Древний Египет. Подъем и упадок Уилкинсон Тоби

Золото Иерусалима

Политическая раздробленность стала не просто новым явлением в истории Египта, но и бросила вызов традиционным воззрениям египтян, которые придавали особое значение объединяющей роли фараона и отвергали идею раздела страны, считая ее торжеством сил хаоса. Прежде мы видели, как за пять веков до описываемых событий традиционализм стал мощным оружием в борьбе с захватчиками-гиксосами. С ливийской правящей верхушкой на пике ее могущества произошла удивительная перемена: в некоторых аспектах она начинает ассимилироваться с покоренным населением.

Первые ростки возвращения к старым обычаям наметились в Фивах, сердце политической ортодоксальности. Верховные жрецы, правившие после Пинеджема I (1063–1033), не носили царских титулов и датировали свои памятники годами правления царей в Танисе. Это не означало, что Менхеперра (1045–992), Смендес II (992–990) или Пинеджем II (990–969) были менее деспотичны и властолюбивы, нежели их предшественники, — но они были склонны признать верховную власть одного царя. Это была серьезная, хоть и не лишенная заднего умысла перемена в мировоззрении чужеземных правителей, которая давала возможность для воссоединения в будущем.

Такая возможность представилась в середине X века до н. э. На исходе царствования Псамметиха II (950–925) власть над Фивами захватил Шешонк — авторитетный и амбициозный потомок предводителя ливийских наемников Буивавы, сделавшегося владетелем в Бубастисе (Бастете). Как «великий вождь» он был, по-видимому, самой сильной личностью в дворцовых кругах. Также он женил своего сына на Мааткерт, старшей дочери Псамметиха II, благодаря чему укрепил связи с правящей фамилией. Его расчеты оправдались: после смерти Псамметиха он сумел захватить трон. Его воцарение стало не просто приходом к власти очередного ливийского вождя, но положило начало XXII (Ливийской) династии[312]и открыло новую страницу в истории Египта.

Для укрепления центральной власти Шешонк I (945–925) взялся за восстановление престижа монархии, а также за возвращение к государственному устройству времен Нового царства. Прежде всего, он ликвидировал институт божественных оракулов, который был инструментом в руках правителей. Слово фараона всегда было законом, и Шешонк не нуждался в одобрении принятых решений Амоном. Только в дальней Нубии, где в столице Напате находился великий храм Амона Ра, божественный оракул сохранился нетронутым, что имело отдаленные последствия для истории Нильской долины.

Несмотря на свое ливийское происхождение, Шешонк был бесспорным правителем всего Египта. Кроме того, у него были действенные способы навязать свою волю консервативному югу и обуздать недавно возникшее стремление к независимости Фив. Назначив своего сына Иуапета на пост верховного жреца Амона и главнокомандующего египетской армией, он заручился безоговорочной покорностью Верхнего Египта. Другие члены царской фамилии и сторонники династии также назначались на ключевые должности, а чтобы связать местных царьков узами верности, их вынуждали присоединиться к правящей династии. Когда Шешонк выдал свою дочь Ташепенбастет замуж за третьего пророка Амона, он знал, что фиванское жречество, как и в старые времена, у него в руках.

Чтобы продемонстрировать свою власть, Шешонк, сверившись с архивами, занялся традиционной для фараонов деятельностью. Он приказал возобновить добычу камня на каменоломнях и лично контролировал работу архитекторов, которые разрабатывали грандиозные строительные проекты. Несмотря на то что при Шешонке останки фараонов Нового царства продолжали вывозить из гробниц Долины царей, он все же стремился создать себе образ верующего и богобоязненного царя. Для этого ливийский правитель никогда не упускал возможности совершить пожертвования для храмов, стены которых впервые за целое столетие украсили изящные рельефы, восхваляющие подвиги монарха-чужака.

Но Шешонк осознавал, что показной религиозности и пафоса искусства и архитектуры недостаточно, чтобы стать могущественным владыкой Египта. В былые времена ни один великий царь, по праву носящий гордые титулы, не позволил бы себе праздно сидеть на троне, в то время как влияние его страны на международной арене стремительно падает. Все фараоны Нового царства были завоевателями, готовыми в любой момент не только защитить интересы государства, но и расширить его границы. Поэтому пришло время пробудить дремлющие захватнические амбиции и показать миру, что Египет снова в игре.

Удобным поводом для этого оказался приграничный инцидент 925 года (по другим данным, он случился около 930 года до н. э.). Во главе огромной армии, состоящей из ливийцев и, по старой традиции, усиленной отрядами наемников-нубийцев, Шешонк выступил из Бубастиса в поход на Палестину. Согласно библейским сообщениям[313], палестинской кампании предшествовали тайная дипломатия Шешонка, направленная на разжигание противоречий между ближневосточными державами и, возможно, активное содействие распаду некогда могущественного Израильского царства на два враждебных государства[314].

Вне зависимости от того, что послужило истинной причиной начала войны, после разгрома семитских племен, проникших в район Большого Горького озера, армия Шешонка немедленно атаковала Газу, которая традиционно служила плацдармом для дальнейшего похода на Ближний Восток. Захватив город, Шешонк разделил армию на четыре ударные группировки, как бы следуя примеру Рамзеса II при Кадеше. Целью первой, юго-восточной, был захват стратегически важной крепости Шарухен в пустыне Негев; восточная была отправлена для подчинения городов Беэр-Шева (библейская Вирсавия) и Арад; северо-восточная выступила на Хеврон и укрепленные горные поселения Иудеи. Основную армию возглавил лично фараон; он продолжил поход на север вдоль побережья, а затем повернул вглубь Иудеи для атаки с севера.

Как сообщает 2-я книга Паралипоменон (12:4–5), Шешонк «взял укрепленные города в Иудее и пришел к Иерусалиму»[315]. Как ни странно, в мемориальной надписи в Карнакском храме, перечисляющей покоренные иудейские города, священный город почему-то не упоминается. Скорее всего, Иерусалим откупился, и Шешонк не стал штурмовать его. Жалоба, что «…и взял сокровища дома Господня и сокровища дома царского…»[316], вполне могла отражать реальные события.

Завершив покорение Иудеи, египетская армия продолжила свой опустошительный поход по землям Ближнего Востока. Следующей целью стало Израильское царство и его новая столица Сихем (Сихар), где примерно тысячу лет назад Сенусерт III одержал крупную победу. Другие места также хранили память об успехах египетского оружия: Бейт-Шаан, одна из стратегических баз Рамзеса II, Таанах и, наконец, Мегиддо, возле которого Тутмос III одержал великую победу в 1458 году.

Стремясь занять свое место в истории и сравняться с великими фараонами-завоевателями XVIII династии, Шешонк приказал сделать мемориальную надпись внутри крепости Мегиддо. Увековечив таким образом свои блистательные победы, он опять повел войско на юг через Аруну и Йехем на Газу, пересек границу возле Рафии (современный Рафах) и по дороге Гора благополучно вернулся домой. По возвращении в Египет Шешонк, следуя старой традиции, значительно расширил Карнакский храм, построив грандиозные ворота, украшенные сценами побед. На них царь изображен разящим врагов-азиатов, в то время как Амон и персонификация «победоносных Фив» одобрительно смотрят на него.

Однако если фараон предполагал, что все это махание мечом и поднимание стягов вернет престиж царской власти, он просчитался. Египтян постигло горькое разочарование. Не успели завершиться строительные работы в Карнакском храме, как Шешонк неожиданно умер, и строительство тут же прекратилось. Но хуже всего было то, что его наследники продемонстрировали прискорбную ограниченность политического кругозора и с легкостью вернулись к пассивному созерцанию. Возрождение Египта на деле оказалось не более чем миражом, а вновь восстановленное влияние на Ближнем Востоке увяло, не успев расцвести. Фивы, на которые демонстрация силы Шешонком не произвела должного впечатления, быстро разочаровались в царях Дельты.

И вновь на улицах города появился призрак разлада.

Смутное время

Поставив своего сына во главе Фив, Шешонк I стремился подчинить своей власти весь юг. Именно благодаря этому обстоятельству, а также энергичности и напористости самого фараона, стало возможным проведение палестинской кампании. Шешонк сумел мобилизовать все доступные людские и материальные ресурсы, а также привлечь на свою сторону нубийских наемников. Но слишком сильны оказались этнические трения между коренным населением и пришлыми узурпаторами — а Танис в географическом и культурном аспектах находился слишком далеко от Фив, и было лишь вопросом времени, когда сдерживаемое недовольство южан прорвется наружу.

Правнук Шешонка I, Осоркон II (874–835), слишком долго испытывал терпение своих подданных. За свое долгое царствование он слишком много внимания уделял родине своих предков, Бубастису, особенно храму, посвященному богине-кошке Бастет[317]. По случаю празднования тридцатой годовщины своего правления Осоркон распорядился возвести грандиозный праздничный зал. Стены зала, расположенного у входа в храм, были украшены сценами юбилейных торжеств, многие из которых изображали события из ранней истории Египта. По замыслу это здание в точности соответствовало традиционным монументам фараонов, по исполнению стояло наравне с памятниками Нового царства. Но сам факт, что праздничный зал располагался в отдаленной области Дельты, а не в религиозном центре — Фивах, выдавал провинциальное происхождение фараона. Еще одним свидетельством благосклонного отношения к родовому городу стало строительство храма, посвященного сыну Бастет — львиноголовому богу войны Махесу. Фиванцы, далекие от пристрастий своего повелителя, смотрели на них с отвращением.

В конечном итоге возмущенный Юг восстал. Жители Фив жаждали самоуправления и нуждались только в предводителе, способном возглавить их. Выбор пал, вполне естественно, на верховного жреца Амона, Харсиеса. Факт его родства с Осорконом II, которому он приходился троюродным братом, отступал на второй план перед значимостью его духовного сана. Будучи главой фиванского жречества, Харсиес олицетворял экономическую и политическую мощь не только Ипет-Сут, но и всего Верхнего Египта. Поэтому в середине царствования Осоркона Харсиес прислушался к мнению общественности и провозгласил себя царем. Двести лет назад верховные жрецы также правили Югом параллельно с царствующей династией, хоть и были связаны с нею родственными узами. Несомненно, Харсиес и его сторонники знали историю не понаслышке.

Провозглашение независимости Фиваидой положило конец единому государству, сплоченному усилиями Шешонка I, и поставило крест на его мечте о могуществе Египта. Как и после смерти Рамзеса XI, страна опять погрузилась в пучину раздробленности. Но Осоркон II отнесся спокойно к этому факту. Для него передача власти на места была старым обычаем, который можно было бы надежно приспособить к системе племенных союзов, наследованной от его кочевых предков. Он относился терпимо к удельным князькам до тех пор, пока они входили в его семью в соответствии с ливийской традицией[318].

Однако «независимое» княжение Хорсиеса было недолговечным. Связи с Дельтой по-прежнему были сильны, что превращало идею независимости в иллюзию. Но жречество Амона, единожды вкусившее сладкий плод свободы, более не желало подчиняться центральной власти. Автономия Юга, восстановленная, судя по всему, с молчаливого согласия центра, стала джинном, выпущенным из бутылки. С этих пор храм и корона пошли разными путями, что имело значимые последствия для египетской цивилизации.

Такелот, новый верховный жрец и внук Осоркона II, выиграл там, где его царственный дед оказался в проигрыше. В 838 году он провозгласил себя фараоном под именем Такелот II и установил правление параллельной династии в Фивах. Осоркон, окончательно смирившись с неприкрытым разделом страны и падением личного авторитета, умер спустя три года. На погребенных с ним предметах мы видим, как сердце Осоркона взвешивают на весах, чтобы определить, достоин ли он возродиться в загробном мире рядом с Осирисом. Это примечательно, если учесть тот факт, что прежде египетские владыки обладали правом беспрепятственно входить в царство мертвых. Только их смертные подданные должны были представать перед загробными судьями. Осоркон же, видимо, не знал, к кому себя отнести. Верный полководец Осоркона, отдавая последнюю дань уважения усопшему, велел высечь у входа в гробницу текст погребального плача, который больше подобал соратнику, нежели божественному монарху.

Через шесть лет после смерти Осоркона Фивы окончательно отказались признавать северную династию, а все памятники и официальные документы этого времени датировались годами независимого царствования Такелота II (838–812). Весь Верхний Египет — от крепости Тауэджай до Первого порога — признал фиванского царя бесспорным правителем. Отныне судьбы Юга находились в руках Такелота и его наследников.

Но далеко не всем в Фивах пришлось по душе такое положение вещей, так как у Такелота было немало врагов. Право же безграничного доступа к несметным храмовым богатствам, которым пользовалась его семья, вызывало нешуточное возмущение — и не только у завистливых родственников, имевших личные амбиции. Ливийская феодальная система не только благоприятствовала местным автономиям, но и была причиной ожесточенной борьбы между отдельными ветвями расширяющегося царского дома. Уже на десятом году правления Такелота II номарх Петубастис (Педубаст), один из дальних родственников Такелота и, возможно, сын Харсиеса, решил захватить власть в свои руки. В 827 году он, при молчаливой поддержке северного царя, объявил себя правителем Фив в противовес Такелоту.

Теперь на корону Юга было два претендента. Для Такелота как истинного ливийца единственным решением этой проблемы была война. Чувствуя себя в безопасности под защитой стен Тауэджая, не без хвастовства прозываемого «Скалой Амона, великого в гневе», Такелот отправил своего сына и наследника, царевича Осоркона с вооруженным отрядом на юг, чтобы изгнать самозванца и восстановить законную власть.

Осоркон одержал победу, и «то, что прежде было разрушено в городах Верхнего Египта, теперь восстановили. Усмирены враги… земли этой, они убиты или рассеяны»[319]. Когда Осоркон вступил в Фивы, он первым делом принял участие в религиозной церемонии, чтобы подчеркнуть святость своих намерений перед тем, как принять присягу жречества Амона и удельных правителей. Те, будучи испуганы, принесли публичную клятву царевичу, «доблестному защитнику богов, избранному самим Амоном среди сотен тысяч [смертных], дабы исполнить то, что желает сердце его»[320]. Осознавая, какова альтернатива, они ничего другого сказать и не могли.

Подавив восстание, царевич не пощадил никого из мятежников, среди которых были и его чиновники. В своей триумфальной надписи царевич хладнокровно повествует, как закованные в кандалы заговорщики были проведены перед ним, а потом преданы смерти, как «жертвенные козлы в ночь празднества Великого жертвоприношения»[321]. Жестоким предупреждением для остальных звучали слова: «Все они были преданы огню на месте совершенного злодеяния»[322].

Обратив врагов своих в пепел в прямом и переносном смыслах этого слова, Осоркон взялся приводить в порядок фиванские дела. Он утвердил храмовые доходы, выслушал жалобы, присутствовал на церемонии назначения младших чиновников и издал множество новых декретов. И вся эта административная деятельность сопровождается предостерегающими словами:

«Что касается того, кто осмелится нарушить мой приказ, то да падет на него гнев Амона-Ра, да опалит его пламя Мут яростной и сын его не наследует ему»[323].

Ко всему этому он скромно добавляет: «Имя мое вечно пребудет твердым и непоколебимым»[324]. Священные камни храма Ипет-Сут, наверное, удовлетворенно вторили ему: наконец-то после выпавших на долю Египта в последние годы злоключений в царской семье нашелся человек старой закалки.

На следующий год Осоркон посещал Фивы не меньше трех раз: чтобы принять участие в крупных празднествах и принести жертвы богам. Царевич полагал, что частые появления перед подданными заставят замолчать скептиков и тем самым позволят избежать дальнейших проблем. Но он серьезно ошибся. Его жестокое обращение с мятежниками не запугало инакомыслящих, а только подогрело возмущение и ненависть жречества. В 823 году разразилось второе полномасштабное восстание, теперь во главе с Петубастисом. Это восстание стало серьезным потрясением для Египта, ввергнув страну в пучину гражданского противостояния, разделившего друзей и родичей на два непримиримых лагеря. На этот раз победителем вышел Петубастис — благодаря поддержке высших фиванских чиновников. Он быстро укрепил свои позиции, назначив верных людей на ключевые посты. Осоркон и Такелот II потеряли Фивы и отступили в свою северную твердыню, чтобы оправиться от поражения и оплакать свою судьбу. «Год за годом одни беспрепятственно терзали других»[325].

Эти события продемонстрировали ненадежность фиванского жречества как союзника. Через десять лет царевич Осоркон вернулся в Фивы как верховный жрец. Его подданные угодливо заискивали перед ним, говоря «мы будем рады тебе, не имеющему врагов, потому что их не существует»[326]. Естественно, все это была пустая болтовня. Петубастис так и не сложил оружие, а последовавшая вскоре смерть Такелота II только способствовала усилению враждебного лагеря. В 810 году Петубастис вновь захватывает Фивы — но уже в 806 году Осоркон вернул город обратно и совершил там щедрое жертвоприношение. На следующий год Петубастис повторно занял Фивы. Сторонники царевича не смогли быстро оправиться от предыдущей неудачи, что вынудило Осоркона отступить в Тауэджей, чтобы обдумать план дальнейших действий.

Смерть Петубастиса в 802 году до н. э. смешала карты, а его наследник оказался не настолько решительным, как отец. Поэтому в 796 году Осоркон, утвердившись в решении победить, вернулся в Фивы после десятилетнего изгнания. Его брат, полководец Бакенптах, командовал гарнизоном Гераклеополиса и, таким образом, располагал значительными военными силами. Братья взяли Фивы штурмом и предали смерти всех, кто осмелился им сопротивляться[327].

После тридцатилетней борьбы принц Осоркон наконец-то мог беспрепятственно провозгласить себя царем Фиваиды. Следующие восемьдесят лет судьба Фив, а с ними и Верхнего Египта, была связана с потомками Такелота II, как того и хотел старый царь. Показная преданность его семьи Амону окупилась сполна. Однако далеко на юге, в Нубии, правители другой династии, куда более фанатично преданные божеству, с растущей тревогой наблюдали за бурными событиями в Фивах. Они были твердо убеждены, что истинно верующие никогда не осмелились бы враждовать в священном городе Амона. Поэтому они пришли к суровому выводу, что Египет необходимо очистить от скверны, и для этого есть только одно средство. Настало время священной войны.

Черный крестоносец

Блестящие победы, одержанные фараонами XVIII династии Тутмосом I и Тутмосом III в Нубии, распространили влияние Египта вплоть до Четвертого порога и серьезно ослабили, хотя и не уничтожили, царство Куш. На протяжении всей своей истории нубийцы демонстрировали прямо-таки поразительную живучесть, выжидая своего часа, чтобы восстать в тот момент, когда египетские хозяева не будут ждать этого. Этим часом стало время кризиса Нового царства. Нубия вновь возродилась как доминирующая сила, и ее цари, став хозяевами своей земли, богатели на торговле с народами Южной Сахары. В середине IX века до н. э. (когда Фивы вышли из-под власти царей Дельты) они строили великолепные усыпальницы в оригинальном стиле — куда более впечатляющие, нежели невыразительные гробницы ливийских правителей Египта.

Убежденность в собственном превосходстве кушитские цари демонстрировали и в другом важном вопросе. Они всерьез полагали, что являются защитниками египетской царственности. Эта убежденность была порождена великодержавными амбициями фараонов Нового царства. Когда Тутмос I во главе огромной армии вторгся в Нубию, вместе с ним прибыл и верховный жрец Амона. Фараон стремился не только подчинить себе Куш, но и обратить его невежественных обитателей в истинную веру. Ту же цель преследовал и его внук Тутмос III, когда начинал строительство храма Амона-Ра на вершине священной для нубийцев горы Джебель-Баркал[328]. Жрецы объявили эту гору южной резиденцией Амона и духовным двойником Карнакского храма. Особое внимание они уделяли остроконечной вершине Джебель-Баркал, очертаниями схожей с изготовившейся к прыжку коброй, символом египетской монархии. Наличие такого убедительного символа царской власти позволило египтянам объявить Джебель-Баркал центром египетской монархии, а территорию Нубии до священной горы — частью Верхнего Египта. Религия в очередной раз привела неоспоримые доказательства законности притязаний фараона, но едва ли египтяне могли представить себе, что распространяемые ими идеи в итоге обернутся против них самих.

Культ Амона-Ра и представления о горе Джебель-Баркал как о священном центре египетской монархии настолько укоренились среди правящей элиты, что продолжали существовать даже после ухода египтян. Уже правившая в X веке до н. э. царица Катимала могла смело объявить себя правительницей, ведущей священную войну за распространение истинной веры среди варваров. Первые правители XXV династии, правившие в VIII веке до н. э., были ревностными приверженцами Амона. Около 780 года царь Куша Алара, который называл себя не иначе как «сын Амона», восстановил разрушенный храм божественного «отца» на Джебель-Баркал. Его наследник Кашта, (т. е. «кушит») пошел еще дальше, провозгласив себя законным царем обеих стран. Подчинив своей власти Верхний Египет, Кашта был недалек от того, чтобы его притязания стали реальностью.

Цари Куша не замедлили воспользоваться ослаблением Фив при незадачливых наследниках Осоркона. В годы правления царя Рудамона (754–735), сына Осоркона III, кушитский царь Пианхи объявил о своих притязаниях на корону Верхнего Египта. Столкнувшись с сильной кушитской армией, фиванцы быстро капитулировали, и Пианхи практически без боя присоединил Верхний Египет к своим владениям. Далее он делает ловкий ход и берет себе тронное имя Тутмос III. Поступив так, он объявил себя воплощением фараона, который завоевал Куш и объявил о сакральном статусе Джебель-Баркал. В обмен на признание власти кушитского царя, Рудамону и его наследникам разрешили сохранить царский титул. Однако они были вынуждены отступить в Гераклеополис, откуда управляли сильно сократившейся территорией. Фивы же перешли в руки нубийских завоевателей.

Довольно неожиданно Пианхи показал себя благочестивым и справедливым царем, милостиво позволив родственникам Рудамона занять высокое положение в фиванской иерархии. Среди них наиболее влиятельной была сестра Рудамона — Шепенупет. Как супруга бога Амона, она была самой старшей среди жриц Амона, и в старшинстве не уступала верховному жрецу. Несомненно, что через нее царевич Осоркон продолжал контролировать жречество и после того, как занял трон под именем Осоркона III. Тот факт, что Пианхи сохранил за ней эту должность, было либо знаком уважения к старой династии, либо продуманным политическим ходом. Будучи свидетелем смут, раздирающих северную часть долины Нила, он стремился свести возможность восстания в завоеванном городе к минимуму. Куда выгоднее было поддерживать баланс сил в ожидании предстоящей войны.

И она не заставила себя долго ждать. Через семьдесят лет после окончательной победы царевича Осоркона над Фивами одна из побочных ветвей ливийского дома подняла мятеж. В это время уровень политической раздробленности достиг апогея. В Верхнем Египте, параллельно с Пианхи, правило еще два царя. Один из них был последним представителем старой фиванской династии в Гераклеополисе, другой правил в Гермополисе (египетский Хемену). Оба, пытаясь сохранить свою власть, старались не ссориться с Пианхи. В Нижнем Египте ситуация была еще более плачевная. В Бубастисе правили потомки Шешонка I, но их власть не распространялась дальше города. Леонтополисом (египетский Тарему, современный Телль эль-Мукдам) владел Иупут II. Остальными городами управляла целая толпа вождей племени ма — все до единого наследные царевичи и номархи. С некоторым пренебрежением Пианхи окрестил их как «все правители Нижней Земли, украшающие главу свою перьями»[329]. Но самое главное — он осознавал всю нелепость такого огромного количества удельных правителей, носящих титул «царь Обеих Земель» и относился к своим соперниками как к просто «царям», оставив полный титул для себя.

Однако среди них нашелся правитель, которого больше всего интересовала настоящая власть, а не ее внешние атрибуты. У Тефнахта, правителя Саиса в Западной Дельте, не было необходимости претендовать на царские титулы. Будучи всего лишь «великим вождем Запада», он расширил свои владения, захватив соседний Буто (египетский Пер-Уаджит) в 740 году, а в течение следующих десяти лет присоединил ряд областей Дельты. Очевидно, что именно он, а не многочисленные царьки, представлял серьезную опасность для власти Пианхи.

Буря разразилась в 729 году, когда Пианхи находился в столичной резиденции, в тени священной Джебель-Баркал. Гонец, прошествовав через многочисленные залы с колоннами, миновал телохранителей, охранявших вход в зал ожидания, прежде чем попал в комнату для аудиенции. Он принес царю плохие вести — вести, которых страшился царь: «Тефнахт… захватил весь Запад от пределов страны до Ити-Тауи»[330]. Хуже всего было то, что правитель Саиса во главе огромной армии направляется на юг и поселения на обоих берегах Нила сдаются ему без боя. «Начальники и правители крепостей следуют за ним по пятам, словно псы»[331]. Прямо сейчас он осаждает Гераклеополис — ключ к Фивам. И кажется, что нет силы, чтобы остановить его.

Положение осложнялось тем обстоятельством, что Нимлот, ливийский правитель Гермополиса, предательски нарушил дипломатические договоренности с нубийцами и присоединился к Тефнахту. Пианхи не мог и дальше безучастно созерцать бесчинства безбожников, пришло время защитить город Амона.

В равной мере благочестивый и воинственный, он принял быстрые и решительные меры. Расквартированным в Египте нубийским гарнизонам был дан приказ выступить на перехват противника, окружить и захватить его. Самое суровое наказание ожидало предателя Нимлота — его город осадили и взяли приступом. Затем Пианхи вызвал основную армию из Нубии и отправил ее против безбожников, воодушевив словами: «Знайте же, что послал нас Амон, бог наш!»[332] Так как его воины были исполнителями божественной воли, то Пианхи строго напутствовал их: «Когда же вы достигнете сердца Фив — Ипет-Сут, — то омойтесь в реке и облачитесь в чистые одежды»[333]. Только после этого им дозволялось принести жертвы Амону, облобызать землю, на которой стоит храм, и молить бога о напутствии: «Укажи нам путь, дабы сражались мы под сенью могучей десницы твоей!»[334]

Прежде чем продолжить северный поход, воины Пианхи в точности исполнили указания своего повелителя. В ожесточенном сражении на реке к югу от Гермополиса и на суше возле Гераклеополиса кушиты нанесли поражение армии Тефнахта. Однако вести о победах, дошедшие до Пианхи, омрачило бегство Нимлота. Разгневанный царь решил лично отправиться в Египет и принял командование армией на себя. Первым делом он отпраздновал Новый год, который посвятил своему небесному покровителю. А в это время его войска тайно окружили территорию вокруг Гермополиса, чтобы не дать Нимлоту возможности сбежать на этот раз.

В начале 728 года Пианхи прибыл под стены Гермополиса. Как и Рамзес II перед битвой при Кадеше, он появился на роскошной колеснице перед своими воинами, вдохновляя их словом на бой. Осаждающие сужали кольцо вокруг города, подвергая его ежедневным обстрелам, и «Хмун начал источать омерзительный запах»[335]. Это было тлетворное дыхание смерти. Спустя некоторое время Гермополис капитулировал, а все его сокровища, в том числе и корона Нимлота, в качестве трофея перешли к Пианхи. Женщины семьи Нимлота явились к женам, дочерям и сестрам победителя и молили там о милосердии. Сам же Нимлот, в знак своей покорности, явился к заклятому врагу с двумя тщательно подобранными подарками: систром из золота и ляпис-лазури, который использовали в ритуальных целях, и конем, поскольку, как и всякий нубиец, Пианхи очень любил лошадей. Царь был так доволен и этим жестом, и подарками, что увековечил их в верхней части своей победной стелы, воздвигнутой в храме Амона.

Свою любовь к лошадям Пианхи вновь продемонстрировал, когда пошел осматривать дворец Нимлота. Из многочисленных помещений дворца только сокровищница и конюшни привлекли его внимание. То, что произошло, хорошо свидетельствует о предпочтениях фараона:

«Жены и дочери царя [Нимлота] пришли восславить его, как подобает женщинам. Но Его Величество не обратил лика своего к ним. [Вместо этого] Его Величество отправился осмотреть конюшню, где увидел голодных коней. И сказал он: …Из всех злодеяний, свершенных тобой, самое гнусное то, что кони мои голодны!»[336]

Впрочем, нубийский фараон был не последним владыкой в истории, который предпочитал животных (в частности, лошадей) людям.

Следующим, кто признал власть Пианхи, был недавний союзник кушитов, номарх Гераклеополиса Пефнифдибаст, после чего полная капитуляция всего Верхнего Египта стала фактом. Покорение Юга, напротив, представляло в целом более сложную задачу. На следующем этапе кампании первой целью стала группа мятежников, в том числе и один из сыновей Тефнахта, который спрятался в крепости в Файюме. Когда Пианхи подошел под стены города, он принялся бранить мятежников, называя их «живыми мертвецами»[337] и угрожая уничтожить их, если они немедленно не сложат оружие и не откроют ворота. Воинственность его речей, очевидно, дала желаемый результат: повстанцы сдались. Стремясь продемонстрировать великодушие, Пианхи запретил своим воинам убивать обитателей крепости. Но зернохранилища, как и в случае с Гермополем, были принесены в дар храму Амона в Ипет-Суте. Пришло время Пианхи отблагодарить божественного помощника.

В дальнейшем противники новой власти сдавались один за другим, едва завидев победоносную нубийскую армию. Следующим сдался Ити-Тауи, столица Среднего Египта и ключевой город в северной части долины Нила. Спустя несколько недель Пианхи достиг стольного града Мемфиса. Как и прежде, он призвал горожан не запирать ворота и не брать в руки оружие, заявляя, что он только почтит местного бога Птаха и «в мире продолжит дальнейший путь на север»[338]. Доказывая собственное великодушие, Пианхи говорил жителям города: «Посмотрите на южные земли: ни один человек не расстался с жизнью, кроме тех, кто возводил хулу на бога»[339]. Но Мемфис не послушался и все равно приготовился к осаде. Той же ночью, под покровом темноты, в город тайно проник Тефнахт, чтобы поддержать сопротивление его жителей. Он прекрасно понимал, что без Мемфиса его дело обречено.

На рассвете Тефнахт покинул город, проскользнув мимо патрулей, прежде чем нубийцы поняли, что произошло. Когда новость о ночном визите его главного врага достигла ушей Пианхи, царь пришел в ярость. Проигнорировав советы своих командиров, он лично возглавил атаку и бросил на штурм мятежного города всю армию. В тот день он одержал победу и, верный своему слову, принес жертвы Птаху. В Мемфисе, как и в других местах, которые он посетил, Пианхи старался изобразить себя как справедливого царя: ведь это было не заурядное завоевание, но священная война, целью которой было очищение Египта от скверны и возвращение народа в лоно истинной веры.

После падения столицы и сдачи окрестных крепостей удельные правители Дельты, обгоняя друг друга, помчались изъявлять покорность. Иупут II, правитель Тарему (Леонтополиса), Аканош, вождь ма и владетель Джебнеджера (Себеннит, современный Саманнуд) и князь Падиес из Атрибиса (египетский Хутта-хери-иб, современный Тель-Атриб) — все склонили выи перед победителем. Когда Пианхи прибыл в Иуну и отправился в храм принести жертву Ра, сам Осоркон IV прибыл из Баста, «дабы узреть сияние славы его величества»[340]. Последний слабовольный представитель некогда могущественной Ливийской династии не мог удержаться от соблазна воочию увидеть человека, совершившего невозможное — восстановившего величие царской власти. Покорные его воле, удельные правители принесли Пианхи клятву верности, подкрепив ее внушительным количеством золота:

«Отпусти нас в города наши, и мы откроем свои сокровищницы, дабы выбрать угодное сердцу твоему, мы приведем тебе лучших лошадей, что водятся в наших краях»[341].

Как мы видим, слух о любви грозного царя к породистым коням облетел всех, и они из кожи вон лезли, стараясь угодить ему. Разумеется, Пианхи не возражал.

Когда последние очаги антинубийского мятежа были подавлены, Тефнахт, оставшийся в одиночестве, понял, что игра проиграна. Поэтому он отправил к Пианхи посольство с предложением — не о сдаче, а о временном перемирии. Тефнахт пытался усыпить бдительность Пианхи льстивыми речами:

«Не созерцал я лика твоего в тот день гнева, ибо не устоял бы я перед пламенем взора твоего»[342].

Но это была уловка. Тефнахт знал, что может говорить с позиции силы. В его руках по-прежнему была вся западная Дельта, а его армия могла бы сдерживать кушитов не один месяц, если бы он того пожелал. Подчеркивая уверенность в своих силах, Тефнахт отказался лично подчиниться своему врагу, а дерзко предложил нубийским послам явиться к нему в Саис. Вряд ли подобный вариант входил в планы Пианхи, но он стремился избежать затяжной, изнуряющей войны. Поэтому в саисском храме Нейт Тефнахт наконец-то, хотя и сквозь стиснутые зубы, процедил слова клятвы новому и бесспорному правителю Египта.

На следующий день Пианхи принял последнее, сугубо символическое изъявление покорности. Четыре правителя, каждый в царском венце, предстали перед своим господином, пали ниц и облобызали землю, на которой стоял Пианхи. Теперь в Египте могло быть пять царей — но верховным сувереном был только один. Ирония ситуации, наверное, была замечена присутствующими: восстановлением — пусть не единства, но достоинства своего — царская власть оказалась обязана варвару-нубийцу!

Прежде чем отправиться домой вместе с многочисленными кораблями, груженными военной добычей, Пианхи еще раз продемонстрировал свою фанатичность. Из четырех присягавших ему царей только Нимлоту было позволено войти в царский шатер. Причиной этому были не слабость этих царей или их неприязнь к новому владыке, а то, что они были не обрезаны и ели рыбу. Это было слишком серьезным грехом в глазах догматичного нубийца.

В годы кушитского владычества военная сила шла рука об руку с моральным абсолютизмом. Мощь и правда могли бы стать опасным сочетанием.

Незаконченная работа

Когда недруги были разгромлены, а вся страна склонилась перед ним, Пианхи, казалось бы, мог почивать на лаврах победителя и пользоваться привилегиями, которые давал ему царский статус. Тем не менее, как это было продемонстрировано в случае с лошадьми Нимлота, Пианхи был нубийцем до мозга костей, и родной Куш был для него милее всего. Поэтому сразу же после окончания победоносной войны 728 года он немедленно отправился домой, позволив себе остановиться только в Фивах, чтобы назначить свою дочь в качестве возможной наследницы на посту супруги бога Амона. Нубийский царь, таким образом, стремился обеспечить стабильность нубийского правления в священном городе Амона.

Принеся жертвы своему божественному покровителю, Пианхи вместе со свитой продолжил путь на родину. После четырехдневного путешествия по реке они добрались до островного города Элефантина[343], а спустя месяц достигли Напаты, приютившейся в тени величественной Джебель-Баркал. Пианхи правил в полном здравии еще двенадцать лет, и для Кушитского царства это были годы изобилия и процветания. Но на египетскую землю нога его более не ступила.

Такое отношение к Египту объясняется задачами, которые Пианхи ставил перед собой в начале войны. Если бы египетский поход был обусловлен только политическими причинами, то царь принял бы меры по укреплению своего влияния в стране, поставив на места лояльных наместников. Но его движущей силой были религиозные мотивы, а именно защита священных мест Амона от посягательства чужеземцев, т. е. ливийцев. И, как мы уже убедились, он преуспел в этом. Дальнейшая же судьба Египта его практически не интересовала — чем не преминули воспользоваться местные династии.

Поэтому стоило Пианхи вернуться на родину, как мятежные князья в Нижнем Египте начали снова поднимать голову. Так, например, Осоркон IV, по-прежнему считавший себя неоспоримым правителем Египта, в 716 году послал щедрые дары ассирийскому царю Саргону II, когда тот во главе большой армии появился на египетской границе. Аканош, оправившись от унижения, продолжал править в Себенните, а Тефнахт, заклятый враг Пианхи, как и прежде именовал себя царем. Казалось, что кушитского завоевания никогда не было. Предвестником этих событий стал отказ Тефнахта лично присягнуть на верность Пианхи. Таким образом, Саисскому княжеству принадлежала главная роль в дестабилизации политической ситуации в Нижнем Египте, поскольку Тефнахт искал способ расширить свою власть на весь регион. Пианхи стоило бы подумать об этом раньше.

Тефнахт умер в 720 году, но амбиции его оказались бессмертны. Наследовавший ему Бокхорис (египетский Бакенренеф, 720–715) был решительным и властолюбивым человеком и, кроме того, непримиримым противником кушитов. Стремясь подчеркнуть свое отношение к захватчикам, он приказал изготовить необычный кубок из бледно-голубого фаянса. На верхней части кубка изображен Бокхорис вместе со знаком своей небесной покровительницы — богини жизни Нейт. Бокхорис держит за руки богов царственности и мудрости — Гора и Тота. Над ними раскинул крылья священный гриф, сжимающий в лапах символ бессмертия. Не исключено, что здесь желаемое выдается за действительное — но это характерный образчик самоуверенности саисского князя. На нижнем же крае мы видим пленных кушитов со связанными руками, которые они держат за спиной или над головой. Пленники чередуются с обезьянами, срывающими с пальм финиковые плоды. Это была дешевая демонстрация превосходства над другим народом — совсем в духе традиций фараонов прошлого.

Шабака (716–702), наследник Пианхи, не стерпел столь вызывающего поведения. В отличие от своего брата, он вознамерился раз и навсегда привести мятежников к покорности.

Возглавив второй египетский поход, Шабака не вложил меч в ножны до тех пор, пока не захватил Бакенренефа в плен — и, как сообщают поздние источники, не сжег его заживо в качестве жертвы богам. С уверенностью можно сказать, что нубиец приложил все усилия для укрепления своей власти в Египте. Так, в Мемфисе он вмешался в процесс погребения священного быка Аписа, исправив дату у входа в гробницу с «год шестой правления Бакенренефа» на «год второй правления Шабаки». Через несколько месяцев власть кушитского фараона признала вся Дельта. Для увековечивания своих успехов Шабака велел изготовить скарабея, на котором в характерно устрашающих выражениях заявил: «он лишил жизни всех тех, кто посмел выступить против него в Обеих Странах и чужих землях»[344].

Подчинив север, Шабака обратил свой взор на юг. Фивы и прилегающие к ним земли всегда были больше пронубийскими — или антиливийскими, что в данном случае означало одно и то же. Но Шабака не собирался полагаться на случай. Несмотря на то что кушиты прочно держали в руках высший ранг в культе бога Амона, назначая на него царских родственниц (его в тот момент занимала Аменирдис I, дочь Кашты, а ее наследницей была Шепенупет II, дочь Пианхи), в жреческой иерархии были и другие влиятельные звания. Чтобы обеспечить лояльность Фив, Шабака собирался контролировать их все. Первым делом он назначил своего сына Хоремахета верховным жрецом Амона, лишив этот сан всякого политического и военного веса. Остальные высшие должности фараон отдал своим верным сторонникам. Через несколько лет другой царевич стал вторым жрецом Амона, а царская дочь вышла замуж за наместника Фив. Казалось, что кушитам удалось добиться покорности священного города.

Однако сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит. Стремление Фив к независимости оказалось слишком сильно. Поэтому фиванские номархи, внешне выражая свою преданность нубийским монархам, на деле правили Фивами как собственным удельным владением. Они ставили своих родственников на военные и административные посты, благодаря чему становились богаче и влиятельнее. Ярким доказательством этому может послужить жизнеописание Харуа. Он родился в жреческой семье в годы правления Пианхи. В зрелые годы служил управляющим в доме Аменирдис I, а после ее смерти — в доме у ее преемницы Шепенупет II. Не без претензий на образованность, Харуа на одной из статуй назвал себя «прибежищем для страждущих, соломинкой для утопающих, лестницей для тех, кто попал в бездну»[345]. Характерное отсутствие скромности проявилось и в архитектуре гробницы управляющего: она стала одним из самых масштабных частных погребений в Египте. Примечательно, что в укромном месте своего последнего упокоения Харуа наконец позволил себе выходку, которая, будь она публичной, стоила бы ему головы: статуэтка одной из его ушебти была снабжена регалиями фараона — жезлом и бичом. Очевидно, что Харуа считал себя правителем Фив, и его современники, вероятно, не стали бы это оспаривать.

Существование в годы царствования Шабаки параллельной династии, фактически правившей Верхним Египтом, отражало неприглядную реальность нубийского правления. Одному монарху, единой администрации было практически невозможно управлять обширной страной, протянувшейся вдоль Нила более чем на 1300 миль от берегов Средиземного моря на севере до Пятого порога на юге. Это был неприятный факт — но Шабака был вынужден сохранить старые политические институты в неприкосновенности, хотя и объявил об их ликвидации. Удельные правители Дельты уже оправились от унизительной капитуляции. В Атрибисе все еще правили наследные принцы, а в таких богатых городах как Бусирис (египетский Джеду), Мендес, Саммануд и Пер-Сопду были собственные династии. Даже в Саисе, этом сердце антинубийского сопротивления, ужасная смерть Бокхориса не остудила сепаратизм. Новым претендентом на царскую корону стал Нехо II, который заполнил политический вакуум.

Таким образом, за фасадом единой монархии все так же скрывался раздробленный Египет. История не просто повторялась — кажется, что само время застыло.

Назад в будущее

В еще одном важном аспекте правление XXV династии ознаменовалось возвращением к прошлому. Пианхи и его наследники, которые использовали почитание Амона как обоснование законности своей власти, намеревались защищать местные обычаи — которые ливийские предшественники или забыли, или сознательно игнорировали. Единожды спасши культ Амона от чужеземной порчи, кушитские цари отныне считали своим священным долгом восстановление чистоты египетской цивилизации. Поэтому жрецы и художники устремили свой умственный взор к седой древности, черпая вдохновение в образах классической эпохи. И очень скоро ностальгическая одержимость прошлым оказала влияние на все области творческой мысли.

Сам Шабака, чтобы напомнить современникам о героическом прошлом эпохи пирамид, принял тронное имя фараона Пепи II (XXIII век до н. э.). Его преемник Шабатака пошел еще дальше, выудив из темных глубин истории имя фараона Пятой династии Исеси (XXV век до н. э.). Сановники, следуя моде, брали себе давно устаревшие титулы, значения которых они зачастую не понимали, но были очарованы их древностью.

Особое внимание уделялось «очищению» письменной речи с целью придания ей архаических черт классического староегипетского языка. Поэтому писцов специально обучали воспроизводить в составляемых ими текстах архаический стиль. Ярким примером такой архаизации может служить т. н. «Мемфисская теология»[346] — богословский трактат, в котором повествуется о роли мемфисского бога Птаха в сотворении мира. Заказ на это сочинение исходил от самого Шабаки; в тексте утверждалось, будто его скопировали с более древнего источника — «изъеденных червями» папирусов, которые в течение сотен лет пылились в неизвестном храмовом хранилище. Стоит ли удивляться, что «древний стиль» мемфисской теологии ввел в заблуждение не одного исследователя[347]. На самом же деле «камень Шабаки», как и другие памятники «кушитского возрождения» — это произведение VII века до н. э., составленное таким образом, чтобы походить на памятники далекого прошлого. Но такое идеализированное прошлое существовало только в сознании фанатичных царей-кушитов.

Новое возвышение Птаха наряду с Амоном означало, что к Мемфису вернулся статус царской столицы — то есть тот статус, которым он обладал до распада государства. И причина тут была не только в стратегически важном расположении города, который изначально мыслился как «сердце Двух Земель». Немалую роль сыграло преклонение кушитов перед фараонами Древнего царства, чьи гробницы были разбросаны вокруг древнего города. Пианхи видел эти пирамиды во время северного похода (в 728 году) и был ими сильно очарован. Поэтому, вернувшись в Нубию, он велел и собственную усыпальницу возвести по египетскому образцу, навсегда изменив вид нубийской погребальной архитектуры[348]. Для большего сходства в пирамиду Пианхи поместили и другие элементы погребального египетского инвентаря: статуэтки-ушебти, выполненные в стиле Нового царства, копии текстов «Книги мертвых» и «Текстов пирамид». Но даже в вопросе погребения Пианхи остался верен своим корням, приказав дополнить свою гробницу погребальной камерой для лошадей.

Эта причудливая смесь египетских и нубийских черт дала жизнь новому стилю в искусстве, оживившему деятельность царских мастерских. В области скульптуры мастера вернулись к пропорциям Древнего царства. Приземистые и мускулистые мужские фигуры прекрасно соответствовали образу кушитских царей. Столь полюбившиеся им плотно облегающие царские шапки, видимо, тоже были выбраны из-за их древности. Все царские портреты объединяют общие черты, характерные для кушитского типа: негроидные лица, толстые шеи, огромные серьги и шейные украшения, выполненные в форме бараньей головы.

Великолепные и одновременно парадоксальные статуи Шабаки и его наследников отразили внутренний конфликт кушитской монархии. Эти цари из Верхней Нубии наивно полагали, что, следуя древним египетским традициям, станут настоящими египтянами — но под маской скрывались чужаки, рожденные и воспитанные в принципиально иной, африканской, культуре. И эту неприглядную правду не всегда удавалось скрыть от подданных.

Временем непростого расцвета XXV династии стало правление фараона Тахарки, сына Пианхи (690–664), который продолжил эклектичную архаизацию, начатую его предшественниками. В частности, наземную часть его собственной пирамиды скопировали с образцов Древнего царства, а ее подземные камеры, как и в гробнице «преданного слуги» Харуа, воспроизводили святилище Осириса в Абидосе (египетский Абджу). При Тахарке развернулась широкомасштабная реставрация храмов по всему Египту, от Мероэ на дальнем юге Нубии до Таниса на северо-востоке Дельты. Из всех проектов самым дорогим его сердцу был, похоже, храм в Гем-па-Атоне — пограничном городе на восточном берегу Нила, который располагался на великом сухопутном пути, начинающемся в Напате.

Строительство этого храма началось еще при Аменхотепе III и продолжилось при Тутанхамоне. Храм в Гем-па-Атоне служил напоминанием о золотой эре Египта и олицетворял для кушитов все то, что они жаждали вернуть к жизни. Тахарка не пожалел для реставрации храма средств, пригласил из Мемфиса лучших зодчих и художников. На их стиль большое влияние оказало знакомство с погребальной архитектурой Древнего царства — чего, несомненно, и добивался Тахарка. Так, например, одна из сцен, изображающая фараона в образе сфинкса, попирающего ливийцев, напоминает похожую сцену в поминальном храме Пепи II, созданную на 1600 лет ранее. Однако и та сцена, в свою очередь, была скопирована с настенных изображений, украшавших поминальный храм фараона Саура, правившего за три века до Пепи. Как мы видим, «повторное использование» прошлого было давней египетской традицией.

Если поклонением древним богам Египта Тахарка стремился снискать их благосклонность, то они, судя по всему, услышали его молитвы. На шестой год царствования, когда царь испрашивал у неба разлива Нила, то «небо пролилось даже на Нубию и озарило все горы»[349] и уровень реки «поднимался значительно каждый день»[350]. В Ипет-Суте он достиг рекордной отметки в 21 локоть. Еще более впечатляющими оказались последствия великого разлива Нила:

«Дал он местности красоту во всю ширь ее; уничтожил вредителей и змей, находящихся в ней, отразил пожирание ее саранчой; не дал обобрать ее южным ветрам»[351].

И так поразили царя эти «четыре прекрасных чуда», что он велел запечатлеть их для потомков на стеле в Гем-па-Атоне, а копию памятника установил в Танисе. По случаю празднования этого события в Египет прибыла мать Тахарки, царица Акалука, проделавшая долгий путь из Напаты. Это был первый визит царицы с момента вступления ее сына на престол, и это имело для него важное значение.

«Разлучился я с ней, будучи юношей 20 лет, когда отправился я с царем [Шабакой] в Нижний Египет. И вот прибыла она, плывя на север, чтобы увидеть меня спустя много лет»[352].

Глубокая связь между матерью и сыном на мгновение прорвалась сквозь привычную для августейших семейств сдержанность.

Унаследовав от своих предков воинственный дух, Тахарка тяготился падением авторитета Египта на Ближнем Востоке. Особенно его беспокоил тот факт, что Сирия и Палестина перестали посылать дары храму Амона-Ра в Ипет-Сут. Поэтому царь нуждался в крепкой и дисциплинированной армии, способной нести его волю соседним народам, как встарь. Для достижения этой цели он приложил все усилия, изнуряя воинов долгими забегами. Вот как это описывается в «пустынной стеле» Тахарки:

«Царь восседал на лошади, наблюдая, как его воины бегут, когда они [приступили к] упражнениям в пустыне возле Мемфиса в девятом часу вечера. Они достигли Великого озера [Биркет Карун] в час восхода солнца и вернулись в казармы в третьем часу пополудни»[353].

Это был впечатляющий результат, если учесть то обстоятельство, что за шестичасовой ночной марафон новобранцы преодолели около 60 миль. Такая высокая выносливость скоро окупилась сторицей[354]. Впервые за четыре века ливийский поход принес египтянам значительную военную добычу для Ипет-Сута. За ним последовала череда военных экспедиций в Палестину и Ливан, в результате которых Тахарка установил свою власть над прибрежными территориями вплоть до Кебни. И хотя эти результаты не сравнимы с завоеваниями, которые вели фараоны-воители Нового царства, это было неплохое начало.

К несчастью для Тахарки, полномасштабное возрождение Египетской державы оказалось несбыточной мечтой, так как не входило в завоевательные планы другого могущественного царя.

Волк в овечьем загоне

Царство Ассирия, историческое ядро которого располагалось на берегах Тигра, впервые столкнулось с Египтом в начале XV века до н. э. Завоевательная политика Тутмоса I на Ближнем Востоке способствовала установлению настороженного равновесия между двумя государствами. Известно, что после победы Тутмоса III при Мегиддо ассирийцы направили щедрые дары фараону-победителю и старались поддерживать со двором Эхнатона дипломатические отношения — которые, правда, носили натянутый характер. Однако, как и в случае с Египтом, правление слабых царей вызвало серьезное ослабление Ассирии, территория которой к 1000 году ограничивалась коренными землями вокруг Ашшура и Ниневии.

В X и VIII веках до н. э. Египет и Ассирия пережили одинаково периоды подъема и упадка. Около 740 года, когда кушиты подчиняли себе долину Нила, царь Тиглатпаласар III взял курс на усиление Ассирийской державы. Методы, которыми пользовался Тиглатпаласар, были жесткими и решительными. Во главе завоеванных областей он ставил губернаторов, деятельность которых контролировалась царскими надзирателями. Около четверти миллиона людей были насильно расселены по просторам Ассирийской империи. Такая политика преследовала своей целью разрушение родственных и этнических связей у покоренных народов. Когда на престол египетско-нубийского царства взошел Шабака, большая часть Ближнего Востока стонала под ассирийской пятой.

На первых порах Шабака старался поддерживать мирные отношения с таким грозным противником. Первым испытанием его выдержки стал момент, когда один из самых мятежных вассалов Ассирии, правитель Ашдода, бежал в Египет в поисках политического убежища. Шабака без лишних колебаний выдал его преследователям.

Несмотря на это, мир с Ассирией продлился недолго. Когда Синаххериб, внук Тиглатпаласара, начал укреплять свою власть в западных областях, Шабака решил, что тайная поддержка мятежников лучше послужит интересам Египта. Поэтому он начал подбивать правителей ближневосточных городов-государств на мятеж. Такая закулисная игра имела для Египта довольно неожиданные и неприятные последствия. Когда Синаххериб вторгся в Палестину, иудейский царь Хизкия (Езекия) обратился к Шабаке с просьбой о помощи, на которую тот немедленно откликнулся. Он призвал из Нубии своего племянника Тахарку, тогда еще двадцатилетнего царевича, и поставил его во главе похода.

В 701 году две армии встретились возле Эльтеке, который расположен в 10 милях от Ашдода[355]. Египетско-нубийское войско было окружено и потерпело сокрушительное поражение. Отступив, царевич улучил момент и попытался ударить ассирийской армии в тыл, когда та преследовала Езекию, укрывшегося за стенами Иерусалима. Но Синаххериб был опытным полководцем и не дал себя поймать на такую уловку. Он снова нанес Тахарке поражение, вынудив того отступить с остатками разбитой и деморализованной армии на территорию Египта. Таким образом, кушиты не только столкнулись с противником, который оказался им не по силам, но и привлекли его внимание к Египту.

Воцарение Асархаддона в 680 году означало закат Кушитской династии. Новый царь, не уступающий честолюбием и беспощадностью своему отцу Синаххерибу, был решительно настроен на покорение долины Нила. Первую попытку завоевания ассирийский царь предпринял в 674 году. Однако Тахарка, оправившийся от прежних поражений, одержал верх над противником. В то же время он понимал, что ассирийцы не откажутся так просто от своих планов, и его тревожность проявилась в том, что он открыто упрекал богов, отказавших ему в поддержке в час великой нужды.

Его опасения оказались не напрасны. В 671 году ассирийская армия, которую вел лично царь, напала на Палестину и подошла к границам Египта. Осадив Тир, правитель которого был главным союзником Египта в регионе, ассирийцы совершили молниеносный бросок на Мемфис. Тахарка был вынужден бежать, оставив свою жену и семью на милость врага. После штурма, длившегося всего полдня, царская твердыня пала. Победителям досталась богатая добыча: сотни «украшенных змеями» золотых венцов, 8 тысяч талантов серебра и 50 тысяч лошадей.

Асархаддон не мог удержаться от удовольствия полностью унизить поверженного врага: «Жена, наложницы, наследник Ушанхура и остальные дети, а также все имущество, лошади, скот и овцы без числа — все это я отправил в Ассирию как добычу»[356]. Чтобы морально уничтожить противника, Асархаддон приказал установить победную стелу, на которой кушитский царевич изображен с веревкой на шее, униженно пресмыкающийся перед своим новым владыкой. На обратном пути Асархаддон повелел высечь еще две наскальные надписи, одна из которых, в Нар-эль-Кейбе (Ливан), — какая ирония судьбы! — соседствовала с победной надписью Рамзеса II.

Ассирийское вторжение оказало сильное влияние и на внутренние дела Египта. Городам в Дельте были даны новые, ассирийские имена. Асархаддон назначал «новых царей, губернаторов, служащих, портовых надзирателей и прочих чиновников»[357]. Среди них был хитроумный правитель Саиса, Нехо, которому за год удалось добиться своего признания в качестве «царя», по крайней мере, у одного из князьков Нижнего Египта. Поэтому когда Тахарка вернулся в Мемфис в 670 году, он столкнулся не только с угрозой извне, но и с врагами внутри расшатанного государства. Осенью 669 года Асархаддон выступил в третий по счету египетский поход — но настигшая его в пути смерть остановила ассирийскую армию. Это было лишь временной передышкой для зажатых в угол кушитов.

В 667 году новый царь Ассирии, Ашшурбанипал, продолжил дело предшественника. Ашшурбанипал вошел в историю как последний великий царь Ассирии. Это был беспощадный и жестокий человек, а поскольку этот поход был его первым крупным деянием как нового царя, то о поражении не могло быть и речи. И он сокрушил Египет: «Когда Тарку [Тахарка по-ассирийски] в Мемфисе услыхал о поражении своих воинов, то… он обезумел… покинул Мемфис и для спасенья жизни своей бежал в Фивы»[358]. Там ему пришлось заняться подавлением мятежа, который вспыхнул в южных провинциях.

Ашшурбанипал тем временем приступил к утверждению своей власти над всей страной, требуя от удельных правителей как Верхнего, так и Нижнего Египта присягнуть ему на верность и назначая ассирийских губернаторов. Египет превратился в одну из провинций Ассирийской империи.

Единственной надеждой для кушитов стало то самое внутреннее устройство Египта, которое прежде препятствовало объединению. Стоило Ашшурбанипалу покинуть страну, как многие из местных правителей вошли в сговор с Тахаркой, чтобы восстановить независимость страны, естественно, на выгодных для них условиях. Однако благодаря хорошо налаженной работе ассирийских агентов безопасности, заговор был раскрыт, и ассирийские губернаторы быстро пресекли его:

«Они арестовали этих царей и заковали их руки и ноги в железные оковы… А людей Саиса, Мендеса, Таниса и прочих городов, всех, кто замышлял зло с ними — от мала до велика — предали мечу. Тела их повесили на столбы, содрали с них кожу и покрыли ею стены городов»[359].

Волна публичных казней, прокатившаяся по Верхнему Египту, должна была послужить жестоким уроком для тех, кто вздумал бы еще бунтовать против новой власти. Всех предводителей мятежа отправили в Ниневию, где им предстояло потешить Ашшурбанипала своей смертью. Только правителю Саиса, Нехо, удалось не только избежать гибели, вовремя продемонстрировав преданность царю, но и получить обратно свою вотчину. Кроме того, его сын Псамметих взял ассирийское имя и получил в управление город Атрибис, правитель которого был казнен за участие в мятеже. Снова хитроумный Нехо сумел выйти сухим из воды и даже укрепить свои позиции. Как в свое время Тефнахт был главным соперником Пианхи, а Бокхорис — Шабаки, так же и правители Саиса намеревались оспорить у фараонов XXV династии власть над Египтом.

Разбитый и подавленный Тахарка умер в 664 году. Несмотря ни на что, сменивший его Танутамон (664–657) сделал последнюю попытку отбить у ассирийских угнетателей долину Нила. Объявив своим покровителем Амона, он придал своей борьбе характер богоугодного дела, восстанавливая разрушенные храмы, делая щедрые жертвоприношения и возвращая жрецам те звания, которых их лишили захватчики. Идея была ясна: священная война снова спасет страну от безбожников. Но на этот раз противником были не разрозненные удельные правители, а хорошо вооруженная и закаленная в боях армия захватчиков.

Выступив на Мемфис, Танутамон одержал первую, идеологическую победу. «Восстали дети мятежа, и царь убил их без числа»[360]. Главный союзник ассирийцев Нехо был схвачен и казнен, прочие же царьки Дельты, поддерживающие его, без боя отступили за стены своих городов, подобно «крысам, прячущимся в норах»[361]. Танутамон вступил в Мемфис, где намеревался дождаться сдачи противников.

Через несколько дней к царю явился наместник Сопду, которого мятежники избрали своим представителем, и униженно принялся вымаливать прощение. Танутамон смилостивился и не стал прибегать к репрессиям. Из соображений практической пользы он освободил всех врагов и позволил им дальше править в принадлежавших им городах. Таким образом, по возвращении домой он мог с гордостью заявить, что восстановил благополучие Египта:

«Ныне жители юга и севера отправляются в место, где проживает владыка, и несут ему самые лучшие дары Верхнего Египта и все, чем богат Нижний Египет»[362].

Но это была последняя похвальба, которую мог позволить себе кушитский царь.

Сладостная месть

Успех египетской авантюры Танутамона был кратковременным. Ашшурбанипал не оставил без внимания кушитское вторжение и казнь верного сторонника. Уже в конце 664 года он выступил во второй поход на Египет. Мемфис без боя открыл ворота перед ассирийцами, чему способствовали стойкие антинубийские настроения и двуличие номархов, превыше всего заботящихся о личном благополучии. Но не Мемфис был главной целью Ашшурбанипала, а Фивы — религиозный центр и давний союзник кушитских царей.

После сорокадневного марша ассирийская армия достигла стен великого города. Танутамон едва спасся бегством, прежде чем свирепые ассирийские солдаты ворвались в Мемфис и принялись грабить храмовые сокровищницы, которые наполнялись в течение четырнадцати веков.

«Серебро, золото, драгоценные камни… льняные одеяния с пестрой отделкой… и два обелиска из чистого золотого сплава, стоявшие у ворот храма»[363].

Весть о разграблении Фив произвела страшное впечатление на современников. Итог своему успеху Ашшурбанипал сухо подводит в следующих строках: «Я сделал горьким Египту и Нубии мое оружие»[364].

Нубийцы навсегда покинули Египет, который признал власть нового властителя. Но Ашшурбанипал зря надеялся, что ассирийское правление в Египте будет долгим, так как он не принимал во внимание хитроумных правителей Саиса, способных пережить любые неприятности. Малонаселенные районы западной Дельты с малоплодородной почвой никогда не представляли особой ценности для Египта — но, как мы уже видели, отсюда могли выйти такие честолюбивые личности, как Тефнахт. Сейчас Псамметих увидел возможность возвысить свой род и объединить под эгидой Саиса не только Дельту, но и весь Египет.

В 671 году ассирийцы поставили его во главе Атрибиса и Гелиополя, а через семь лет он наследовал своему отцу в Мемфисе и Саисе. Благодаря этим четырем ключевым владениям сын Нехо получил власть над обширными территориями и стал бесспорным лидером среди ставленников Ассирии в Дельте. Важно учитывать и то обстоятельство, что, будучи пленником Ашшурбанипала в Ниневии, Псамметих имел возможность досконально изучить искусство дипломатии, сполна переняв нездоровую амбициозность своего покровителя. Теперь он был готов показать, насколько хорошо освоил эту науку.

Трагическая гибель отца стала тем горьким опытом, из которого Псамметих усвоил, пожалуй, самый главный урок — политические притязания безосновательны, если не опираются на военное превосходство. Оставаясь формально подданным ассирийского царя, он параллельно приступил к созданию собственной армии. Вести подобную деятельность в Египте, под самым носом у ассирийцев, было не самым лучшим решением, а недавние поражения египтян показали, насколько они уступают своим врагам в вооружении и тактике. Для создания боеспособной армии Псамметих нуждался во всем самом лучшем, и он знал, где достанет это.

Задействовав свои связи в Средиземноморье, будущий фараон привлек на свою сторону ионийских и карийских наемников с эгейского побережья Малой Азии. Нанятыми войсками он укомплектовывал гарнизоны, располагавшиеся на важных участках границ Нижнего Египта. Кроме того, благодаря союзам с Лидией и Самосом, Псамметиху удалось увеличить численность и мощь флота. Проникновение греков в управленческий аппарат армии оказывало негативное влияние на воинское сословие, в массе своей состоявшее из ливийцев. Но в сложившейся ситуации не было другого выхода — уж слишком важная задача была поставлена перед Псамметихом.

Результаты его деятельности красноречивее любых слов. За несколько месяцев власть Псамметиха признали два из четырех ливийских княжеств Дельты, а вскоре их примеру последовали и другие два. Благодаря этому Псамметих контролировал большую часть центральной и южной Дельты. Следующими покорились правители Смендеса и Сопду. Против гегемонии Саиса выступил только номарх Таниса, который был прямым потомок Шешонка I, а потому считал себя единственно законным царем Египта. Однако в 656 году до н. э. и он смирился с неизбежным.

Теперь оставалось подчинить только Верхний Египет.

Разграбив Фивы, ассирийцы покинули город, оставив правителем юга Монтуэмхета. Близкий родственник Харуа, не уступающий ему во влиянии, Монтуэмхет был преданным слугой фараонов XXV династии и даже женился на кушитской принцессе. Пока Египтом правил Тахарка, это помогало ему продвигаться по служебной лестнице. В нынешней же ситуации родство со старой династией стало в какой-то степени помехой на его пути. Однако Монтуэмхет быстро приспособился к изменившимся условиям. Чтобы укрепить свое и без того сильное положение, он принялся восстанавливать разрушенный и разграбленный ассирийцами город, в первую очередь храмы, стараясь вернуть Фивам былое великолепие. Особое внимание он уделял собственной гробнице, размерами не уступающей среднему храму.

Когда работы по украшению подходили к концу, Монтуэмхет решил дипломатично напомнить о существовании своей жены. Но чтобы его не заподозрили в измене, он изобразил ее не как нубийскую принцессу, а как воплощение египетской женственности. Именно благодаря своей изворотливости этому человеку удавалось оставаться фактическим правителем всего Верхнего Египта и при кушитах, и при ассирийцах, и при саиссцах.

Такая двуличная игра продлилась и первые восемь лет царствования Псамметиха: официальные документы Фив продолжали датировать скончавшейся XXV династией. Дочери Пианхи и Тахарки по-прежнему оставались на высоких постах «супруги Амона» и «божественной почитательницы Амона» соответственно, и едва ли какой-то ливийский князек был в состоянии бросить вызов величию древних традиций. Поэтому Псамметих понимал, что эффективное управление югом полностью зависит от того, насколько ему удастся подчинить себе фиванское жречество. И не просто понимал, но и знал, как этого добиться.

2 марта 656 года внушительная флотилия покинула Мемфис и взяла курс на Фивы. Здесь были и посыльные, и транспортные суда, а возглавляла ее барка фараона, сверкающая золотом в лучах весеннего солнца. Экспедицию, которой предстояло преодолеть дистанцию почти в 600 миль, возглавлял князь Гераклеополиса и главный корабельщик Сематауитефнахт. Он был мужем дочери Псамметиха и его главным доверенным лицом. На него была возложена ответственность за планирование поездки и снабжение продовольствием за счет правителей тех областей, через которые пролегал их путь. Так же, как и в процессиях Гора на заре египетской истории, такая практика преследовала двойную цель: во-первых, экономила средства царской казны на столь разорительных мероприятиях и, во-вторых, давала возможность подданным фараона превзойти друг друга в демонстрации преданности. Самой большой драгоценностью, которую вез Сематауитефнахт, была молодая дочь Псамметиха, царевна Нейтикерт (по-гречески Нитокрис). Она покинула царскую резиденцию, покорная судьбе, намеченной ее отцом, который вознамерился сделать дочь наследницей божественной супруги Амона.

Через шестнадцать дней флотилия достигла своей цели и бросила якорь в гавани Фив. На берегу собрались толпы зевак, желающих поглазеть на сошедшую с корабля царевну. Не успела она освоиться в новой обстановке, как встречающие чиновники тут же забрали ее и сопроводили в Ипет-Сут, в храм Амона-Ра, где ее ожидал оракул бога.

Когда было покончено со всеми формальностями, Нейтикерт представили Шепенупет II и Аменердис II. Какими же странными египетской царевне из Дельты должны были показаться эти две чернокожие женщины! Тем не менее они были готовы взять ее под свою опеку. Псамметих продемонстрировал свою дальновидность. Вместо того чтобы насильно сместить божественную супругу и ее наследницу, тем самым спровоцировав Фивы на неповиновение, он пошел дипломатическим путем, добиваясь принятия своей дочери в качестве наследницы. Такая позиция сослужила хорошую службу в деле объединения страны и гарантировала успех Саиса в крупнейшем религиозном центре Юга. Это был ловкий политический ход.

Кроме того, это был и экономический выигрыш. Между строк соглашения, составленного в письменной форме, чтобы предупредить возможное отступничество фиванцев, отчетливо просматривались финансовые интересы. Согласно этому соглашению, Нейтикерт (то есть ее отец) получала все имущество, которое принадлежало божественной супруге «как в сельской местности, так и в городе». Кроме того, самые влиятельные фиванские чиновники обязались неукоснительно поставлять ей провизию изо дня в день, каждый месяц. Список дарителей возглавлял Монтуэмхет, который обещал поставлять хлеб, молоко, сладости и травы каждый день, а также трех быков и пять гусей на месяц — в общем, он взял на себя значительные обязательства. Вместе с ним свою преданность новой династии в качестве дарителей выразили жена-нубийка и сын Монтуэмхета.

На исторической встрече 656 года в Ипет-Суте присутствовали все влиятельные фигуры недавнего прошлого. Монтуэмхет был последней значительной личностью из старой фиванской аристократии. Шепенупет и Аменердис вместе с Хархебисом, верховным жрецом Амона и внуком Шабаки, представляли старую династию. Сематауитефнахт воплощал новую власть на севере. И наконец, за виновницей торжеста, юной царевной Нейтикерт, стояли саиссцы, новые владетели Египта. Церемония значила не меньше, чем смена караула.

Чтобы укрепить только что обретенную власть в Верхнем Египте, Псамметих отправил в Фивы одного из своих лучших полководцев. Его задачами было: сдерживать центробежные настроения, сформировать новый гарнизон в Абу и следить за событиями в Нубии. Дипломатия, подкрепленная силой, была отличительной чертой Саисской династии, и новые фараоны не собирались позволить Танутамону, его наследникам и сторонникам затевать новую смуту на юге.

Однако гордость и самолюбие не позволяли нубийцам смириться с потерей. После смерти Танутамона (653) новые правители Куша снова обратили хищные взоры на север. Восстановив силы и усовершенствовав стратегию, они терпеливо ждали случая вернуть потерянные земли. Такая возможность представилась в 593 году. Недавно взошедший на египетский престол Псамметих II (595–589), внук Псамметиха I, казалось, был занят событиями на Ближнем Востоке. Нубийцы собрали в Нижней Нубии огромную армию и готовились нанести удар. Это была грубая ошибка. У Псамметиха II была одна черта, которая решительно отличала его от деда: у него не было ни нужды, ни желания потворствовать претензиям кушитов. Верхний Египет вот уже как полвека находился в сфере влияния Саиса. Нейтикерт наконец стала божественной супругой, а все высокие должности в фиванской иерархии заняли сторонники новой династии. Впервые за почти пять веков долина Нила вновь была объединена под властью одного фараона. И нубийцам уже не под силу было изменить это.

Чтобы предупредить готовящееся вторжение, Псамметих II немедленно отправил на юг войска и лично вел их до Абу. Передовые отряды, состоящие из карийских, ионийских и иудейских наемников, остановились в храме Абу Симбел, где на ногах колосса Рамзеса II высекли свои имена. На своем пути они захватили и разрушили до основания Пнубс, находящийся на месте древней столицы, Кермы. Пробираясь через горы трупов, воины Псамметиха, как говорят, «брели в крови, как в воде»[365]. Египетская армия не остановилась, пока не достигла Напаты. Египтяне разграбили и сожгли царский дворец, а также разбили царские статуи, символически отомстив кушитам. Вернувшись в Египет, Псамметих II приказал стереть со всех статуй, даже принадлежащих частным лицам, имена Пианхи, Шабаки и других нубийских фараонов вплоть до Танутамона. Он преследовал цель посредством и силы, и магии стереть память о кушитах со страниц египетской истории. После 135 лет взаимной вражды между Саисской и Кушитской династиями, когда больше половины этого времени баловнями судьбы были последние, месть и впрямь была сладка.

Кратковременный расцвет

Ассирийцы были не из тех, кто с легкостью отпускал захваченные земли. На покорение Египта Ашшурбанипал затратил немало усилий, и факт усиления Саиса должен был обеспокоить его. Однако Псамметиху удалось избавиться от ассирийской зависимости, а Ниневия никак не отреагировала. Причиной этого были неурядицы, начавшиеся в самом сердце Ассирии, а именно — новый подъем ее давнего врага, Вавилона. После смерти Ашшурбанипала на трон Вавилона взошел энергичный царь, который собирался вернуть обратно все земли, завоеванные ассирийцами. Ассирии пришлось поступиться имперской гордостью и перед лицом новой опасности заключить союз с Египтом.

Поначалу союзникам сопутствовал успех. Псамметих I дошел со своей армией до Кархемиша — древнего города на берегах Евфрата. Впервые со времен Рамзеса II египтяне продвинулись так далеко. Казалось, что разгром Вавилона лишь вопрос времени — но колесо истории, вознесшее ассирийскую державу на вершину могущества, готовилось низринуть ее во тьму веков. Поэтому, несмотря на помощь союзника, в 609 году Ассирия была разгромлена, а год спустя включена в состав Нововавилонского царства.

Теперь египтяне были вынуждены защищаться сами. В 605 году египетское войско вновь подступило к Кархемишу; они предприняли отчаянную атаку на вавилонян, но потерпели поражение. Так Египет потерял последний плацдарм на Ближнем Востоке и беспомощно наблюдал за гибелью своих союзников, сраженных вавилонским мечом. Тир, Иерусалим и прочие города-государства были сметены военной машиной Вавилона. К 586 году, несмотря на ожесточенное сопротивление, Сирия, Ливан и Палестина были стерты с карты как независимые государства, Иудея порабощена — и евреям, переселенным в Вавилон, не оставалось ничего другого, как оплакивать свою судьбу.

Египет столкнулся с угрозой вторжения. Уахибра (по-гречески Априй, 589–570), сыну Псамметиха II, в 582 году удалось остановить наступление вавилонской армии. Однако он прекрасно понимал, что для защиты Египта ему потребуются союзники. Как и отец, Априй ориентировался на греческий мир и позволял карийским и ионическим наемникам занимать высокие должности в египетской армии. Те с отличием служили при Псамметихе I и Псамметихе II и готовы были сделать это снова.

Хотя при нынешних обстоятельствах такая политика была необходимой, у военачальников-египтян она вызвала неприязнь, так как по сравнению с удачливыми чужеземцами те чувствовали себя обделенными. Последней каплей, которая переполнила чашу их терпения, стало катастрофическое поражение в Ливии в январе 570 года. Выжившие остатки египетской армии подняли массовое восстание. На подавление мятежа Априй послал Яхмоса, одного из лучших полководцев. Но тот, вместо того чтобы навести порядок, возглавил восставших. Они провозгласили его царем.

Вернувшись в Египет во главе мятежной армии, Яхмос двинулся на Саис, захватил его и вынудил Априя отступить в сильно укрепленный дворец в Мемфисе. К августу вся западная часть Дельты признала мятежника фараоном под именем Яхмоса II. В октябре Априй решил вернуть себе трон и двинулся в поход на Саис. Яхмос выступил ему навстречу и нанес сокрушительное поражение. Спасаясь, Априй бежал… в Вавилон. Царь Навуходоносор нарадоваться не мог такому счастью, и он-то уж не упустил превосходной возможности вмешаться во внутренние дела Египта и посадить на трон Гора свою марионетку.

Осознавая масштабы надвигающейся опасности, Яхмос II (570–526) принял срочные меры, обеспечивающие защиту от готовящегося вторжения. Он заключил союз с Киреной, греческой колонией на северном побережье Ливии, основанной в VII веке, а греческий гарнизон в восточной Дельте, который подозревал в симпатиях к Априю, удалил. То было время прагматиков, а не идеологов. В 567 году вавилонские войска, возглавляемые свергнутым царем, попытались напасть на Египет с суши и с моря, но потерпели поражение. На этот раз Априю не удалось спастись — его пленили и предали смерти.

Несмотря на постыдное поведение Априя в последние годы, Яхмос-победитель похоронил его с царскими почестями. Новый фараон уверенно держал руку на пульсе общественного мнения; хотя в сатирических текстах его и именовали «простецким парнем» (разумеется, чтобы обеспечить поддержку египтян-военных), он изо всех сил старался публично позиционировать себя как благочестивого и законного правителя.

Однако тех, кто поддержал Яхмоса, ожидая, что он покончит с засильем греков, постигло разочарование. Верный своей антивавилонской политике, Яхмос открыто заигрывал с греческими полисами. После опустошительного нашествия «народов моря», греки в течение IX века создали ряд независимых городов-государств (полисов). В VII–VI веках греки основали ряд колоний на побережье Средиземного и Черного морей. Основой их благосостояния была свободная торговля, из-за чего усиление Вавилонского царства они воспринимали как угрозу своему процветанию.

Кроме политического, у фараона был и военный интерес в союзе с греками, поскольку греческие наемники высоко ценились на Ближнем Востоке. Фараон совершал щедрые пожертвования греческим храмам (например, выделил большую сумму на восстановление Дельфийского храма, пострадавшего в результате пожара) и даже женился на греческой принцессе. Но основной целью его политики было привлечение в Египет греческих купцов. Переселенцы с ионического побережья стали обживать Дельту еще при Псамметихе I. Наемники превратились в предприимчивых дельцов, и многие из них разбогатели на торговых операциях, ввозя из Греции оливковое масло, вино, а самое главное — серебро. В свою очередь, они экспортировали египетское зерно в Грецию.

Такое прибыльное занятие не могло не привлечь внимания фараона, и Яхмос хотел получить свою долю прибыли. Под предлогом «предоставления» грекам зоны свободной торговли он принял закон, ограничивающий их торговую деятельность городом Навкратис, который удобно располагался всего в 16 км от Саиса. Это позволяло ему контролировать торговлю с Грецией и получать с нее прибыль, одновременно создавая ему образ просвещенного спонсора.

Благодаря покровительству со стороны правительства и праву самоуправления Навкратис очень быстро превратился в самый оживленный порт в Египте. К тому же это было космополитическое место, где киприоты и финикийцы жили бок о бок с уроженцами Милета, Самоса и Хиоса. У некоторых греческих общин были собственные храмы. Так, хиосцы поклонялись Афродите, а самосцы — Гере. Был даже общеэллинский храм — так называемый «Элленион», где представители разных общин могли собираться, чтобы почтить греческих богов.

Но у этого показного благочестия была и обратная, порочная сторона. Во всем греческом мире Навкратис славился доступностью своих женщин. Как верно подметил Геродот, это было «хорошим местом для красивых куртизанок». Одна из них, уроженка Фракии по имени Родопа, была выкуплена Хараксом, братом знаменитой поэтессы Сапфо.

При мудром и изворотливом Яхмосе II Египет пережил кратковременный ренессанс. Процветающее и уважаемое соседями государство вновь могло претендовать на роль лидера в регионе. Видевший сначала ассирийцев, затем вавилонян Египет в конце концов добился статуса ключевого игрока в хитросплетениях международной политики. К тому же он сильно изменился, став более полиэтническим и мультикультурным, чем был раньше. Долина Нила, магнитом притягивающая чужестранцев, неизменно ассимилировала их, постоянно становясь сильнее. И египтяне свято верили, что заслуга в этом принадлежит их богам.

Персидское завоевание

Среди персонажей истории Древнего Египта правители Саиса выделяются удивительной живучестью. Два века они прокладывали себе путь к власти с помощью интриг, козней и силы. Их целью была власть не только над Нижним Египтом, но и над всей страной. Сначала «вождь запада» Тефнахт в 728 году отказался склонить голову перед нубийским соперником; следующие семьдесят лет его осторожные потомки были бельмом на глазу у фараонов XXV династии. Когда им понадобилось укрепиться в Дельте, они воспользовались ассирийской поддержкой — но как только появилась возможность примерить корону обеих земель, то без колебаний избавились от покровителей.

Став фараонами, князья Саиса снова продемонстрировали криводушие, присоединившись к ассирийцам в их борьбе с вавилонской угрозой. Они чтили древних богов Египта и одновременно покупали верность греческих наемников, но в итоге добившись некоторых успехов в деле упрочения Египта и его независимости в динамично меняющемся мире.

Но даже они оказались не всесильны. Не прошло и десяти лет после противостояния с Вавилоном, как цари Саисской династии столкнулись с новым врагом, куда более решительным и беспощадным, пришедшим, казалось бы, из ниоткуда.

В 559 году царем далекой и малоизвестной Персии, вассала сильной Мидийской державы[366], стал энергичный и молодой царь Куруш, который в историю вошел под именем Кира II Великого. Амбициозный Кир вскоре восстал против мидийского господства, сверг царя и взял власть в свои руки.

Эти драматические события не привлекли внимания фараона: ведь то была ссора в отдаленном краю между людьми, ему не известными. Но Египту придется горько пожалеть о своей беспечности. За двадцать лет Кир завоевал сначала малоазийское царство Лидию, затем Вавилон, а в конечном счете стал владыкой огромной империи, простиравшейся от берегов Эгейского моря на западе до отрогов Гиндукуша на востоке. Совершенно неожиданно на Ближнем Востоке появилась новая грозная держава с неутомимой жаждой к завоеваниям.

Яхмосу оставалось нанять больше наемников, усилить флот и положиться на волю богов. Проблеском надежды стала гибель Кира II в 530 году во время одного из походов против воинственных скифских племен Средней Азии. Но тем временем в самом Египте произошли события, которые в корне изменили ситуацию. Яхмос II, благодаря армии и собственному стратегическому таланту, успешно правил Египтом в течение сорока лет. После его смерти престол наследовал неопытный Псамметих III (526–525), что стало сильным ударом для страны. Кончина монарха, так или иначе, всегда была серьезным испытанием для государства — но при наличии агрессивного соседа ситуация становилась просто катастрофической.

Сложившейся ситуацией воспользовался новый персидский царь Камбис II. Получив известие о смерти Яхмоса, он немедленно выступил в поход. В 525 году Камбис вторгся в Египет, захватил Мемфис и казнил Псамметиха III[367]. Так Египет вошел в состав великой империи Ахеменидов[368].

Не теряя времени, Камбис приступил к установлению персидских порядков в своем новом владении. Он упразднил должность «супруги бога Амона», лишив таким образом дочь Яхмоса права на наследование. Кроме того, он сместил Анхнеснеферибру с поста «божественной почитательницы Амона», который та занимала без малого шестьдесят лет. Таким образом, титулов «божественных супруг», которые служили своеобразным средоточием национальных чувств местного населения, больше не существовало.

Однако далеко не все вельможи восприняли персидское владычество как бедствие. В новых обстоятельствах некоторые из них очень легко перешли на сторону захватчиков. Одним из таких беспринципных людей был «распорядитель работ» Хнумибра. Он происходил из семьи потомственных архитекторов, история которой уходила корнями ко временам царствования Рамзеса II и насчитывала семь с половиной веков. Как и его предки, Хнумибра носил тронное имя фараона (в данном случае — Яхмоса II) и верно служил своему господину на каменоломнях Вади-Хаммамата. Но, несмотря на внешнюю преданность Саисскому дому, он без колебаний перешел на сторону персидских завоевателей. Хнумибра не только выиграл от смены власти, но и был награжден новыми хозяевами за службу назначением на ряд прибыльных жреческих должностей. Для таких, как он, личная выгода всегда важнее судьбы своей родины.

Иные предпочитали служить персам по более бескорыстным соображениям. Для египетской знати все то сокровенное и заветное, что было в египетской культуре и традициях, ни в чем не воплощалось так глубоко, как в религии. Практически каждый видный член общества прилагал все усилия, стараясь выразить свое почтение городскому божеству — а активное покровительство местному храму было необходимым условием, чтобы заслужить уважение окружающих. Столкнувшись со странными богами чужеземных завоевателей, некоторые египтяне решили переиграть персов, что называется, по-египетски.

За это взялся уроженец славного города Саиса по имени Уджахорреснета. Для этого он обладал всеми нужными качествами. Его отец был жрецом Нейт и воспитал сына в глубоком почтении к богине. По обычаю того времени Уджахорреснет сделал карьеру на военном поприще и при Яхмосе II дослужился до звания «распорядителя судов царевых». Он должен был участвовать в морских сражениях против персов, которые, по его словам, «были великим бедствием… прежде не виданным землей этой»[369]. Однако вскоре после победы Камбиса Уджахорреснету удалось втереться в доверие новому владыке, занять видное место при дворе и стать главным врачом Камбиса с правом доступа к особе персидского царя. Произошедшие с бывшим «распорядителем судов царских» перемены были столь всесторонни, сколь и быстры; скоро он уже без тени смущения восхвалял персидских завоевателей:

«Великий царь всех земель Камбис пришел в Египет, и вместе с ним чужестранцы со всех краев. Когда он утвердил свою власть над всей этой страной, то они обосновались здесь, и он стал верховным правителем Египта, владыкой всех чужих земель»[370].

Однако истинной причиной этой резкой перемены был вовсе не простой коллаборационизм. Благодаря знаниям родных обычаев и традиций, Уджахорреснет оказался в уникальном положении наставника персидских царей, которых начал «превращать» в египтян. Это сделало бы их уважаемыми и, что важнее, законными правителями Египта. Важным этапом в этом процессе, который Уджахорреснет взял под личный контроль и, несомненно, играл в нем важную роль, было сочинение царских имен для Камбиса. Как и прежние чужеземные властители Долины Нила — гиксосы, ливийцы и нубийцы — персы медленно, но уверенно менялись под влиянием египетской культуры.

Вероятно, Камбис относился с молчаливым одобрением к стараниям своего верноподданного. Управляя огромным государством с этнически пестрым населением, он не мог позволить себе придерживаться позиций культурного пуризма. Наоборот, персидский царь демонстрировал высокую степень терпимости в отношении к многообразным культурным традициям, существовавшим в его империи. Его отец Кир в свое время освободил евреев из вавилонского плена — а Камбис, следуя его примеру, оказывал покровительство обширной еврейской общине Египта, проживающей на острове Абу (Элефантина). Кроме того, он вполне охотно прибегал к услугам египетских чиновников, и жизнь простого народа, особенно в провинциях, текла в прежнем русле. Только в армии была заменена командная верхушка — именно поэтому египетским военачальникам (тому же Уджахорреснету) пришлось искать новое применение своим руководящим навыкам.

Вынужденный оставить свой пост, бывший флотоводец начал покровительствовать саисскому храму. Он сполна воспользовался своим привилегированным положением при дворе для усиления культа Нейт в Саисе. Прежде всего Уджахорреснет пожаловался Камбису на чужестранцев, которые осквернили храм богини, проникнув в запретную огороженную часть. Ему удалось добиться изгнания нечестивцев, после чего в очищенный храм вернулись жрецы и возобновили жертвоприношения, как в старые времена. По словам Уджахорреснета, «Его Величество поступил так после моих убеждений в важности Саиса»[371]. Чтобы подчеркнуть значимость этой перемены, Камбис лично посетил храм и воздал почести богине, «подобно другим владыкам»[372]. Персидский завоеватель твердо вознамерился стать истинным фараоном.

Схожая система устанавливалась по всему Египту. Так в городе Тарему (Леонтополисе) местный князек Несмахес, используя свое положение в качестве «распорядителя царского гарема», заметно поправил материальное положение как своей общины, так и местного культа. Видимо, этому поспособствовало то обстоятельство, что персидские цари ассоциировали себя с божественной властью львиноголового Маахеса. Но, как и везде, стремление египетских чиновников «превратить» новых хозяев в египтян было ключевым фактором развития в течение первого периода персидского господства (525–404). В Мемфисе не прерывалась традиция хоронить быков Аписов, и египетский жрец, ответственный за этот культ, мог даже похвалиться, что привлек к нему новых правителей страны:

«Я наполнил страхом гнева твоего [Апис] сердца людей и пришельцев из чужих стран, поселившихся в Египте»[373].

Хотя египтяне и потеряли политическую независимость, они были полны решимости сохранить дорогие им традиции и культуру.

Время открытий

На деле персидское завоевание оказалось не таким уж «великим бедствием» для Египта. Скорее наоборот — новые правители привнесли столь нужный динамизм и энергию в управление страной, вдохнули новую жизнь в старые институты и инфраструктуру. «Золотой эрой» персидского правления стало царствование Дария I (522–486), сына Камбиса. Особое внимание Дарий уделял так называемым «домам жизни» — хранилищам древних знаний, которые существовали при всех крупных храмах. Для восстановления пришедшего в упадок «дома жизни» в Саисе Дарий направил туда своего старого и верного слугу Уджахорреснета, который в то время проживал в царской резиденции в Сузах (к слову, построенной египетскими зодчими с применением черного дерева и слоновой кости из Нубии).

Есть указания (вероятно, почерпнутые из храмовых хроник) на то, что для эффективного управления страной Дарием была унифицирована законодательная система. Он понимал, что ему досталась не обычная сатрапия: великие богатства и древняя культура придавали ей особую значимость, и было очень важно удержать Египет. Поэтому персидскому сатрапу, сидящему в Мемфисе, запрещалось вмешиваться в торговые связи, которые находились в ведении особого визиря. Чтобы предотвратить возможную ассимиляцию сатрапов, визирь должен был следить и за ними. По этой причине египетских сатрапов часто вызывали в Сузы, где они лично отчитывались в своей деятельности великому царю.

В целом Дарий разумно управлял страной. Ведущие должности по-прежнему занимали коренные египтяне, налоги были умеренны, а документы того времени наводят на мысль о существовании определенного процветания даже в удаленных уголках страны. Ключевыми факторами успешного управления Ахеменидов были превосходная система коммуникаций, соединившая разные части империи, качественная работа сыска, а также гарнизоны, дислоцированные в стратегических местах. От Синайского полуострова до острова Доргинарти в Нижней Нубии страну опоясывала сеть приграничных укреплений, благодаря которым персы могли быстро и решительно подавлять любые выступления.

В том, что касалось эксплуатации огромного экономического потенциала Египта, Дарий отдавал приоритет развитию морской торговли между долиной Нила и Персидским заливом. При нем был также вновь открыт сухопутный маршрут через Вади-Хаммамат к Красному морю, после чего им активно начали пользоваться персидские караваны.

Однако в Нижнем Египте, где подобного пути не существовало, требовалось найти другое решение. Таким стал канал между Средиземным и Красным морями — один из величайших инженерных проектов в истории Египта, который по грандиозности можно сравнить с пирамидами Гизы.

Начало строительству канала было положено еще при Нехо II (610–595). Теперь, спустя сто лет, начатое им было завершено. Там, где саисские владыки только мечтали, персы действовали. Они прорыли канал шириной 150 футов и длиной 40 миль от самого восточного рукава Нила, по Вади Тумилат до Горьких озер, а оттуда на юг, к Суэцкому заливу[374].

Чтобы проплыть по каналу из одного конца в другой, требовалось четыре дня. Вдоль берега в ключевых пунктах были установлены стелы из красного гранита — массивные плиты размером 7 на 10 футов, украшенные тщательно подобранными эпизодами и текстами, прославляющими Дария, властителя обширной империи. На одной стороне персидский царь был изображен под защитой Ахурамазды; сцену сопровождала клинописная надпись. На другой стороне под крылатым солнечным диском мы видим эмблему объединенного Египта и сопровождающую ее панегирическую надпись иероглифами. В традиционной для фараонов манере египетскую часть стелы украшали изображения двадцати четырех коленопреклоненных фигур, расположенные на овальных кольцах с вписанными в них названиями сатрапий.

Подобные сцены были привычны глазу египтян, знакомых с ними по великим храмам, — но теперь среди подчиненных стран числился и Египет. И даже тот факт, что Египет стоял в одном ряду с такими знаменитыми странами, как Персия, Мидия, Вавилония, Ассирия и даже экзотическая Индия, вряд служил утешением побежденным. На другой стороне монумента Дарий велел начертать послание для соплеменников, в котором с гордостью заявил:

«Я перс; с персами захватил Египет. Я повелел выкопать этот канал от реки, которая течет в Египте и называется Нил — к горькой реке [Красному морю], что начинается в Персии»[375].

Чтобы отметить открытие канала, Дарий лично прибыл в Египет в 497 году и гордо взирал, как двадцать четыре корабля, груженные египетской данью, медленно плыли на восток, в сторону Персии. Необходимость в налаживании морской торговли вызвала к жизни эту древнюю версию Суэцкого канала, а стремление персов контролировать сухопутные маршруты в Ливийской пустыне, на противоположном краю Египта, вызвало к жизни другой, не менее впечатляющий плод инженерной мысли.

Харга, самый южный из четырех крупнейших египетских оазисов, долгое время был связующим звеном между долиной Нила и Нубией, а также лежащими к западу землями за Сахарой. Так как здесь пересекались караванные дороги, оазис являлся ключевым пунктом в системе пустынных коммуникаций. Постоянное население появилось здесь не ранее конца Древнего царства. Однако климат понемногу становился все засушливее, и годового количества выпадающих осадков уже не хватало, чтобы обеспечить даже небольшое по численности население.

Эту проблему персы решили с присущей им изобретательностью. Во-первых, из Бактрии и Аравии они завезли верблюдов. Это в корне изменило передвижение в пустыне, позволив караванам преодолевать значительные расстояния без необходимости искать воду. Во-вторых, персы стали создателями уникальной технологии получения пресной воды из подземных водоносных слоев. Весь оазис был изрыт глубокими, высеченными в скале водоводами, которые протянулись на значительные расстояния по выжженным солнцем равнинам. В сущности, это были закрытые каналы, которые снабжали сады и поля столь желанной здесь живоносной влагой. Благодаря этой передовой технологии был значительно расширен фонд обрабатываемых земель, что позволило собирать богатые урожаи зерновых, фруктов, овощей и хлопка (еще одного персидского нововведения).

Возле каналов появлялись новые поселения с административными постройками и храмами. Из-за удаленности этих поселений от долины Нила папирус здесь был редким и дорогим материалом, поэтому для переписки местные жители использовали глиняные таблички. В результате до наших дней сохранился богатейший архив, проливающий свет на повседневную жизнь людей в этом далеком уголке империи Ахеменидов.

Как и следовало ожидать, и отдельные люди, и ведомства были заинтересованы в сохранении самых важных документов. Кроме долговых расписок, счетов и повседневных записей, особенно много сохранилось юридических документов. Они показывают, что главным богатством здесь была не земля, а вода. Снабжение водой было строго распределено по графику, по дням и даже часам, и это время можно было купить или продать, арендовать или использовать в качестве залога под ссуды. В этом островке жизни, затерянном в самом сердце пустыни, вода была на вес золота.

Чеканилась при персах и монета. В 410 году в качестве единой валюты был введен афинский статир, что показывает, насколько сильно было греческое влияние на египетскую торговлю. Это было еще одним доказательством космополитичности египетского общества времен персидского владычества. В это время люди заключали браки, невзирая на культурные и религиозные различия, стены египетских храмов покрывали изображения странных крылатых существ из зороастрийской мифологии, а новое поколение персов носило египетские имена.

Таким образом, при Дарии I Египет явился тем горнилом, в котором переплавилось множество народов и культур, местом культурных новшеств, процветающей торговой страной и многонациональным, толерантным обществом. Но этому не суждено было длиться вечно.

Естественный отбор

Правившие после Дария персидские цари проявили куда меньше интереса к Египту. Они перестали выказывать даже формальное почтение к египетским традициям. Объемы торговли начали уменьшаться, а политический контроль ослабевать, так как персы сосредоточили все внимание на более проблемных сатрапиях в Малой Азии, а также на борьбе с «террористами» — Афинами и Спартой.

На фоне политической слабости и экономического кризиса отношения Египта с чужеземными хозяевами начали ухудшаться. Первые волнения случились в Дельте через год после смерти Дария. Его преемнику Ксерксу I (486–465) понадобилось два года, чтобы подавить это восстание. Чтобы избежать повторения таких ситуаций, он устранил египтян со всех ответственных постов, но брожения это не остановило. Когда персидский царь увяз в войне с греческими полисами после эпических сражений при Фермопилах и у Саламина, представители старой нижнеегипетской аристократии начали подумывать о том, как вернуть себе власть, а кое-кто даже принял царские титулы. Спустя пятьдесят лет после завоевания персидское могущество начало клониться к упадку.

Толчком ко второму восстанию послужило убийство Ксеркса I летом 465 года. Во главе восстания стал Иретхореру (Инар) из Саисского дома, верный обычаям своего рода[376]. Подавить этот мятеж оказалось не таким уж простым делом. В течение года Иретхореру заручился поддержкой сначала в Дельте, а затем и в долине Нила. Даже в Харге правительственные писцы датировали официальные бумаги «вторым годом Иретхореру, предводителя мятежников». Только далеко на юго-востоке, в Вади-Хаммамате, местные чиновники сохранили верность персидскому царю.

Убедившись, что народ Египта готов идти за ним, Иретхореру обратился за военной помощью к главному противнику персов — Афинам. В памяти афинян было еще отчетливо живо унизительное и чудовищное разорение их святынь солдатами Ксеркса, совершенное двадцать лет назад. Поэтому они охотно отозвались на просьбу Инара и отправили флот к берегам Египта. Союзники оттеснили персов к Мемфису, где держали их в осаде в течение нескольких месяцев. Но персы не собирались так легко отказываться от такой богатой сатрапии. В конечном счете они прорвали кольцо осады благодаря численному превосходству и начали понемногу отвоевывать потерянные позиции. После десяти лет ожесточенной борьбы Инар был взят в плен и распят для устрашения недовольных.

Но египтяне, ненадолго отведав свободы, немедленно подняли новый мятеж, во главе которого снова встал представитель Саисского дома. Афины и на этот раз поддержали египтян, и только мирный договор между персами и греками (449 год) временно положил конец греческому вмешательству во внутренние дела Египта. Это способствовало налаживанию торговых и культурных связей между двумя средиземноморскими державами. Одним из тех, кто воспользовался преимуществами смягчения отношений, был Геродот, посетивший Египет в 440-х годах. Тем не менее недовольство египтян не исчезло, и вероятность масштабного восстания была по-прежнему велика.

В 410 году страну охватили беспорядки, на юге вылившиеся в кровавые межобщинные столкновения. На острове Абу банда мародеров при подстрекательстве жрецов Хнума напала на расположенный неподалеку иудейский храм Яхве. И хотя преступников схватили, произошедшее свидетельствовало о глубинных напряжениях в египетском обществе. В Дельте новое поколение номархов собралось под знаменем независимости, поднятым внуком Амиртея I, Псамметихом-Амиртеем. Амиртей, носивший имя не только своего деда, но и самого основателя Саисской династии, был решительно настроен на восстановление славы своей семьи. Чтобы ослабить врага, он начал в Дельте партизанскую войну против персов, пользуясь своим прекрасным знанием местности. За шесть лет Ахемениды осознали всю несостоятельность своей военной машины в борьбе с повстанцами, которые пользовались широкой поддержкой местного населения.

И вот настал переломный момент. Когда-то, в 525 году, царь Камбис воспользовался смертью фараона и занял египетский трон. Теперь пришел черед египтян нанести ответный удар. Когда в начале 404 года Нижнего Египта достигли вести о смерти Дария II, Амиртей немедленно объявил себя фараоном. И хотя это был лишь символический поступок, он встретил поддержку по всей стране. К концу 402 года законность власти Амиртея признали земли от Первого порога до берегов Средиземного моря. Лишь несколько осторожных наместников продолжали, перестраховки ради, датировать официальные документы годами правления царя Артаксеркса II.

Но у персов к этому времени было достаточно других проблем. Собранные в Финикии карательные войска были готовы вторгнуться в Египет — но в последний момент их перебросили на Кипр для подавления тамошнего восстания. Избежав благодаря этому персидского вторжения, Амиртей, по идее, должен был с радостью предоставить убежище мятежному флотоводцу. Но вместо того, чтобы встретить киприота с распростертыми объятиями, он без колебаний приказал умертвить его. Такая двойственность была отличительной чертой Саисского дома.