьи и обеспечивал незримое, но наглядное присутствие царской власти, в какую бы сторону горожане ни посмотрели. В своем «городе Солнца» Эхнатон был не только всемогущим, но и вездесущим.

Единый истинный бог

В некотором смысле фундаменталистские теории Эхнатона проистекали из апофеоза его отца: от возвеличения Аменхотепом III мощи солнца до экзальтированного обожания сыном солнечного диска нужно было сделать лишь один короткий и логичный шаг. Возможно даже, что Эхнатон воспринимал Атона и как духовного, и как реального отца — обожествленного Аменхотепа III. Однако во многих важных аспектах доктрина Эхнатона не имела прецедентов и радикально расходилась с выработанной за предыдущие 17 столетий древнеегипетской религиозной традицией.

Цари прошлого подчеркивали свою роль в поддержании маат (истины, справедливости и порядка в мироздании), Эхнатон считал, что «живет духом маат, как сами боги». Значит, истина утратила самостоятельное существование вне воли царя: истиной, по определению, было то, чего желал он. Традиционные ритуалы обновления царя, прежде всего ритуалы сед и праздник Опет, обеспечивали «одноразовое» омоложение царя, до следующего праздника. У Эхнатона (когда он был еще Аменхотепом IV) сед в Ипет-Сут имел совершенно иной смысл, означая постоянное обновление царя и Вселенной. За счет совместного правления Атона и царя мир вернулся к своему изначальному состоянию, каким он был сразу после акта творения. Вселенная Эхнатона обретала (или претерпевала) возрождение каждый день, в соответствии с ежедневным возвратом солнца, под благотворным присмотром божественной триады — Атона, царя и его супруги.

Практические приложения столь неординарной догмы были не менее радикальными. Для божества, чья сила передавалась посредством лучей, заключалась в свете как таковом, замкнутое, потаенное святилище — какие строились для богов и богинь начиная с первых веков цивилизации — было бесполезно. Поклонение Атону требовало храмов под открытым небом, где можно было бы разместить груды жертвоприношений, которые напрямую достанутся богу. По сути, весь город Ахет-Атон был одним большим храмом Атона, поскольку лик солнца можно было созерцать и почитать в любой момент дня, достаточно было лишь поднять голову. На это прямо указывает «царское имя», присвоенное Атону в честь его юбилея (1351 год). Хотя «имя» было вписано в классический царский картуш, оно представляло собой, скорее, лаконичную формулировку нового кредо:

«Живи! Ра-Гор-Двух-Горизонтов, который ликует на небосводе в облике Света, имя коему — Атон».

Так же, как Эхнатон взял на себя роль Света (бога Шу), так и его новый город, Ахет-Атон, «небосвод Атона», стал местом, где ликовал Атон: бог, царь и святой город в прекрасном единении.

Хотя в теории Атон не нуждался ни в храмах, ни в жрецах, на практике Эхнатон не мог — как бы сильно ему ни хотелось — посвятить служению все свои дни с утра до вечера. Все-таки он был не пророком новой религии, а главой государства. Поэтому, уступая общепринятым обычаям, вскоре после переезда в Ахет-Атон он учредил должность верховного жреца Атона.

Мерира, «любимец Ра», возник словно ниоткуда — или, возможно, постарался скрыть начало своей карьеры и происхождение. Подобно большинству приближенных Эхнатона, он, по-видимому, всем был обязан царю. Таким образом, преданность его была гарантирована. Официальное назначение его провели в Царском доме, в центре города. Эхнатон и Нефертити вместе со своей старшей дочерью Меритатон появились на царском балконе, где ради такого случая уложили богато вышитые подушки. Мерира, в длинной белой тунике с красивым кушаком, сопровождаемый своими служащими, предстал перед царем и опустился на колени, а царские писцы фиксировали все подробности события. (Даже при Эхнатоне Египет не избавился от страсти всё записывать.) За спинами мастеров пера стояли мастера дубинки, готовые пустить оружие в ход при малейшем признаке беспорядка. Стражники, как и писцы, были обыденными фигурами жизни в Ахет-Атоне.

Царь произнес официальную речь, подтверждая назначение Мерира, и публика отозвалась кликами восхищения. Когда тишина восстановилась, Мерира ответил, как полагалось, короткой фразой: «Щедро вознаграждает Атон тех, кто ублажает его»[207]. Это был образец краткости и благочестия. Затем слуги подняли его на плечи и унесли из дворца.

Вершины своей карьеры Мерира достиг несколько лет спустя, когда ему было даровано «почетное золото» — наивысшая награда за верную службу. Пока царь один за другим надевал на шею верховного жреца золотые воротники, жрец, присутствующие должны были восторженно внимать долгой, многословной и высокопарной речи Эхнатона. Театральность и отрепетированность церемониала посвящения Мерира показывает, что стиль монарших аудиенций мало изменился за 3500 лет[208]. А полученные им награды напоминают нам о том, что повадки деспотов и их раболепствующих лакеев регулярно воспроизводятся по образцам седой старины.

Видимо, вскоре после назначения Мерира верховным жрецом царь задумался над созданием более развернутой формулировки своей веры. Ее называли просто и пугающе — Учением. Так возник «Великий гимн Атону». Написан он разговорным языком того времени, а не классическим стилем прошлого; авторство, возможно, принадлежит самому царю. Гимн считается «одним из самых значительных и прекрасных образцов поэзии, дошедших до нас от догомеровского мира»[209]. Это, несомненно, шедевр; его экзальтированный тон и богатая образность оказали глубокое влияние на религиозных писателей последующих веков — в частности, на авторов еврейских псалмов. Высокие сановники Эхнатона велели выбить текст гимна в своих гробницах в качестве демонстрации своей верности идее, благодаря чему мы можем прочесть его и сегодня. Он заслуживает пространного цитирования — ничто не передаст безграничного восторга новой религии (хотя бы в душе самого Эхнатона) лучше, чем эти слова[210].

Развернутая в гимне тема богатства и изобилия сотворенного мира находила визуальное выражение в великолепных росписях стен, потолков и полов в царских дворцах. Однако жизнь простого народа была далека от этих красот, даже в образцовом новом городе Эхнатона. Рядом с великими дворцами и храмами бедняки Ахет-Атона жили недолго и трудно. Скелеты их, найденные археологами, говорят о скудной пище, стрессах и чрезмерных физических нагрузках. У одних от ежедневного ношения тяжестей был непоправимо искривлен позвоночник. Другие день напролет сидели на корточках или стояли на коленях на глинобитном полу, работая с тиглями расплавленного металла либо выдувая стекло в мастерских города. Горы снеди, словно в насмешку, жертвовались Атону — а дети не получали полноценного питания и, став взрослыми мужчинами и женщинами, оказывались физически слабы и подвержены таким хроническим заболеваниям, как анемия или spina bifida[212].

Более половины населения не доживало даже до двадцати лет, и лишь немногие переваливали за сорок. Большинство умирало к тридцати пяти годам. Их хоронили в неглубоких ямах, вырытых прямо в песке, снабдив парой горшков или старыми дешевыми украшениями; могильным памятником им служила кучка камней. Это был мир, предельно далекий от официальной догмы жизни, света и красоты. Потому неудивительно, что низшие подданные Эхнатона сохранили веру в традиционных богов даже под носом у царских соглядатаев. Затаившись в скромных жилищах, любимые народом божества — Хатор, Бэс, Таверет и даже Амон — сохранили свои позиции.

Несмотря на приверженность Эхнатона к древним культам, а может, именно из-за нее, его доктрина сделалась ультрафундаменталистской. В первые годы его правления, когда двор еще находился в Фивах, дворецкий царя мог себе позволить написать на стенах своей гробницы обращения к Осирису и Анубису. Но после переезда в Ахет-Атон статус Атона быстро изменился: он стал уже не высшим из богов, а единственным богом. Никаких других более не признавали и не терпели. Идеи царя надлежало внушить всему обществу. Жрецы лишались своих мест или меняли место службы, поскольку храмы их богов закрывались и все ресурсы перенаправлялись культу Атона. Максимальной отметки прилив пуританского рвения Эхнатона достиг на одиннадцатый год его правления (1343 год до н. э.), когда каноническое имя Атона было официально «очищено», тот есть убраны все упоминания об иных богах — даже таких, как Гор-двух-горизонтов и Шу, которые сами были солнечными божествами.

Эта чистка культа Атона сопровождалась активными проскрипциями других богов, особенно Амона: его, отдав предпочтение Атону в качестве верховного творца, фараон теперь возненавидел. Чтобы стереть память о богах, Эхнатон начал кампанию (за счет государства) по систематическому уничтожению их изображений. По всей стране, от болот Дельты до отдаленных областей Нубии, отряды царских подручных взламывали гробницы и врывались в храмы, чтобы стереть священные тексты и образы. Вооружившись долотами и «шпаргалками», они карабкались на обелиски, чтобы вырубить фигуры и имена Амона-Ра. Личные имена, содержащие компонент «Амон» или «Мут», также не щадили, даже если то были имена отца Эхнатона (Аменхотепа III) и бабушки (Мутемвиа). Официально санкционированное осквернение распространялось даже на множественное число слова «бог».

Устрашенные «культурной революцией»[213]царя, люди спешили подстроиться, подвергая самоцензуре свое недвижимое имущество и меняя свои имена, чтобы избегнуть гнева иконоборца. Войсковой писец Птах-мос спешно сделался Ра-мосом; жрец Мери-Нейт стал Мери-Ра; только после смерти Эхнатона они осмелились вернуться к прежним именам. Для большинства населения эта оргия вандализма, по-видимому, казалась сродни ритуальному убийству их заветнейших верований.

Однако царь оставался непоколебим, его учение сохраняло незамутненную чистоту. Помимо признания Атона единственным богом оно включало также постулат о невозможности спасения иначе как при посредстве Эхнатона и членов его семьи:

Никогда еще институт монархии не поднимали на такую абсолютную высоту.

Первые семьи страны

Завершающие строки «Великого гимна Атону» иллюстрируют один из наиболее удивительных аспектов переворота, затеянного Эхнатоном: беспрецедентно высокий статус его жены. В некотором смысле Нефертити шла по стопам других женщин XVIII династии: от Тетишери, Яххотеп до Яхмос-Нефертари и Хатшепсут, они привыкли играть важную роль в государственных делах. Тийе продвинулась еще дальше, завязав собственную переписку с иностранными правителями и появляясь рядом с Аменхотепом III в качестве женской половины мужа-божества.

Но Нефертити с самого начала превзошла всех. В Ипет-Суте ей был дарован собственный храм, «Владение Бенбен», где даже не упоминался ее муж (тогда еще Аменхотеп IV). Она же была изображена за исполнением таких ритуальных функций, которые прежде отводились только царям, — избиение связанного врага или осмотр пленников. На стеле, воздвигнутой в память о первой годовщине визита царственной четы в Ахет-Атон, фигура Нефертити показана в том же размере, что и царь, а это значит, что она обладала равным рангом. Надпись сопровождается славословием Эхнатона, подчеркивающим ее возвышение:

«Велика ты во дворце, прекрасна лицом, украшена диадемой с двумя перьями, госпожа радости, которую все восхваляют; ликует сердце при звуках ее голоса, главная жена царя, любимая им, госпожа Обеих Земель»[215].

Страницы: «« « 12345678 » ... »»