Древний Египет. Подъем и упадок Уилкинсон Тоби

Жизнь солдата

Постепенно нарастающее вовлечение Египта в международные дела, начиная от изгнания и преследования гиксосов при Яхмосе до создания империи при Тутмосе III, оказало глубокое воздействие на страну в целом и способы управления ею. Расширение контактов с другими народами и культурами привело к усвоению экзотических теорий и обычаев во многих областях жизни — в искусстве и архитектуре, в государственной религии и обрядах населения. В соответствии с воинственным духом века, иконография монархов была насыщена военными мотивами, царей представляли на храмовых рельефах как великих и могучих полководцев, и это отражалось в милитаризации всего общества. Новое царство было эпохой солдат — и египетская армия, поначалу весьма скромная, быстро сделалась одной из наиболее влиятельных сил в стране.

В периоды Древнего и Среднего царств владыки Египта для военных походов рекрутировали в армию мужчин из народа по принципу ad hoc[229] и подкрепляли ее отрядами наемников, часто из Нубии. Для спорадических походов, ради защиты египетских интересов или прокладки новых торговых путей такая система вполне годилась, но для нужд империи она была слишком неэффективной. Завоевание и присоединение больших иноземных территорий требовало содержания постоянных гарнизонов, чтобы закрепить власть египтян и обеспечить средства для подавления возможных мятежей. Только регулярная армия могла послужить такой политике. Поэтому в начале Нового царства, впервые в египетской истории, произошел переход к профессиональной армии. Ко времени правления Эхнатона (1353–1336) влияние армии сказывалось уже во всех коридорах власти. Многие из ближайших соратников царя совмещали военные и гражданские должности, и эти связи, несомненно, способствовали сохранению их лояльности.

Реорганизация вооруженных сил поздней XVIII династии заключалась в разделении их на два корпуса: пехоту и колесницы. Египет также традиционно обладал сильным флотом (который весьма эффективно использовался против гиксосов), но взаимозависимость наземных и речных операций приводила к взаимозаменяемости служащих — и рядовые, и офицеры то и дело переходили с «армейских» должностей на «флотские»[230]. Основной базой флота был порт столичного города Мемфиса; другая база, поблизости от Авариса, бывшей столицы гиксосов, красноречиво называлась Перунефер — «Добрый путь». Пехотные гарнизоны, вероятно, располагались во всех провинциальных центрах страны, что позволяло быстро реагировать на экстренные ситуации, а большой гарнизон резервистов прямо рядом с Мемфисом, несомненно, был действенным средством предупреждения возможных волнений местного населения.

Основной тактической единицей пехоты был взвод, состоявший из пятидесяти солдат; его командир имел низший офицерский чин. Взвод подразделялся на пять десятков, каждый под началом своего унтер-офицера. Такая структура обеспечивала слаженность действий, тот «командный дух», без которого ни одна армия не может достичь успеха. Четыре или пять взводов составляли роту, со своим квартирмейстером и адъютантом, ее командир именовался «носителем штандарта» (знаменосцем). В зависимости от оперативной задачи несколько рот могли объединить в батальон, большей или меньшей численности. Для широкомасштабных кампаний из батальонов формировали полки либо дивизии, командиров которых можно приравнять к современным генералам. Этим подразделениям присваивались имена богов из государственного пантеона Египта. Колесничие тоже подразделялись на полусотни, каждая со своим офицером (подобно кавалерии в европейских армиях XIX века).

Жизнь пехотинца в фараоновом войске не была лишена приключений и возможностей карьерного роста — но этот путь был устлан скорее терниями, чем розами. Не только рекрутам, но и тем, кто пошел в армию добровольно, приходилось туго: главным средством обучения были побои. Хотя имелись особые «войсковые писцы», исполнявшие функции писарей и интендантов, полевое довольствие было крайне скудным, в расчете на то, что всё прочее, кроме хлеба и воды, солдаты добудут грабежом. Поэтому неудивительно, что, например, в битве при Мегиддо египтян гораздо больше занимал захват имущества врага, чем самого города. Зачастую солдатам не удавалось поесть досыта в течение месяца, а то и дольше. Избавление от этих тягот было возможно в двух вариантах: получить повышение по службе или погибнуть в бою. Дезертируя, солдат знал, что за это его родных могут заточить в тюрьму до тех пор, пока он не вернется. Обращение с захваченными в плен иноземными солдатами, которых зачисляли в войско, было еще незавиднее, чем с египетскими рекрутами. Их вносили в списки и клеймили, как рабов, могли и подвергнуть обрезанию, чтобы «египтизировать». Только отслужив много лет, они могли надеяться на почетную отставку и получение от государства участка земли для прокормления.

Когда египетское войско выступало в поход — шли со скоростью около 15 миль в день, — основное снаряжение солдата составляли котомка, одежда, сандалии и палка или дубинка в качестве оружия. Более серьезное вооружение раздавали, только когда войско было готово к нападению на врага (в ту эпоху место и время сражений планировалось заранее). Сандалии же, напротив, снимали. Египетские солдаты воевали босиком. Защиты по сути не было — чтобы не стеснять движения, ограничивались подобием кожаной стеганой кирасы. Щит, собственная сила и сообразительность — вот и всё, на что мог полагаться пехотинец.

Для дистанционного боя применяли лук и стрелы. Простые луки были разных размеров; меньшие служили для стрельбы на коротких дистанциях, а длинные — для залповой стрельбы стационарных групп лучников. Составные луки, техническая новинка раннего Нового царства, имели гораздо большую пробивную силу, и ими вооружались офицеры. Стрелы также делались различных типов, в зависимости от боевой задачи: заостренные или зазубренные наконечники причиняли глубокие раны, плоские — оглушали врага.

Метательным оружием служили пращи, копья и дротики. Для рукопашного боя — дубинки и колья, оружие дешевое, но весьма эффективное: их удары валили с ног даже одоспешенного противника. Боевыми секирами можно было рубить врага, ятаганами — резать. На самый крайний случай солдат снабжали кинжалом с коротким клинком, который имел также другое, более мрачное назначение. В египетской армии было принято после каждого боя подсчитывать убитых врагов, отрезая им руку (или пенис, если враг был необрезанным). Сцена, датируемая поздним периодом XVIII династии, показывает египетских солдат-победителей, которые покидают поле боя, неся на остриях копий по три вражеских руки.

Пехота составляла костяк египетской армии, но ударной силой были колесницы. Перенятое у народов Западной Азии в начале Нового царства искусство управления лошадью и колесницей кардинально изменило способы ведения войны в Древнем мире и дало Египту весьма эффективное средство против пехоты. Каждая колесница несла экипаж из двух человек: воина, вооруженного луком и стрелами, и возницу, он же щитоносец. Легкость конструкции колесницы и особое крепление колес обеспечивали максимальную скорость и маневренность, что позволяло «проредить» вражеские ряды перед фронтальной атакой и устрашить отступающих, чтобы обратить в бегство. Колесница была не только «последним словом современной техники», но также и высшим символом статуса для египетской элиты — несмотря на то, что она, как и многие другие новшества, была занесена в долину Нила чужеземцами.

Египтяне XVIII династии обратили это техническое достижение против его изобретателей, использовав колесницы, чтобы завоевать и подчинить одну за другой ряд провинций по всему Ближнему Востоку. Без колесниц Египет вряд ли когда-либо смог бы создать империю.

Служить колесничими, воюя в максимально возможных «комфортных» условиях, могли только офицеры. Если у рядового солдата возникала такая мечта, он сперва должен был тянуть лямку на самом нижнем уровне иерархии, постепенно поднимаясь вверх по лестнице чинов. Военная служба действительно открывала путь к престижу и власти для решительных и честолюбивых. Об этом наглядно свидетельствует история Хоремхеба. Уроженец Среднего Египта, он сделал блестящую карьеру, поднявшись не только до высшего ранга в армии, но и до самой вершины египетского государства.

Хоремхеб родился в годы правления Аменхотепа III, службу начал при Эхнатоне, но подробности этого окутаны тайной — в дальнейшем Хоремхеб не желал напоминать о своей причастности к делам царя-еретика. Однако мы располагаем неясными данными о том, что его способности и мастерство уже тогда были вознаграждены высоким чином. Среди холмов, окружающих Ахет-Атон, была найдена незавершенная гробница, которую готовили для некоего царского писца и военачальника по имени Паатонемхеб. Поскольку многие честолюбивые особы меняли имена при Эхнатоне, чтобы прервать связь с прежними богами, весьма возможно, что Паатонемхеб («Атон празднует») и Хоремхеб («Гор празднует») — это один и тот же человек. Нет сомнений, что ко времени восшествия Тутанхамона на трон в 1332 году до н. э. Хоремхеб уже занимал пост главнокомандующего («генерала над генералами») в войске молодого царя.

Великолепная гробница Хоремхеба в Саккаре украшена сценами, показывающими его деятельность в должности Главного смотрителя войска. В военном лагере юноши-гонцы бегают от шатра к шатру, разнося приказы. Хоремхеб принимает посланцев голодающих зарубежных стран, которые молят о милосердии и простираются «семь раз ниц и семь раз навзничь». Еще больше впечатляют сцены с пленниками, захваченными во время походов Хоремхеба на Ближний Восток и в Нубию: они стоят рядами перед полководцем, ожидая своей участи. Азиатских пленников, с деревянными колодками на руках и веревкой на шее, выставляют напоказ, египетские солдаты толкают их и насмехаются. Обычным приемом победителей было переселение целых семейств — мужчин, женщин и детей — в Египет в качестве заложников, чтобы обеспечить покорность народа их родной страны. Еще более унизительному обращению подвергались нубийцы из «подлой земли Куш» — излюбленные «мальчики для битья» в Древнем Египте. Вождя кушитов заставляли лежать у ног Хоремхеба, пока вооруженные египетские солдаты оскорбляли, избивали палками, били по лицу его людей. Войсковые писцы тщательно, как и положено военным, фиксировали эти акции со всеми подробностями.

Подобная жестокость практиковалась и вне армии. Это качество использовалось также и как рычаг для подъема по карьерной лестнице гражданской службы[231]. Как и многие старшие офицеры, Хоремхеб мог совмещать военные и светские должности. Командуя вооруженными силами Тутанхамона, он одновременно исполнял обязанности «лорда-протектора» при юном царе. Будучи «наместником владыки по всей стране», который «повторяет слово царя его приближенным», Хоремхеб оказывал серьезное влияние на политику правительства, и его штаб-квартира в Мемфисе, видимо, была одним из центров, где готовили возврат к ортодоксальной религии. Характерно, что в его частной гробнице отсутствуют упоминания имени Тутанхамона: это можно считать почти неприкрытым подтверждением того, что главным в деле реставрации старой религии был не царь-подросток, а генерал.

Стоя в тени трона, главнокомандующий уже начал направлять Египет в сторону милитаризации власти с целью восстановления порядка. Судя по титулатуре Хоремхеба, он действительно стал «обоими глазами царя в управлении Обеими Землями и установлении законов Двух берегов». Ему не пришлось долго ждать, когда можно будет сделать последний шаг от наместника царя до престола.

Военная дисциплина

К моменту безвременной кончины Тутанхамона в 1322 году Хоремхеб находился в отдаленной Сирии, во главе египетского войска, занятого безуспешными попытками вновь захватить восставший город Кадеш и вывести его из-под контроля хеттов. Насколько он был вовлечен в последующие мрачные события — просьбу Анхесенамон к царю хеттов о присылке ей мужа, убийство Заннанзы по пути в Египет и восшествие старого царедворца Эйе на престол, — покрыто мраком неизвестности. Возможно, это делалось с ведома Хоремхеба. Хотя вмешательство Эйе и отодвинуло на какое-то время его приход к власти, он знал, что новый царь стар и долго не протянет. Потратив много лет на создание базы своей власти, Хоремхеб, конечно же, мог подождать еще несколько лет, чтобы наверняка добиться своего.

Возможно, что его воцарение в Обеих Землях после кратких четырех лет правления Эйе (1322–1319) воспринималось как неизбежность. Ведь Хоремхеб, как-никак, был ранее официально назначен наследником Тутанхамона и попросту исполнял свое предназначение. Скорее всего, именно этот факт стал главным обоснованием его воцарения. Однако присвоение трона человеком простого звания, не состоящего ни в каком родстве с царской семьей, полностью нарушало традиции и угрожало сотрясти до основания весь институт наследственной монархии. Цели и намерения Хоремхеба могли быть сколь угодно благими — но то, что он сделал, являлось военным переворотом. Будучи достаточно опытным тактиком, он не мог не осознавать эту опасность и ясно понимал, что ему понадобится не только узаконить свою царственность, но и подвести новую базу под идею власти как таковую, чтобы укрепить свой трон. Даже опираясь на армию, он должен был составить новую программу для Египта, применив все свои способности к выработке стратегии.

Прежде всего нужно было, как всегда, заручиться божественным благословением. Эту задачу Хоремхеб решил блестяще, применив простой, но эффективный прием: он назначил свою коронацию на день ежегодного праздника Опет в Фивах. Когда он вышел из святилища Луксорского храма в короне фараона, осененный мощью богов после общения с Амоном-Ра, кто мог усомниться в его праве или бросить ему вызов?

Утвердившись на престоле Гора, царь дал задание своим теологам: разработать правдоподобную историю, которая объяснила бы, как полководец мог обрести царственность. Так родилось, пожалуй, самое изобретательное и замысловатое из всех сочинений, вышедших из-под пера древнеегипетских писцов. В нем сообщалось, что Хоремхеб с детства был отмечен местным богом, Гором Гераклеополиса, который действовал как отец, защищая его до тех пор, пока придет нужное время:

«Пришло и ушло одно поколение, за ним другое [а отец всё еще охранял его], ибо знал, что настанет день, когда он одарит его царственностью»[232].

Согласно этому утверждению, долгая, успешная карьера Хоремхеба на военном и гражданском поприще была частью божественного плана. Дождавшись нужного момента (точнее, пользуясь обстоятельствами), Гор выдвинул избранного им кандидата и поручил его опеке Амона-Ра. Прежний юноша из провинции стал властителем Обеих Земель.

Совпадение ритуала и обстоятельств коронации Хоремхеба напоминали о славном правлении Аменхотепа III, и это было отнюдь не случайно. Выбросить из истории фигуры, отделявшие Хоремхеба от «ослепительного светила» Египта, было частью программы его легитимизации: он должен был представляться первым законным преемником знаменитого фараона. С этой целью храмы Эхнатона в Гем-па-Атоне систематически разбирали, используя обработанный камень для построек самого Хоремхеба. По его приказу бригады рабочих уничтожали в Ахет-Атоне все, что напоминало про царя-еретика. Статуи Эхнатона и Нефертити валили, разбивали, а обломки сваливали кучей за оградой храма Великого Атона.

Имена Тутанхамона и Эйе также числились в списке официальных репрессий. Надписи на монументах юного царя стерли и заменили именами и титулами Хоремхеба, так, чтобы все похвалы за возвращение к ортодоксальному культу достались только ему (впрочем, он и на самом деле был инициатором этого процесса). А вот с памятью об Эйе, старом интригане, помешавшем Хоремхебу сразу взойти на трон, обошлись гораздо жестче. Его гробница в Долине царей и все монументы были осквернены так, чтобы лишить его всяких надежд на бессмертие. Многолетнее соперничество завершилось, Хоремхеб оказался тем, кто смеется последним.

Восстановление храмов, возобновление пожертвований и новый набор «из пехоты жрецов непосвященных и жрецов читающих»[233] — всё это были важные шаги для возвращения страны к традиционному образу жизни. Однако охранительные замыслы Хоремхеба не ограничивались областью религии. Как и другие цари с начала истории, он провозгласил свою программу от имени Гора, которую принял при коронации: «Могучий Бык, чьи помыслы проницательны». В ней подчеркивалось стремление к законности и порядку. Основываясь на опыте «установления закона на Двух Берегах», приобретенном при Тутанхамоне, Хоремхеб теперь провел ряд крупных законодательных реформ, которые были обнародованы в виде эдикта.

Этот документ, наиболее пространный из дошедших до наших дней древнеегипетских юридических текстов, был направлен как на борьбу со злоупотреблениями чиновников, так и на укрепление безопасности самого режима Хоремхеба. Преамбула составлена в обычном выспреннем стиле: «Его величество вознамерился… изгнать хаос и сокрушить ложь»[234]; однако следующие далее статьи подробно разработаны и вполне прагматичны. Из них вырисовывается образ правителя, поднаторевшего в воинской дисциплине и полного решимости внедрить ее в управление Египтом.

Четыре из десяти параграфов устанавливают новые наказания за превышение полномочий дворцовыми служащими. Тех, кто позволил себе реквизировать лодки или рабочих, занятых на государственных проектах, ожидало самое суровое наказание: ссылка в дальнюю пограничную крепость Тьяру и клеймение лица. Чиновники, пойманные на том, что они суют свой нос в чужую кормушку, рисковали остаться без носа. Таким же суровым был закон и по отношению к коррумпированным дворцовым служащим. Мошенничество с налогами, превышение норм сбора фуража (что приводило к обнищанию народа) или изъятие у местных старост больших количеств провизии, чем требовалось при поездках царя со свитой, — всё это считалось отныне наказуемыми деяниями. Военнослужащие также подпадали под действие этих законов. Солдата, совершившего хищение шкуры — даже если он сделал это, чтобы восполнить нехватку личного обмундирования, — ожидало тяжелое наказание: сто ударов и пять открытых ран, с конфискацией украденного.

Справившись с официальной коррупцией, Хоремхеб взялся упорядочивать судопроизводство. Чистка судебной системы всегда была любимым занятием диктаторов (особенно выходцев из военных кругов), и Хоремхеб не стал исключением. Он назначил множество новых судей, от которых ожидалось, что они «будут внимать словам дворца и законам чертога суждения»[235]. Кроме того, он постановил, что местные чиновники, уличенные в извращении хода следствия, должны быть преданы смерти, добавив: «Сие сделано мною, дабы укрепить законность в Египте»[236]. И, разумеется, слово царя воистину было законом.

Последняя часть эдикта Хоремхеба содержит параграфы наиболее знаменательные — они касаются его личной безопасности. Один из них вводит новые ограничения на деятельность и передвижения служащих царского гарема, который всегда был гнездом недовольства и возможной крамолы. Десятый и последний пункт — еще более красноречив; он устанавливает особые награды для телохранителей царя:

«Для них всегда будет праздник: каждый из них получит добрую долю всех хороших вещей… им будут рукоплескать за все (их) добрые деяния… их осыплют (наградами) из Окна [Явления] и каждого будут вызывать по (его) имени»[237].

Царским телохранителям теперь выдавали награды из личного имущества царя в дополнение к положенному довольствию из казенных запасов. Это qui pro quo стало новым уставом внутренней жизни дворца, чтобы каждый знал свое место и держался за него. Хоремхеб не упустил ни одной возможности укрепить свою безопасность. Возвысившись с помощью меча, он не желал от меча же и погибнуть. Эдикт доказывал четко и ясно, что он был «правителем храбрым и бдительным»[238].

Кому передать скипетр

Подобными мерами Хоремхебу удалось установить свой авторитет и законность своего правления, а внедренная им военная дисциплина пошла на пользу стране, ослабленной тремя десятилетиями политических неурядиц и неопределенности. В бочке меда оказалась, однако, и ложка дегтя: у него не было наследника. Не имея собственных детей, Хоремхеб не хотел, чтобы из-за споров о наследовании рухнули с таким трудом достигнутые реформы. Принятое им решение напоминало о его собственном опыте восхождения к власти. Присмотревшись к ближнему кругу своих последователей, фараон выбрал среди военных самого подходящего преемника — Парамессу.

Этот человек в полном смысле слова был «военной косточкой». Сын командира подразделения, аналогичного современному батальону, он начал службу простым солдатом, поднялся до офицерского чина, потом был назначен комендантом крепости, а далее — адъютантом царя и, наконец, стал генералом. Он принадлежал к тому же кругу, что и Хоремхеб, обладал таким же опытом и разделял то же мировоззрение. Более того, у него уже имелся сын и намечался внук — всё, что требовалось для новой династии.

Чтобы подготовить Парамессу к высшей должности, Хоремхеб предоставил ему несколько важных гражданских постов, в частности, наместника царя и визиря. Однако взамен Парамессу должен был отказаться от своих воинских званий, между тем как верховное командование армией Хоремхеб оставил за собой: не стоило отдавать такую могущественную организацию подчиненному, пусть даже вполне верному.

И всё же, даровав Парамессу титулы «сына царя» и «наследного принца», фараон ясно дал понять, что твердо решил наделить его, когда настанет надлежащий момент, царственностью в полной мере. В последние годы правления Хоремхеба избранный им наследник изменил свое имя на Рамессу-любимый-Амоном и стал писать его в царском картуше. Сцена для возвышения Рамзесидов была приготовлена.

Хотя Хоремхеб и поспособствовал созданию новой династии, первый ее представитель не сомневался, что именно он, а не его покровитель, был настоящим отцом-основателем. Чтобы подчеркнуть этот факт, Рамессу — более известный как Рамзес I (1292–1290)[239] — намеренно взял себе тронное имя, перекликающееся с именем Яхмоса, основателя XVIII династии. Яхмос назвался Небпехтира («Ра — властитель силы»), Рамзес — Менпехтира («Ра крепок силой»).

Правда, «крепким силой» Рамзес оставался недолго. Он взошел на трон уже в преклонном возрасте и передоверил бразды повседневного правления своему сыну, Сети. Это было мудрое решение. Спустя полтора года после коронации Рамзес умер. Новый царь, Сети I (1290–1279), был человеком энергичным и физически крепким — высокий, атлетически сложенный, с характерной для Рамзесидов внешностью: высокие скулы, орлиный нос. Кодекс законов Хоремхеба укрепил царский авторитет и искоренил коррупцию, так что Сети мог теперь заняться восстановлением репутации Египта и в стране, и за рубежом.

Процветание и прочность устоев издавна было принято демонстрировать посредством государственных строительных проектов. Поэтому в течение следующих десяти лет по всей стране слышался стук долот каменщиков и голоса строителей: Сети заказал огромное множество новых монументов для важнейших святилищ по всему Египту. Со времен Аменхотепа III зодчие и художники фараона не бывали так загружены работой.

Величайшим замыслом Сети был сказочный новый храм в Абджу, древней колыбели царственности и культовом центре Осириса. Дерзостью отличался и план этого храма, и система его посвящения. Позади двух просторных дворов и зала с колоннадой располагалось не одно святилище, а семь. В этом национальном пантеоне нашлось место для всех основных божеств Египта: святого семейства — Гора, Изиды и Осириса; солнечных богов Амона-Ра и Ра-Хорахти; Птаха, покровителя Мемфиса и ремесленников; и, наконец, как и следовало ожидать, самого Сети. Боковая анфилада меньших комнат предназначалась для культов мемфисских богов загробного царства, Нефертема и Птаха-Сокара, просто чтобы не обиделись. Собирание под одной крышей важнейших богов страны, оказавших Сети честь своим присутствием, было одним из приемов, направленных на создание прочной теологической базы для новой династии Рамзесидов.

Тема династической преемственности была полностью раскрыта в длинном коридоре, который отходил в южном направлении от зала с колоннами. На рельефе тонкой работы, украшающем его стены, был изображен старший сын Сети, Рамзес, читающий папирус со списком царей-предшественников. В нем содержатся шестьдесят семь имен, вплоть до «Менеса» (Нармера), основателя египетской державы. Содержание списка было почерпнуто из древних храмовых архивов, но цель его составления была скорее не исторической, а религиозной: доказать непрерывность смены правомочных монархов с начала Первой династии до Сети I и его сына. В списке упоминаются даже эфемерные цари Первого междуцарствия, но красноречиво отсутствуют ненавистные гиксосы, странная женщина Хатшепсут, Эхнатон-еретик и три его сомнительных преемника. В контексте культа царских предков подобные предшественники подлежали забвению.

При Сети Абджу стал теологическим центром, и царь делал все возможное, чтобы гарантировать его функционирование в настоящем и в будущем. Прежде всего он наделил храм значительными земельными угодьями и другими ресурсами, многие из которых находились в самых отдаленных частях завоеванной Нубии (где никто не рискнул бы возражать). Затем Сети, воспользовавшись опытом Хоремхеба, издал суровый декрет с целью защитить храмовое имущество от разбазаривания другими учреждениями. Текст, получивший название «декрета из Наури», был высечен в песчанике, на склоне холма вблизи от Третьего порога Нила, рядом с небольшой крепостью[240]. В нем определялось наказание для тех, кто отберет продукты, ежегодно доставляемые из страны Куш в Абджу, или воспрепятствует их доставке:

«Что же касается всякого начальника, писца или агента крепости, который взойдет на судно, принадлежащее храму, и возьмет… какую-либо вещь из Куша, доставляемую в храм, закон будет применен против него путем сотни ударов, и надлежит взыскать с него… в отношении восемьдесят к одному»[241].

Обеспечив таким образом регулярные поставки для закромов своего храма, Сети озаботился гарантиями бесперебойного снабжения золотом, без которого египтянами не мыслилось понятие богатства. Он приказал заложить новые рудники в отдаленных местностях Восточной пустыни и уделял большое внимание вопросам добычи драгоценной руды и ее доставки в долину Нила. Надпись из уединенного храма в Вади Баррамия рассказывает о личном участии царя:

«Его величество осмотрел всю страну холмов вплоть до гор, ибо сердце его желало увидеть копи, в коих добывают прекрасное золото. Пройдя по дороге много миль вверх, он остановился на обочине, чтобы обдумать ситуацию. И сказал он: «Как утомляет эта тропа без воды! Что следует сделать, дабы идущие по ней могли увлажнить свое пересохшее горло?»[242]

Он же сразу нашел и ответ: каменотесам было приказано оставить на время работу в шахте и «вырыть в горах колодец, дабы усталые могли освежиться и воспрянули духом те, кого обжег летний жар»[243].

Склонность царя к инновациям проявилась также при подготовке места его последнего упокоения, большой гробницы в Долине царей. Мало того, что она длиннее и глубже всех царских гробниц в Фивах — она также была первой расписанной сплошь: все стены и потолки всех коридоров и камер покрыты прекраснейшими рисунками и рельефами. Ее изобразительная программа стала образцом для всех последующих гробниц в долине до самого конца Нового царства.

Но даже на фоне такого великолепия особой славой заслуженно пользуется роспись свода погребальной камеры, изображающая небесный свод с астрономическими сценами. Хотя династии Рамзесидов не исполнилось еще и десяти лет, Сети I не сомневался, что бессмертие ей обеспечено.

Перипетии войны

Восстановление и украшение святилищ, установка в них великолепных монументов были испытанным и надежным способом улаживания внутренних дел Египта — но имелась еще проблема международной репутации страны. Опыт подсказывал Сети, что влияние на мировую политику зиждется на военном могуществе. Однако со славных времен Аменхотепа II Египет не одержал ни одной существенной победы на Ближнем Востоке. При Эхнатоне и Тутанхамоне все попытки расширить или хотя бы защитить имперские завоевания в Сирии были безрезультатными. Хоремхеб попытался вновь утвердить египетскую гегемонию — но мало чего достиг.

Репутация Египта как великой державы основательно пошатнулась. Его отдаленные территории были легко уязвимы, их легко могли отколоть или захватить хетты, господство над торговыми путями оказалось под угрозой. Если Рамзесиды не хотели, чтобы полученное наследство рассыпалось у них на глазах, следовало действовать незамедлительно.

Сети, не теряя времени, начал свою первую кампанию, еще будучи наследником престола. Он прошел по финикийскому побережью — традиционной сфере влияния Египта — и обеспечил полный доступ к гаваням Средиземноморья с их гарнизонами и торговыми пристанями.

Сделавшись единоличным правителем, в 1290 году он организовал новые походы, преследуя те же стратегические цели. Первыми испытали гнев Египта бедуины северного Синая. Междоусобицы среди этих беспокойных племен сами по себе не угрожали безопасности Египта, но плохо сказывались на функционировании основных путей сообщения с египетскими владениями в Сирии и Палестине. Сети знал, что контроль над северной частью прибрежных дорог Синая являлся необходимой предпосылкой для более серьезных военных операций. Укрепив власть Египта в ближнем тылу, он ринулся в Ханаан, где отвоевал ключевые позиции — укрепленные города Бет-Шан и Еноам. Затем он закрепил достигнутую победу Египта, заставив вождей Ливана рубить деревья в своем присутствии, что являлось публичным актом подчинения фараону, который также подчеркивал право Египта распоряжаться богатыми природными ресурсами этой земли.

В прежние времена для таких локальных акций личное присутствие царя во главе армии не требовалось. Но Сети осознавал необходимость заново создать у соседей образ царского могущества; его личная склонность к военному делу пришлась здесь как нельзя кстати.

Однако, придерживаясь такой политики, Египет погряз еще глубже в трясине международных проблем, что привело к серьезным последствиям. По сравнению с прочным положением поздней XVIII династии политическая карта Ближнего Востока изменилась радикально и необратимо. При Тутмосе IV и Аменхотепе III Египет достиг мира с Митанни, сильным государством северной Месопотамии, упрочив новые отношения путем дипломатических браков.

Обе державы взаимно уважали сложившиеся сферы влияний и сумели дружественно просуществовать полстолетия. Но в начале правления Эхнатона у хеттов пришел к власти воинственный и амбициозный повелитель, и тщательно выверенное равновесие сил опасно пошатнулось. Осуществив ряд коротких опустошительных походов, царь хеттов Суппилулиума сумел продвинуться из своих исконных земель в Анатолии и завоевать значительную часть территорий, подконтрольных Митанни, и даже произвел набег на ее столицу. Египет продолжал дружить с Митанни — но месопотамское царство было теперь обессилено. На сцену вышла новая сверхдержава, застав Египет врасплох[244].

От правительства фараона не последовало никакой реакции. Это была фатальная ошибка. Слабость Митанни в сочетании с осторожностью египтян породила у ряда вассальных княжеств желание использовать вакуум власти для расширения своей автономии. Важнейшим из них было Амурру, обширная область в центральной Сирии между рекой Оронт и Средиземным морем. Правитель Амурру, Абди-Аширта, был бесстыжим мошенником, не упускавшим случая извлечь выгоду из политического соперничества и социальной нестабильности. Его письма к египетскому двору составляют значительную часть Амарнского архива. Египтяне либо не раскусили его козней, либо сочли невмешательство наилучшей политикой. Однако это лишь раззадорило Абди-Аширту. Даже когда его сына, Азиру, вызвали, чтобы объяснить свое поведение, фараон, по-видимому, удовлетворился простым выговором. В итоге княжество Амурру вышло из-под контроля египтян.

Власть фараона, которую когда-то боялись и уважали по всему Ближнему Востоку, более не пугала своевольное государство Кадеш. Его правители были бельмом на глазу Египта еще со времен Тутмоса III. Теперь они, по своему обыкновению, перешли на сторону врага, как только войско хеттов постучалось к ним в ворота. Неудача предпринятой при Эхнатоне попытки отвоевать Кадеш лишь подчеркнула слабость Египта. Вторая попытка взять город при Тутанхамоне также провалилась, и втайне злорадствующие хетты еще энергичнее взялись прибирать к рукам северную Сирию.

Видя, куда дует ветер, Азиру, уже ставший правителем Амурру, присоединился к Кадешу с намерением стать союзником новых гегемонов — хеттов. Желание вдовы Тутанхамона заключить дипломатический брак с хеттским царевичем, дабы избежать объятий Эйе, могло бы обеспечить долгий мир между державами-соперницами. Но таинственная гибель царевича Заннанзы дала хеттам лишний повод для дальнейшей экспансии: его отец утолил свой гнев, вызванный предательством египтян, напав на их владения в южной Сирии.

Но хеттам рано было торжествовать. По иронии судьбы пленники, доставленные в столицу хеттов после этих карательных набегов, занесли туда чуму. Она проникла и в царскую цитадель в Хаттусе[245], погубив не только царя, но и его прямого наследника. Эпидемия свирепствовала на землях хеттов еще и 20 лет спустя. Судя по летописи хеттов, в их сознании болезнь была карой от богов. А египтяне, наблюдая издали, увидели в этих странных событиях новый шанс на победу. В Сирии установился непрочный мир, Египет и хетты оказались в патовом положении.

Такова была обстановка, когда Сети I взошел на трон. Сын солдата, он был твердо настроен восстановить поблекшую национальную гордость Египта. После 50 лет бесславных отступлений для Амона-Ра вновь настало время походов. Утвердив свой контроль над Финикией и Ханааном, Сети вспомнил об Амурру и Кадеше. Отобрать их — значило нанести сильный, символически важный удар устремлениям хеттов и обеспечить опору репутации Египта в регионе.

Всего через год после нового захвата Бет-Шана и Еноама войско Сети глубоко проникло в центральную Сирию. Кадеш был взят, и торжествующий Сети велел воздвигнуть в городе великолепную стелу с победной надписью. Увы, ликования его хватило ненадолго: как только египетские воины скрылись за горизонтом, коварные граждане Кадеша переметнулись обратно к хеттам.

Большего успеха фараон добился в Амурру — после повторного захвата эта провинция осталась верна египетскому повелителю. К концу кампании значительная часть территории Сирии поменяла политическую ориентацию. Сети стер память об унижениях предыдущих лет и вновь направил Египет по пути имперского величия — во всяком случае, он так полагал. Между тем, на самом деле хетты лишь перегруппировали свои силы. Они не намеревались оставить эти удары без ответа. Сосредоточив значительные силы на высоком анатолийском плато, они приготовились к большой войне. Над Ближним Востоком сгущались тучи, решающий поединок между двумя сверхдержавами стал неизбежным.

За очевидной решительностью иностранной политики Сети I кроется загадка. Если при Хоремхебе Египет и хетты действительно пришли к какому-то соглашению, что можно предположить по позднейшим источникам, тогда дерзкие начинания Сети следует признать вероломным нарушением договора. Более того, они стали отправной точкой ряда все более кровавых столкновений, которые привели, в долгосрочной перспективе, не к реставрации египетского господства, а к тяжелым потерям.

При взгляде с высоты нашего времени азиатские войны Сети кажутся безрассудными и нелепыми. Однако такая политика, возможно, диктовалась не тщательным расчетом стратегических интересов Египта, а политической необходимостью. История знает много случаев, когда правители разжигали внешний конфликт, чтобы отвлечь внимание от внутренних проблем. И некоторые намеки на то, что так и было, дошли до нас от первых лет царствования Сети: основания его, похоже, были шаткими. В храме Ипет-Сут, на рельефах в честь боевых успехов царя, присутствует загадочная фигура, обозначенная просто как «распорядитель и носитель опахала Мехи»; этому персонажу уделяется необычно много внимания, так, будто он играл ключевую роль и в битвах, и в разработке наступательной стратегии Сети.

«Мехи» — это сокращение от какого-то более длинного, неизвестного нам имени. Чтобы получить настолько заметное место на царском монументе, он должен был стать одной из самых влиятельных фигур при дворе; возможно, ему предоставили ту же позицию, что Хоремхебу при Тутанхамоне или Парамессу при Хоремхебе. Высказывалось даже предположение, что таинственный Мехи был назначен наследником Сети: воинственный царь мог, следуя примеру предшественников, пожелать, чтобы его сменил на троне другой армейский офицер.

Как бы там ни было, у сына Сети, юного Рамзеса, имелось свое мнение на этот счет. Немного лет прошло с момента изготовления рельефов в Ипет-Суте, когда изображения Мехи начали систематически удалять, заменяя их образами самого Рамзеса. Следующее поколение династии Рамзесидов не намеревалось позволять простому смертному оказывать такое влияние на дела царства. Рамзес, и только он, будет признан потомками как истинный наследник и самый преданный сторонник отца. Рамзес, и только он, продолжит агрессивную зарубежную политику Сети и превратит Египет в великую империю. Рамзес, и только он, сойдется с хеттами в решительной схватке за первенство.

Армия фараона изготовилась к походу, и страна вступила на путь войны.

Битва царей

Свежим майским утром 1274 года, вскоре после рассвета, Рамзес II выехал из лагеря во главе своей армии. Этому предшествовал месяц пешего хода — от границ Египта в Газу, через холмистый Ханаан в Мегиддо, а оттуда — по долинам Литани и Бекаа. Теперь, после ночевки на командной высоте, экспедиционный корпус (более 20 тысяч человек) медленно, но неостановимо спускался, пользуясь прохладой, по пыльной дороге вниз, в долину. До пункта их конечного назначения оставалось полдня пути.

Великий город Кадеш столетиями играл решающую роль в политических событиях на Ближнем Востоке. Расположенный в плодородной долине реки Оронт, он контролировал один из немногих путей, связывавших внутренние области Сирии с побережьем Средиземного моря. Отсюда следовало его стратегическое значение для всякого, кто хотел завладеть этими территориями. Двадцать пять столетий спустя участники Крестовых походов не упустили из виду этот стратегический момент и построили самый большой из своих замков, Крак де Шевалье, всего в нескольких милях от развалин этого города.

Еще во времена Тутмоса III главарем мятежников, побежденных при Мегиддо, был князь Кадеша. В дальнейшем Кадеш успешно играл на противоречиях между египтянами и хеттами, переходя на сторону то тех, то других. Предусмотрительные правители города не забыли также обеспечить себе надежную защиту. Увлеченно играя роль провокаторов в нарастающей конфронтации двух великих держав, они вовсе не желали, чтобы при этом пострадало их жилище. Кадеш, угнездившийся в развилке между Оронтом и одним из его притоков, с трех сторон был защищен водой. Прорыв канал, соединивший обе реки к югу от города, и без того основательно укрепленного, жители Кадеша превратили его, по сути, в неприступный остров. Тем не менее Рамзес намеревался взять Кадеш раз и навсегда, чтобы восстановить имперскую репутацию Египта в Сирии.

Десять лет прошло в умеренных конфликтах, и, наконец, основные силы египтян и хеттов избрали Кадеш в качестве поля боя, на котором должен был решиться вопрос о господстве над территорией Амурру. Решимость и великие ожидания — таковы были настроения в войске, следующем теперь за фараоном.

В корпусе, приведенном Рамзесом, было собрано до трех четвертей всех вооруженных сил Египта. Они разделялись на четыре отряда, каждый под командой назначенного царем офицера. Сам царь возглавил передовой отряд, названный в честь бога Амона. За ним следовали отряды Ра, Птаха и Сета. Марширующие войска растянулись более чем на милю, их оружие сверкало на солнце. Зрелище было воистину устрашающее. Будучи старшим сыном и наследником воинственного Сети I, Рамзес усвоил мастерство полководца, которым прекрасно владел его отец; он знал, что свои воины воодушевятся, видя царя в блистательном снаряжении, на золоченой колеснице, а враги затрепещут.

И в самом деле, поначалу к фараону поступали известия, что хетты испугались. Когда отряд Амона шел через густой лес на южном берегу Оронта, египетские разведчики схватили двух бедуинов; на допросе они сообщили неожиданную и приятную новость: армия хеттов, устрашенная решимостью Рамзеса и мощью его войска, прервала свой поход и остановилась на расстоянии около 120 миль, поблизости от нынешнего Алеппо. Опасаясь намеренной дезинформации, египтяне строго допросили кочевников, но те уверяли, что это правда. Казалось, все складывается благоприятно для Рамзеса. Возрадовавшись столь неожиданному обороту событий, он поспешил к Кадешу.

Выйдя из лесу, отряд Амона переправился через Оронт у селения Шабтуна (ныне Рибла) и спустя три часа достиг места в окрестностях Кадеша, предназначенного для лагеря. Место было выбрано удачно: рядом имелось озерцо, позволявшее утолить жажду и людям, и лошадям. Пока четвероногие были на водопое, солдаты занялись разбивкой лагеря. Колесницы, шатры и щиты расставили так, чтобы они образовали защитное прикрытие. Шел третий час пополудни. На юго-востоке, окутанный легкой дымкой, маячил Кадеш, подобный огромной крепости.

Как только Рамзес со своим отрядом добрался до лагеря, были отправлены разведчики — согласно общепринятому обычаю, чтобы изучить обстановку на окружающей местности и выяснить намерения врага. Почти сразу же они наткнулись на двух хеттских лазутчиков, занятых тем же самым. Это была большая удача, первая из ряда удач в то весеннее утро. Вражеских агентов не просто допросили, а подвергли жестоким побоям. То, что они сообщили, прозвучало как разрыв бомбы: царь хеттов, Муваталли II, вовсе не опасается битвы, он со всем своим войском находится не в 120 милях от Кадеша, а стоит лагерем прямо за ним — только холм, на котором расположен город, мешает египтянам его разглядеть. Более того, военачальники хеттов намереваются нанести упреждающий удар по египетскому войску и вот-вот ринутся на них.

Незадачливых шпионов доставили пред лицо фараона. Выслушав их, потрясенный Рамзес впал в ярость. Он отругал старших офицеров за некомпетентность и, взяв командование на себя, велел принять срочные меры. Сыновей царя, которые сопровождали его в походе, спешно отправили в западную часть лагеря, подальше от опасности. Визирь умчался в южном направлении, поторопить отряд Птаха, который только готовился перейти Оронт. Послание от Рамзеса было кратким и тревожным: «Его величество остался один!»[246]

Прошло не более получаса, и противник атаковал. Лавина хеттских колесниц (до 2500 единиц) пересекла реку и налетела на отряд Ра, который двигался на север, к египетскому лагерю. Воины в длинных, до щиколотки, чешуйчатых доспехах выглядели устрашающе. Колесницы хеттов, в отличие от египетских, представлявших собою скорее подвижные платформы для стрелков, были тяжелыми боевыми машинами. На них размещались не по два, а по три человека — возница и два солдата, вооруженные копьями для ближнего боя. При массированной атаке колесницы хеттов были сокрушительно эффективны — они напрочь сносили ряды вражеской пехоты. Именно это и довелось теперь дорогой ценой узнать отряду Ра.

Видя, как падают и погибают их товарищи, устилая телами землю, египетские солдаты поддались панике, помчались сломя голову к лагерю, а хетты преследовали их по пятам. За считаные минуты враг подступил к воротам лагеря. Колесницы проломились через еще не доделанную ограду из щитов и налетели на верхушку египетской армии прямо в их шатрах. Это был ад кромешный. Думать было некогда, Рамзес действовал инстинктивно: он вскочил в свою колесницу и направил ее против хеттов. За царем последовали его отборные телохранители — наемники с побережья и островов Эгейского моря, свирепые бойцы с западных рубежей империи хеттов, чью отвагу и стойкость уже несколько десятков лет высоко ценили владыки Ближнего Востока. Именно их, а не нубийцев, как встарь, предпочитали теперь нанимать в египетское войско. Под их защитой, лавируя между атакующими, Рамзес сохранил самообладание среди хаоса и смятения, выказал свое искусство лучника. Устоять под таким натиском хеттов было бы чудом. Но вдруг, словно в ответ на отчаянные молитвы Рамзеса, явилась подмога.

Однако это было не чудо, а следствие разумной тактики египтян. Хотя основная часть их армии шла к Кадешу по суше, резервный отряд отборных воинов был отправлен морем, вдоль финикийского побережья. Перед ним была поставлена задача — высадиться в сирийском порту Сумур и, пройдя по долине Елевтеры (ныне Нахр-эль-Кебир)[247], присоединиться к Рамзесу под Кадешем, когда он туда прибудет. И они эту задачу выполнили в точности.

Увидев на горизонте облако пыли, поднятое их колесницами, фараон понял, что помощь близка. Воспрянув духом, египтяне сумели оттеснить хеттов и лишить их преимущества внезапности. Муваталли, наблюдавший за ходом боя с безопасного расстояния, бросил в бой вторую волну колесниц. Но и она была отброшена, и египтяне, перейдя в контратаку, сумели отогнать врага к берегу Оронта. Многие колесницы хеттов упали в реку и затонули, многие умчались прочь. Другие с трудом выкарабкались на противоположный берег. Князя Алеппо, одного из ближайших сподвижников Муваталли, его люди вытащили из окрашенных кровью вод едва живого. Внезапность натиска хеттов рикошетом ударила по ним самим. В считаные минуты уверенная победа превратилась в позорное бегство.

Близился вечер, когда на место действия прибыл наконец египетский отряд Птаха — как раз вовремя, чтобы расправиться с уцелевшими хеттами, пересчитать убитых врагов и собрать добычу. Египетские солдаты, оставшиеся на поле, понемногу сходились к своему лагерю. Уже затемно прибыл четвертый и последний отряд Сета. С обеих сторон настал момент произвести инвентаризацию и подсчитать убытки.

Для египтян ужасные боевые потери сочетались с не менее сокрушительной потерей репутации: они чудом избежали полной гибели, их спасли лишь личные качества царя и своевременное прибытие резерва. Но у хеттов ситуация также была нерадостной. Царь Муваталли потерял двух своих братьев, секретаря и начальника телохранителей, четырех предводителей колесничих и многих офицеров. Ни одна из сторон не одержала победу, но битва при Кадеше еще не завершилась.

Ночью в войсках спали урывками — нужно было ухаживать за ранеными и чинить поломанные колесницы. На рассвете противники сошлись на равнине близ Кадеша снова — теперь уже для запланированного сражения. Однако труды предыдущего дня подорвали силы обеих сторон. Египтяне понесли тяжелые потери и не могли одолеть пехоту хеттов (ее не вводили в бой накануне, и солдаты были полны сил и решимости). Впрочем, и хетты, потерявшие значительную часть своих колесниц, не могли нанести решающий удар по египтянам.

После нескольких часов кровавой битвы, не видя перспектив победы, Рамзес отвел свои войска. Он осознал, что не сможет реализовать не только поставленную стратегическую задачу — захват Кадеша, но и разбить хеттов. Муваталли тоже захотел мира и направил в египетский лагерь посланца с условиями перемирия. У Рамзеса не было выбора — условия были приняты. Спустя сутки после прибытия к Кадешу египтяне свернули свое имущество и отправились домой. Проведя два месяца в походе, еще недавно могучая армия Рамзеса к концу июня вернулась на зеленые поля дельты Нила, истощенная и павшая духом[248].

И все-таки сам царь, по-видимому, не впал в уныние из-за болезненной неудачи; ведь именно он сумел удержать армию от полного разгрома в тот день. Пусть не победу, но спасение он обеспечил — и еще более уверился в своем предназначении. С характерной для него величайшей самоуверенностью, чтобы не сказать манией величия, Рамзес принялся теперь превращать эпизод с Кадешем в собственную апологию. Тщательно подобрав идеологические инструменты — слово и образ, — царь распространил свою версию событий по всему Египту. Лучшие из писцов составили для него и основанный на фактах отчет о битве, и эпическую поэму; и то и другое описывали битву как «великую победу» царя над хеттами. Тексты были нанесены на стены храма и, без сомнения, часто и с восторгом декламировались при дворе.

Дополнением к этому литературному творчеству служили труды художников, которым Рамзес поручил создать ряд сцен, изображающих основные моменты сражения. Центральное место на этих картинах отводилось, разумеется, отважному монарху, фигура которого гораздо крупнее всех прочих в египетском лагере — он в одиночку собственноручно повергает врага. Эти картины так понравились царю, что он велел повторить их на фасадах по меньшей мере еще пяти известных храмов. И стихи, и росписи подчеркивали контраст между Рамзесом и его неумелыми, нерасторопными военачальниками: какая прозорливость, какое хладнокровие среди боя! Для царя, чье право на власть мог оспорить любой армейский офицер, это, вероятно, было самой сладкой местью.

Запечатленные слова и образы стали для современных ученых обильным источником подробностей, благодаря чему битва при Кадеше является наиболее известным из военных конфликтов древнего мира. Однако для современников Рамзеса они означали возврат к былой царственности, тщеславной и напыщенной. После еретика Эхнатона, эфемерного правления его преемников, после милитаристского угара при Хоремхебе и первых Рамзесидах блестящая монархия вернулась, торжествуя. Но непрочность этого торжества проявилась не скоро.

Царь царей

Хотя ничья под Кадешем помешала достижению стратегических целей Рамзеса II, затишье и прекращение военных действий дало ему возможность заняться мирными делами. Ресурсы, не потраченные на войну в чужих землях, можно было использовать дома.

В течение первых двух десятилетий своего правления (1279–1259) Рамзес инициировал обширное строительство храмов по всей стране, от ливанского порта Кебни до Джебель-Баркал в далеком Судане. Особую важность для царя, похоже, представляла находившаяся под египетским контролем Нубия, поскольку там он повелел возвести новые святилища в семи разных местах. В самом Египте зодчие и каменщики осуществили впечатляющие дополнения к великим национальным храмам в Иуну и Гераклеополисе, Абджу и Фивах.

В наши дни на сохранившихся монументах чаще встречается имя Рамзеса II, чем всех прочих фараонов. Строя новое, переделывая старое (он позаботился о том, чтобы его картуши врезали поглубже в камень, дабы никто не мог их удалить), Рамзес обеспечил себе вечную память. Им владело, по-видимому, горячее желание превзойти всех предшественников и острое ощущение собственной уникальности. Излюбленным мифом царя был рассказ о том, как «семь Хатор» (древнеегипетский эквивалент богинь судьбы) опекали его с колыбели и назначили ему необыкновенную будущность, когда он еще был царственным младенцем. Было ли это проявлением «идеи фикс» или комплекса неполноценности, можно лишь гадать. Несомненно то, что всё, построенное Рамзесом, отличается размерами и грубой прочностью, но отнюдь не утонченной эстетикой. Только при подготовке фиванской гробницы для его возлюбленной жены Нефертари Рамзес позволил своим мастерам создать изысканный художественный ансамбль.

Снабдить одновременно столько строительных площадок необходимым количеством камня было не под силу даже огромным каменоломням Египта. Рамзес применил издревле известный способ: демонтировать старые постройки и применить их материал для новых. Главной жертвой этого практичного грабежа стали храмы, построенные Эхнатоном в Фивах и Ахет-Атоне. Небольшие, правильной формы блоки, благодаря которым монументы царя-еретика возводились так быстро, позволили столь же быстро их уничтожить. Их тысячами вывозили из храмов Атона туда, где строились новые святилища для старых богов. Тем самым Рамзесу удавалось убить разом двух зайцев: очистить государство от ереси Эхнатона и выказать свое усердие в поддержке традиционных божеств Египта.

Со времен правления Аменхотепа III девяносто лет назад главной сценой для ритуалов царственности служил храм в Луксоре; его гигантский колонный зал и прекрасный открытый двор представляли собой впечатляющую декорацию для мистерий ежегодного празднества Опет. Рамзес не удержался от соблазна придать ей еще большее великолепие. Он добавил к храму еще один двор и колоссальный портал со сценами своего «триумфа» в битве при Кадеше. Не считая зазорным подправлять монументы предшественников, он сместил центральную ось Луксорского храма, чтобы лучше связать его с Ипет-Сут и спрямить дорогу для процессий. И наконец, Рамзес украсил новый фасад Луксора фирменным изделием: парой колоссальных статуй себя, любимого, с добавлением пары высоких обелисков. Судя по всему, зрелищность была его главной заботой.

Склонность Рамзеса к театральности и самовозвеличению нагляднее всего проявилась в «Храме Рамзеса-любимого-Амоном» (ныне Абу-Симбел) в Нижней Нубии. Отвесный склон священной горы, возвышающейся над Нилом севернее Второго порога, был избран в качестве фона для самого замечательного и амбициозного проекта царя. Меньший из двух храмов был официально посвящен богине-матери и покровительнице царя — Хатор. Внутри, на задней стене святилища, Хатор изображена в облике коровы, выходящей из зарослей папируса и укрывающей царя в своих объятиях. Снаружи от претензий на благочестие не остается и следа, и весь декор посвящен царице Нефертари и ее любящему мужу. Статуи главной жены (стоящей) установили по обе стороны от входа, каждую сопровождал Рамзес, 30 футов в высоту. В большом храме эта тема развивается: статуи и рельефы Рамзеса преобладают и внутри, и снаружи. По фасаду — четыре статуи сидящего царя, каждая высотой около 70 футов. На пьедесталах выбито имя царя, а под ним — вереницы пленников, символ его власти над всеми народами. Внутри показано, как Рамзес повергает врагов Египта и преподносит их богам, среди которых, разумеется, и он сам. Апофеоз Рамзеса, несомненно, является основной темой Абу-Симбела. В пустынной, покоренной Нубии, за которой боги не следили, царь мог потешить свою манию величия.

Подлинный масштаб самовозвеличения царя раскрывается в самой потаенной части Абу-Симбела. Позади колонного зала (у каждой колонны — огромная статуя стоящего Рамзеса в облике Осириса) с обязательными сценами битвы при Кадеше, глубоко в толще горы, прячется святилище. Здесь расположены статуи четырех главных богов Египта, вырубленные прямо в породе. В вечном полумраке с одной стороны восседает Птах, хтонический творец Мемфиса. Рядом с ним — Амон, создатель Фив, Ра-Хорахти, бог солнца… и обожествленный Рамзес. Итак, царь считал себя равным самым древним и почитаемым божествам Египта; и монументы запечатлели эту его мысль.

Не обошлось и без театральных эффектов: два раза в год, 21 февраля и 21 ноября (предполагается, что одна из этих дат была днем рождения Рамзеса II), первые лучи восходящего солнца проникали в дверной проем храма и высвечивали статуи в святилище так, что они, казалось, оживали. Впечатление, несомненно, было потрясающее. Немногим правителям в истории человечества удавалось создать более драматическое выражение собственного культа личности.

После Ипет-Сут, Луксора и Абу-Симбела самым значительным из проектов Рамзеса стал его собственный поминальный храм на западном берегу Нила, в Фивах. Ничего подобного не строили со времени правления Аменхотепа III. Комплекс зданий получил название «Рамзес един с Фивами» (ныне известен как Рамессеум). Он занимал площадь более одиннадцати с половиной акров. Все поверхности храма были отданы безудержному восхвалению фараона в виде текстов, рельефов и статуй. Главный портал украсили сцены битвы при Кадеше, в первом дворе за ним по северной стороне могучие колонны служили опорой ряду гигантских статуй Рамзеса. Южную сторону, напротив, занимал портик и балкон над ним, где царь мог появляться перед верноподданными в торжественные дни и по праздникам. Дальше располагались второй портал, тоже с боевыми сценами, и второй двор, где снова красовались колоссальные статуи Рамзеса. Но и они казались карликами по сравнению с гранитным монументом, некогда стоявшим за вторым порталом, пока еще в древности его не свалило землетрясение. Его обломки сохранили глубоко врезанные картуши с тронным именем царя — Усермаатра, — которое греки передавали как «Озимандиас». Созерцание их вдохновило поэта на строки, осуждающие абсолютное самовластие, самые знаменитые в англоязычной литературе, которые мы использовали как эпиграф.

В Рамессеуме, как ни в одном другом памятнике эпохи, выражена идея верховенства его владельца не только в духовной сфере, но также и в делах земных. Храм со всех сторон окружали обширные склады и зернохранилища, вмещавшие значительную часть богатств Египта. Для того чтобы заполнить их доверху, требовалось перевезти на 350 лодках четверть миллиона мешков с зерном; этого запаса хватило бы, чтобы прокормить город средних размеров (вроде Фив) в течение года. По сути, Рамессеум исполнял функции резервного банка Верхнего Египта. И в прямом, и в символическом смысле благосостояние народа было в руках царя. Имея в своем распоряжении такие ресурсы, Рамзес мог себе позволить ту монументальность, которой он так жаждал, от колоссов Абу-Симбела до величественных ансамблей Фив. Он вполне мог бы произнести бессмертные строки Шелли:

«Я — Озимандия, я мощный царь царей, взгляните на мои великие деянья!»

Предмет для гордости

Не удовольствовавшись постройкой храмов и присвоением старых монументов по всему Египту, Рамзес II создал еще более великолепное архитектурное чудо, от которого ныне не осталось ни следа. Его отец, Сети I, построил небольшой летний дворец неподалеку от Авариса, бывшей столицы гиксосов, откуда происходил род Рамзесидов. Юный Рамзес, готовясь к будущим подвигам, несомненно, проводил там много времени. Став царем, он задумал превратить эту усадьбу в импозантную резиденцию. За два десятилетия непрерывных работ вокруг прежнего царского дворца выросли особняки, залы, административные здания и казармы — так Рамзес обрел совершенно новый город, династическую столицу, равную по великолепию Мемфису или Фивам. С характерным самомнением царь назвал его Пер-Рамзес, «дом Рамзеса».

И это действительно было прекрасное место: храмы, обширные жилые кварталы, комфортабельные дворцы, общественные здания. Окружающие город земельные угодья — одни из самых плодородных в Египте, здесь нет недостатка в плодах, овощах и вине, в пастбищах для многочисленных стад… Писцы находили самые восторженные слова о каналах, полных рыбы, о заболоченных лугах, где кишела водоплавающая птица, о зеленеющих полях и амбарах, ломящихся от ячменя и пшеницы. Царский квартал раскинулся на 4 квадратных мили[249]по берегу Нила, защищенный самой природой — каналами и песчаными мысами. Придворные поэты слагали хвалы великолепию дворцов Рамзеса, описывая колонные залы и несравненный по роскоши декор. Стены, полы, колонны и дверные проемы, — всё было покрыто многоцветными изразцами, всюду красовались изображения рек и садов, геральдических мотивов и чужеземных пленников. На ступенях, ведущих к трону, выложили фигуры простертых врагов царя, так что он попирал их ногами всякий раз, когда всходил или спускался.

Хотя царская резиденция была непревзойденной, жилища знати в предместьях не намного ей уступали. Самые зажиточные граждане Пер-Рамзеса облюбовали для своих просторных вилл район каналов и садов — этакая венецианская идиллия. В центре города возвышался большой храм, посвященный триаде Амон-Ра-Хорахти-Атон, с четырьмя колоссальными статуями царя по фасаду. Он мог бы соперничать с Ипет-Сутом в размерах и величии. По всем сторонам света городу была обеспечена символическая защита других важных божеств. На юге — храм Сета, владыки Авариса, построенный еще при гиксосах. На севере воздвигли святилище в честь древней хранительницы Дельты, богини-кобры Уаджет. На западе — храм Амона Фиванского, и, наконец, на востоке (где начинался путь к владениям Египта на Ближнем Востоке), святилище Астарты — вовсе не египетской, а сирийской богини любви и войны, которая в египетском пантеоне получила функцию защиты царских колесничих.

Даже по меркам Нового царства Пер-Рамзес был городом космополитическим. Помимо храма азиатской богини, там находились посольства заморских стран и целые кварталы чужеземных наемников. На рынках и пристанях толпились торговцы со всего восточного Средиземноморья. Близость Пер-Рамзеса к Палестине, вероятно, делала его притягательным для иммигрантов, ищущих лучшей жизни, и на этом фоне могла возникнуть история об Исходе. В Библии (Исход 1:11) рассказывается, как фараон заставил евреев трудиться на стройке двух больших городов, Питом и Раамсес, именуемых «местом запасов». «Питом», или Пер-Атон, отождествляют с нынешним Телль-эль-Масхута в восточной части Дельты, в дне пути от Пер-Рамзеса, а «Раамсесом» может быть только сама династическая столица[250].

Весьма вероятно, что рабочие из племен, говоривших на семитических языках, действительно трудились на стройках города — но они были скорее гастарбайтерами, чем рабами (хотя условия труда, возможно, сводили это различие к нулю). И всё же о каком-либо «исходе» евреев (Исход 12:37), в правление Рамзеса II или позднее, в древнеегипетских источниках нет ни слова. Соответственно, вся история может быть позднейшей компиляцией нескольких не связанных между собой исторических событий. С другой стороны, как мы видели, Рамзес был не из тех, кто позволил бы неприятной правде выйти наружу.

У придворных писцов и поэтов были основания восхвалять Пер-Рамзес как обитель радости и изобилия, но великолепие царской резиденции имело также мрачную сторону. Одними из крупнейших зданий города были мастерские, где сотни рабочих выплавляли бронзу и изготовляли оружие. Плавильные печи того времени разогревали до высоких температур при помощи мехов. Исходящие потом работники разливали расплавленный металл по формам, отливая щиты и мечи[251]. В жарких, грязных помещениях, без всякой техники безопасности, эти люди создавали оружие для армии фараона. Другой, тоже немалый, участок города занимали конюшни с манежными площадками и мастерскими по ремонту колесниц. Царские конюшни вмещали стойла для 460 (как минимум) лошадей и жилища для объездчиков и конюхов. Для выездки служил большой, окаймленный колоннами двор, поблизости находились мастерские шорников, которые изготовляли и чинили упряжь.

Коротко говоря, Пер-Рамзес был не столько развлекательным центром, сколько военно-промышленным комплексом. Собственно, и основание города было связано с обострением ситуации на Ближнем Востоке. Именно отсюда Рамзес отправился под Кадеш, сюда же и возвратился, израненный, но не смирившийся. При всем своем великолепии и дворцовой роскоши, населенный многоязычным народом Пер-Рамзес, вероятно, напоминал царю о нерешенной проблеме в Сирии и Палестине. Обладая самым большим числом колесниц в регионе, Рамзес всё-таки не смог нейтрализовать угрозу хеттов. Предаваясь невеселым размышлениям в своем дворце над рекой, царь и вообразить не мог, что события, происходящие в сотнях миль оттуда, принесут ему большую удачу.

Хрупкий мир

За битвой при Кадеше, где ни одна из сторон не одержала убедительной победы, последовало десятилетие холодной войны; в противостоянии хеттов и египтян гегемония не доставалась ни тем, ни другим. Но старые соперники теперь были не единственной парой претендентов на власть в регионе. За Евфратом восходила звезда Ассирии. Не прошло и года после Кадеша, как ассирийцы, осмелевшие от неудачи хеттов, напали на важнейшего союзника египтян — Ханигальбат (остатки прежнего царства Митанни) и подчинили его[252].

Игнорировать такой сигнал не могли себе позволить ни хетты, ни египтяне. Рамзес ответил, организовав ряд локальных кампаний на Ближнем Востоке. Его целью было укрепить контроль египтян над провинциями, сокрушить мятежников, поднявших головы после столкновения при Кадеше, и показать ассирийцам, что Египет — это всё еще сила, с которой следует считаться.

Укротив недовольных на холмах Галилеи и отбив важный пункт, порт Акко, Рамзес уже не мог остановиться и двинулся на Амурру — территорию, прежде принадлежавшую египтянам, а теперь захваченную хеттами. Города-государства одно за другим пали под натиском армии фараона, и Рамзес занял всю долину в среднем течении Оронта, отхватив половину самой южной провинции хеттов. Подобные маневры могли спровоцировать полномасштабную войну, но внезапная смерть царя хеттов Муваталли привела врагов Египта к кризису наследования, имевшему серьезные последствия.

Муваталли оставил трон молодому сыну Урхи-Тешшубу, который и стал царем. Но у дяди нового монарха, Хаттусили, имелись другие планы. Вскоре местной знати пришлось выбирать между двумя соперничающими дворами. После долгих распрей Хаттусили одержал верх, и Урхи-Тешшуб бежал в Египет, ища убежища при дворе Рамзеса II. Фараон, следивший за этими перипетиями с безопасного расстояния, и не помышлял о такой удаче. За все время его затянувшейся борьбы с хеттами за верховенство ему не выпадал подобный шанс.

Не успел Урхи-Тешшуб добраться до Египта, как Хаттусили немедленно потребовал его экстрадиции. Рамзес отказался и велел своим войскам в Сирии быть наготове, на случай нападения хеттов. Но от своих дипломатов он узнал, что такой оборот событий маловероятен, поскольку в Ассирии пришел к власти новый правитель с большими амбициями. Рамзес верно рассчитал, что хетты будут слишком заняты этой угрозой на своем восточном фланге, чтобы возобновлять схватку с Египтом. Когда ассирийцы во второй раз вторглись в Ханигальбат и уничтожили его, хетты внезапно оказались в такой опасности, какой еще не испытывали никогда. От воинственной, экспансионистской Ассирии их царство отделял только Евфрат. Настало время забыть о национальной гордости и выдвинуть на первый план национальную безопасность.

О союзе с Ассирией нечего было и думать, поэтому Хаттусили и принялся осторожно прощупывать почву в направлении Египта, выясняя возможности примирения с Рамзесом. Потратив год на переговоры и активную «челночную дипломатию», они выработали условия договора. И вот, в начале декабря 1259 года, через пятнадцать лет после битвы при Кадеше, из Хаттусы, столицы хеттов на высоком Анатолийском плато, в Пер-Рамзес отправилась представительная делегация. Послов царя хеттов сопровождал человек из Каркемыша[253], форпоста хеттов на Евфрате; судя по этому признаку, отныне и впредь дружеское отношение с Египтом стало основой внешней политики хеттов.

Целый месяц посольство двигалось пыльными дорогами Ближнего Востока и, наконец, прибыло в великий город Дельты; их пригласили в зал для царских аудиенций. Низко поклонившись Рамзесу, глава посольства вручил ему большую серебряную таблицу с клинописной надписью. Это был личный дар от Хаттусили, копия согласованного договора, который связывал египтян и хеттов узами взаимной поддержки и дружбы. Рамзес и тут не упустил случая блеснуть: он велел вырезать египетский текст договора на стенах Ипет-Сут, дабы сберечь для вечности память о своей дипломатической ловкости.

Документ этот был составлен на обоих языках и весьма примечателен. В нем содержалось официальное сообщение о прекращении вражды между двумя царствами, а далее декларировалось установление дружественных отношений:

«Узрите все, как Хаттусили, владыка хеттов, заключает договор с Усермаатра, избранником Ра, великим владыкой Египта, начиная с сего дня, дабы совершенный мир и братство пребыли между нами навеки — он пребудет в братстве и мире со мною, я же пребуду в братстве и мире с ним, навеки»[254].

Детали этих новых отношений были тщательно продуманы в долгосрочной перспективе: пакт о ненападении, оборонительный союз, соглашение об экстрадиции (с пунктом о гуманном обращении с теми, кого экстрадируют), амнистия беженцам и, наконец, пункт последний, но весьма важный: обязательство поддерживать наследование трона и права монархов в обоих царствах.

Если учесть, что низложенный Урхи-Тешуп всё еще проживал свободно в Египте, этот параграф был предпосылкой согласия Хаттусили, поскольку гарантировал ему и его наследникам право на царственность. Он также играл на руку династическим интересам Рамзеса, о которых можно судить по его радикальному решению — поставить своих (многочисленных) сыновей на высокие должности: за тысячу лет такого не делал никто. Таким образом, была соблюдена честь и хеттов, и египтян, и обе стороны могли приписать себе победу. Египту пришлось отказаться от надежды вернуть Амурру, но за ним осталась другая азиатская провинция, Упе, и права на торговлю в портах Ливана и Сирии, на север вплоть до Угарита (ныне Рас Шамра). Подписание этого договора принесло Ближнему Востоку мир, впервые со времен союза Египта с Митанни при Аменхотепе III.

От непримиримых врагов — к лучшим из друзей! Хаттусили и Рамзес отметили перемену в своих отношениях, обменявшись поздравительными посланиями. Более того, их жены также сказали свое слово: главная супруга Рамзеса, Нефертари, отправила драгоценные одежды и украшения своей «сестре» в Хаттусе. Единственной ложкой дегтя в этом сладком меду было пребывание в Египте Урхи-Тешшупа, но Хаттусили не мог себе позволить из-за него портить столь удачно сложившиеся отношения. Начались даже переговоры между двумя правителями о дипломатическом браке. Для Хаттусили и его не менее волевой жены Пудухепы брак их дочери с великим царем Египта означал укрепление связей между двумя царскими домами и их собственной позиции. Рамзес, чье положение на троне было прочным, был скорее заинтересован в огромном приданом принцессы хеттов. Любимая жена-египтянка у него уже имелась, и в личном плане новая невеста его мало интересовала. Это была не свадьба, а сделка.

Какие бы опасения ни испытывала принцесса, выбора у нее не было, и поздней осенью 1246 года она покинула укрепленную цитадель хеттских царей. Ее сопровождала многочисленная свита сановников, рабы, лошади, стада коз и коров, а также большой обоз, груженный золотом, серебром и бронзой. Процессия медленно тянулась по перевалам Тавра, затем прошла по прибрежным низинам южной Анатолии, пересекла гряду Аманоса[255], миновала равнину Алеппо, а оттуда — на юг, по долине Оронта, мимо Кадеша, к границе территории, подконтрольной египтянам. Там царица Пудухепа навсегда простилась с дочерью. В Пер-Рамзес отправили гонца с известием к фараону, что они «преодолели крутые горы и опасные перевалы, чтобы достичь пределов вашего величества»[256].

Рамзес сразу же направил группу военных и чиновников навстречу кортежу, чтобы эскортировать царевну по Ханаану. Последнюю остановку перед вступлением на земли самого Египта сделали в царском дворце, построенном специально для этого близ прибрежной дороги на Синай, где принцесса и ее спутники могли отдохнуть и привести себя в порядок после долгих странствий. Яркие цветные росписи с фигурами служителей и гирляндами, украшенными листовым золотом, были как бы предвестниками ожидавшей невесту роскоши. В феврале 1245 года, через три месяца после отъезда из Хаттусы, процессия вступила в блистательный город Пер-Рамзес под приветственные возгласы жителей. Рамзес принял по описи приданое, нарек свою новую супругу подходящим к случаю высокопарным египетским именем Маатгорнеферура («Она зрит (в) Горе [т. е. в царе] красоту Ра») и вскоре отослал ее в один из своих дворцов-гаремов[257].

Через несколько лет брат принцессы, Хишми-Шаррума, прибыл в Египет с официальным визитом. Он провел зимние месяцы, наслаждаясь климатом восточной Дельты, приятным по сравнению с выметенным ветрами плоскогорьем его родины. На человека, привыкшего к суровой обстановке Хаттусы, яркое великолепие Пер-Рамзеса должно было произвести глубокое впечатление. Недаром став царем, Хишми-Шаррума украсил святилища своей страны монументальными религиозными композициями с размахом, какого не знали его предшественники. Видимо, даже хетту трудно было устоять перед неповторимым обаянием Египта.

Возможно, целью визита царевича была подготовка к встрече на еще более высоком уровне, с участием и Хаттусили, и Рамзеса. Между двумя столицами шла оживленная переписка, обсуждались практические детали, и фараон выражал надежду, что сможет встретиться со своим хеттским партнером «лицом к лицу». Дружеские связи между двумя державами были крепки как никогда, и это продолжалось до самого конца царства хеттов[258].

Старые враги вместо новых

В течение всех 67 лет своего долгого правления (1279–1213) Рамзес II считал безопасность имперских владений Египта на Ближнем Востоке и нейтрализацию хеттов первостепенной задачей. В то же время ему докладывали о новой, нарастающей угрозе — уже не с севера, а с запада. Полукочевые племена Ливийской пустыни и их оседлые сородичи на побережье были постоянным источником неприятностей еще в период I династии. Одного-двух карательных рейдов обычно хватало, чтобы привести их в чувство и предупредить проникновение в западную часть Дельты. Однако теперь ситуация изменилась.

Об истории Ливии до прихода финикийцев в VIII веке до н. э. почти ничего не известно: археологические данные скудны. Но из египетских источников видно, что ко времени Рамзесидов там сложилась развитая цивилизация — как минимум на североафриканском побережье. Судя по находкам импортированных вещей, тут были налажены устойчивые торговые связи со всем Средиземноморьем, в том числе с Микенами, которые двумя столетиями ранее сменили минойскую державу в качестве главной силы Эгейского региона.

Корабли, бросавшие якоря в гаванях на ливийском побережье, доставляли ценные грузы; это поддерживало экономику региона и обеспечивало вождям беспрецедентный объем ресурсов. С другой стороны, издавна служа наемниками в египетском войске, ливийцы усвоили новейшие способы ведения войны, научились стрелять из лука и управлять колесницами. К концу царствования Рамзеса II племенные вожди Ливии накопили и финансы, и материальное обеспечение, достаточные, чтобы противостоять Египту на равных. Фараона такой поворот событий категорически не устраивал.

Естественная реакция Рамзеса заключалась в укреплении границы с Ливией. Система защиты состояла из ряда больших крепостей, построенных с интервалом около 50 миль по всей длине границы в западной Дельте. Таким образом, от каждой из них до другой можно было доехать на колеснице за день, а до Пер-Рамзеса — за пару дней. Эти крепости охраняли не только подходы к Дельте, но также все колодцы в регионе, тем самым лишая воды любую враждебную силу. В одной из них был даже свой храм, что должно было вдохновить гарнизон и поддержать его отвагу. Естественно, храм был посвящен культу обожествленного царя.

На некоторое время «западная стена» фараона решила проблему, и пока Рамзес оставался на троне, ливийцы прорваться не смогли. Но после смерти фараона и неожиданного прихода к власти его тринадцатого сына Мернептаха (двенадцать старших сыновей умерли раньше отца-долгожителя) у племенных вождей окончилось терпение, и они решили воспользоваться шансом. В 1209 году, на пятый год правления нового царя,

«… Пришел человек к его величеству и поведал… что подлый вождь ливийских врагов, Мери, сын Диды, поднялся…»[259]

И «подлый враг» (другой вариант его имени — Мраиуйа) взялся за дело. Заключив целый ряд стратегических союзов, он сумел одновременно организовать мятеж в Нубии, чтобы отвлечь южные гарнизоны Египта, и увеличить численность собственного войска — пригласив большой отряд наемников с островов Эгейского моря, а также «северян, кои явились из всех земель». Эти «народы моря» — пираты и налетчики, жадные до завоеваний и добычи, — владели совершенно новой для этих мест техникой ведения боя. Основу их войска составляла тяжелая пехота, снабженная оружием для ближнего боя, небольшими круглыми щитами и металлическими доспехами. Против сплоченных рядов такой пехоты становились бесполезными колесницы, на которые опиралась военная сила Египта и других великих держав Ближнего Востока. Кроме того, эти воины, как и ливийцы, неоднократно нанимались на службу к египтянам — напомним, что они были телохранителями Рамзеса II в битве при Кадеше; потому им были известны и сильные, и слабые стороны врага[260].

Стратегия Мери строилась на простом принципе «разделяй и властвуй». Ударив по Египту сразу с нескольких сторон, перерезав дороги и вызвав смятение в стране, он получал шанс на победу. Соответственно, отправив небольшой отряд в набег по побережью, дабы отвлечь пограничные гарнизоны, Мери со своими основными силами двинулся на Египет через оазисы Западной пустыни — Сиву, Бахарию и Фарфару. Последний представлял собой узел путей через пустыню, которые вели к разным местам в долине Нила; таким образом, остановившись в этом оазисе, Мери вынудил египтян гадать, куда он пойдет дальше.

Когда всё было готово и он узнал, что наступление нубийцев развивается по плану, ливийский вождь выступил в поход, рассчитывая зажать египтян в клещи. Чтобы избежать массированной контратаки Египта, он отвел основной корпус из Фарфары обратно в Бахарию, а оттуда — в Файюм, после чего проник в долину Нила неподалеку от пирамид Дахшура и направился на север, к окраинам западной Дельты. Второе войско из Бахарии ушло в другую сторону, с целью переправиться через Нил в Среднем Египте и проникнуть в восточную часть Дельты, чтобы отвлечь на себя египетские гарнизоны Пер-Рамзеса и Мемфиса.

Спустя всего месяц после получения первых известий о вторжении ливийцев фараон Мернептах пришел со своим войском к городу Периру, чтобы дать им бой. Это было в середине лета 1208 года. Рамзесу довелось когда-то вступить в самую серьезную схватку своей жизни на пятом году своего правления — а теперь та же задача встала перед его сыном и наследником.

Правда, на этот раз египтяне не оставили ничего на волю случая. Пусть египетская тактика уже не была секретом для ливийцев и пришельцев из-за моря, обратное утверждение также было верно. Мернептах знал, что его лучники и колесничие не смогут опрокинуть строй вражеской пехоты лобовой атакой. Поэтому он позволил противнику подойти вплотную к египетским рядам, и тогда лучники фараона, поставленные на флангах, стали засыпать идущих солдат стрелами, залп за залпом. Бойня длилась шесть часов, и ливийской коалиции пришел конец. Дело завершили египетские колесницы, которые преследовали противника, пока всех не убили или взяли в плен. Была захвачена значительная добыча: тысячи металлических сосудов, скот и качественное оружие.

Чтобы извлечь максимум пользы из победы и преподать урок всем, кто вздумает еще нападать, Мернептах применил сильнодействующий психологический способ. Те из ливийцев, которые остались в живых после битвы, вскоре пожалели, что не погибли под Периру: всех их насадили на колья вдоль главного тракта через пустыню, к югу от Мемфиса, так что ни отступающие ливийцы, ни местные жители не могли пройти мимо, не увидев фатальных последствий неосторожности своего царя.

Предупреждение было суровым, но и этого не хватило, чтобы обеспечить Египту длительную безопасность. Мернептах знал, что ливийцы нападут снова (что и случилось спустя три года). Он знал также, что их сообщники, «народы моря», могут явиться в любой момент и чуть ли не с любой из сторон света. Это и определило его «долгосрочную стратегию» — укрепление Угарита, отправка зерна хеттам, которые прикрывали северные рубежи, и даже включение хеттской пехоты в состав египетской армии. (Этих солдат снабжали особым оружием, которое отливали в мастерских Пер-Рамзеса.) Давняя вражда из-за Кадеша стала теперь древней историей. Во взбудораженном мире восточного Средиземноморья нового периода Египет нуждался в любых друзьях, какие могли найтись.

Памятная надпись, высеченная по приказу Мернептаха в честь его второй победы над ливийцами, через три года после Периру, известна в наши дни не благодаря подробному описанию битвы или рассказу о принятых фараоном мерах защиты. Главное — в предпоследней строке: единственное беглое упоминание о некоем народе. Разобравшись с нападением с запада, египетская армия пересекла Дельту и вступила в Палестину, где захватила ключевые города Ашкелон, Гезер и Иеноам. Чтобы исключить возможность новых волнений в этой важнейшей буферной зоне, Мернептах посчитал необходимым вырезать побольше местных племен; среди прочих мятежников на стеле упоминается и неизвестное до того племя, обитавшее в гористом краю Ханаана и именовавшееся «исириар» или «исириаль». Это единственное упоминание народа Израиля в древнеегипетских надписях, и из контекста можно видеть, что он мог выставить хорошо вооруженный отряд, который, хотя и был неспособен победить египетское войско в открытом бою, всё же представлял собой немалую угрозу стабильности. Но египтяне еще не знали, что об Израиле следовало бы писать не в примечаниях, а в заголовке[261].

Весь Ближний Восток пришел в движение. Прежние опоры порядка рушились, на арену выходили новые народы и государства, новые методы ведения войны постепенно подтачивали равновесие сил. Несмотря на славную военную историю и новую династию фараонов-воинов, перспективы Египта на будущее отнюдь не были обнадеживающими.

Расчленение царства

При абсолютной монархии долгое правление может быть и благом, и недостатком. Слишком быстрая смена царей подрывает принцип божественности и расшатывает систему администрации — а затянувшееся царствование чревато упадком и застоем. Экстраординарно долгое правление Рамзеса II (67 лет), без сомнения, оказало на управление Египтом и положительное, и отрицательное влияние. Решимость и харизма царя позволили ему восстановить репутацию Египта как империи, а множество монументов, воздвигнутых повсюду, наглядно свидетельствовало об уверенности правителя и процветании страны. С другой стороны, долголетие Рамзеса и его плодовитость — он был отцом как минимум полусотни сыновей и стольких же дочерей — создали большие проблемы в вопросе наследования на несколько десятилетий вперед.

Хотя статус Мернептаха в качестве старшего из живущих сыновей сомнению не подлежал, и его правление (1213–1204) прошло в относительной стабильности, сразу же после его смерти целая компания царских внуков принялась оспаривать право на трон.

Рамзес II преследовал цель восстановления династической модели монархии взамен той чехарды наследников, которая имела место после смерти Эхнатона; именно поэтому он нарушил столетнюю традицию и стал назначать своих многочисленных сыновей на важные посты в правительстве. Неудивительно, что они считали себя влиятельными персонами, а их дети были уверены в своем праве на трон.

В итоге после смерти Мернептаха в 1204 году в рядах царской семьи случился раскол. Основных соперников было двое. С одной стороны — старший сын и законный наследник Мернептаха, Сети-Мернептах. Против него — другой из множества внуков Рамзеса II, Аменмес. В нарушение древнего принципа первородства власть поначалу досталась не Сети-Мернептаху, а Аменмесу. У него явно хватало высокопоставленных друзей — а возможно, имелась и поддержка в армии. Аменмес ухитрился продержаться целых четыре года (1204–1200), между тем как Сети-Мернептах томился в каком-то отдаленном царском дворце, отбывая ссылку в собственном царстве. И все-таки время узурпатора вскоре истекло. Равновесие сил качнулось в сторону легитимного претендента, и Сети-Мернептах наконец-то смог стать царем Сети II.

Он немедленно приступил к чистке. Ряд чиновников, занимавших высокие посты при Аменмесе, были отправлены в отставку. Среди них были и два высших должностных лица государства — верховный жрец Амона и визирь. Они поддержали не ту кандидатуру, и теперь поплатились за это. Проскрипции и увольнения вымели подчистую коридоры власти, что подорвало функционирование администрации: Сети изгнал всех тех, кто служил его сопернику. Не проявил он снисходительности и к самому Аменмесу, несмотря на то, что приходился ему двоюродным братом. Всякое упоминание об узурпаторе беспощадно устранялось. Имя Аменмеса стирали со статуй и храмовых рельефов и заменяли на имя Сети. Поскольку сохранность имени считалась залогом бессмертия, подобная процедура равнялась уничтожению. Худшей участи для египтянина быть не могло.

Сети II, как и его отец Мернептах, был уже не молод, когда стал царем — и если он хотел оставить о себе память, ему следовало поспешить. Царским каменотесам, каменщикам и зодчим пришлось трудиться не покладая рук, чтобы царь мог добавить что-то свое к священному пейзажу Фив. На восточном берегу, в Ипет-Сут, начали возводить трехкамерное здание для хранения священных ладей Амона, Мута и Хонсу. Конечно, по сравнению с колонными залами Сети I и Рамзеса II оно выглядело мелким и незначительным, и все-таки это был монумент — лучше мало, чем ничего. А на западном берегу, в Долине царей, рабочие в лихорадочном темпе вырубали и украшали не одну, а сразу три гробницы: для Сети, его супруги Таусерт и для фаворита — канцлера Баи. Так как число квалифицированных работников было ограниченно, они трудились не покладая рук, и в долине не смолкало эхо от стука инструментов, крика и ругани рабочих. Не удивительно, что качество их работы было явно низким.

Время работало против Сети. Проведя всего два года на троне, доставшемся с таким трудом, он, следом за отцом и дедом, вкусил наслаждений загробной жизни в обществе своих царственных предков. Первый его наследник, Сети-Мернептах, к этому времени либо уже умер, либо не сумел настоять на своих правах. При поддержке Баи (вот уж воистину неверный друг) власть была передана болезненному подростку с сухой ногой (он страдал от последствий полиомиелита), который вряд ли был наилучшим кандидатом на пост фараона. Однако у него имелись несомненные достоинства: безупречно царское происхождение и податливость. Ибо новый монарх Египта, Саптах, был сыном узурпатора Аменмеса.

Пока длилось правление Сети II, Баи вел себя как верный и умелый помощник, благодаря чему поднялся по служебной лестнице от рядового царского писца до чиновника высшего ранга и был облагодетельствован редкой честью — гробницей в царском некрополе. Для любого египтянина это было огромным достижением, не говоря уж о чужестранце родом из Сирии.

И всё же не успели еще упокоить мумию Сети, как Баи переметнулся на сторону болезненного сына и наследника главного врага Сети. Мерзкая измена! И этот «делатель царей» еще похвалялся публично, что «утвердил царя на отческом престоле»[262]. На самом деле больше всего Баи заботило укрепление позиций собственной семьи. Пока царь не достиг совершеннолетия, следовало назначить регентский совет, который на законных основаниях возглавила вдова Сети II, Таусерт. Но где-то за кулисами стоял Баи и дергал марионеток за веревочки.

На пятом году регентства (1193) Таусерт отомстила. Приняв полную царскую титулатуру (как Хатшепсут 280 лет назад), она заручилась поддержкой придворных и выступила против Баи. Падение его было быстрым и сокрушительным. Он был казнен за измену, имя его было официально вычеркнуто, тем самым он был лишен и жизни вечной. В документах его теперь называли «великим врагом[263]» — или, с издевкой, «выскочкой из Сирии[264]». Год спустя и его протеже Саптах очень кстати умер. Лишив своих противников последней точки опоры, Таусерт приступила к систематическому уничтожению памяти о царе-марионетке. Титулатуру и имя Саптаха стерли и в его гробнице, и в той, которую царица построила для себя. Вместо них выбивали имя покойного мужа Таусерт — Сети II. Торжество наследников Мернептаха было полным[265].

Правда, это была пиррова победа. Более десяти лет подряд Египет сотрясали войны между потомками Рамзеса II, власть подрывали перевороты и контрперевороты, чистки следовали одна за другой. Правительство было парализовано и бессильно. Мужчины-наследника у династии не было. На троне сидела женщина, попирая освященные веками идеалы египетской монархии. И двадцати лет не прошло после великой победы Мернептаха при Периру, а страна уже опустилась на самое дно. И винить за это нужно было правящую династию. Египет нуждался в новой метле, чтобы смести всю паутину, скопившуюся за время правления Рамзесидов, и восстановить в стране чувство цели и смысла.

Египет испытывал такие моменты и прежде. Живых современников кризиса, случившегося после смерти Тутанхамона, уже не осталось — но события были достаточно свежи в памяти правящего класса, и нетрудно было заметить сходство ситуаций. В тот раз решить задачу помогла армия. Почему бы не применить то же средство снова? Во второй раз за столетие политиканы из Фив и Мемфиса принялись искать среди военных сильную личность, способную основать новую династию и прекратить в Египте разброд и шатания.

Найденный ими кандидат соответствовал этим задачам как нельзя лучше. Офицер, командовавший гарнизонными частями, он обладал именно той подготовкой и опытом, какой требовался для успешности фараона-солдата. Кроме того, у него был сын (также военный) — то есть династия могла состояться. Даже его имя, Сетнахт («Сет побеждает»), было многозначительным, как на заказ.

И Сетнахт не подвел. В 1190 году, собрав подчиненные ему войска, он отправился восстанавливать порядок и сокрушать оппозицию. Через несколько месяцев переворот завершился: «не [осталось] ни единого врага его величества по всем землям»[266]. Чтобы закрепить достигнутый результат, Сетнахт позаботился об увековечении своих подвигов. На монументе, воздвигнутом в Абу, на традиционной южной границе Египта, Сетнахт велел запечатлеть печальное состояние страны до его прихода: «Земля эта была в запустении; Египет уклонился от почитания богов»[267].

Далее рассказывалось о заговоре неназванных египетских сановников, которые намеревались захватить страну с помощью азиатских сторонников. Этот прозрачный намек на Баи должен был возбудить самый старый и закоренелый предрассудок египтян — неприязнь и подозрительность к чужеземцам. Таким образом, Сетнахт мог представить себя не карателем, а спасителем нации, которого высшее божество избрало «из миллионов, презрев сотни тысяч стоявших пред ним»[268]. Как прежде Хоремхеб, Сетнахт постарался вычеркнуть из истории своих предшественников; нужно было создать видимость законного перехода власти от Сети II к нему. Тут требовалась ловкость рук, аккуратное смещение истины, достойное великого фараона.

Хотя Сетнахт был уже далеко не молод, беспокоиться о наследовании ему не приходилось. Преемственность должен был обеспечить сын с характерным именем Рамзес. Когда Рамзес III взошел на престол в 1187 году, он стал сознательно подчеркивать свое сходство с великим тезкой: принял все имена и царские титулы победителя при Кадеше и даже дал своим сыновьям те же имена и придворные должности, какими пользовались отпрыски Рамзеса II. А еще он начал строительство большого поминального храма в западных Фивах, наподобие Рамессеума. И знатные, и простые египтяне, очевидно, воспринимали эту деятельность как начало новой эпохи, возврат к славным временам Озимандии.