Горбун лорда Кромвеля Сэнсом Кристофер
«Поздно. Я люблю Пирса. И он уже попросил у отца моей руки».
Позабыв свою обычную сдержанность, я принялся отговаривать ее от этого опрометчивого шага. Я твердил, что рядом с этим тупым и невежественным малым она умрет со скуки. На это Кейт резонно возразила, что вскоре у нее появятся дети, которые поглотят все ее внимание. Растить детей и заботиться о доме — не это ли удел, назначенный женщине Господом? На это мне нечего было сказать. Мне оставалось лишь удалиться.
Никогда более я не видел Кейт. Неделю спустя эпидемия бубонной чумы налетела на Сити, подобно урагану. Сотни людей, поражаемых недугом, сотрясались от озноба, обливались потом и в течение двух дней умирали в своих постелях. Болезнь была равно жестока к представителям как низших, так и высших классов. Она унесла и Кейт и ее отца. В качестве душеприказчика старика я устраивал их похороны. В памяти моей навечно отпечатались два деревянных гроба, медленно опускаемые в землю, и искаженное отчаянием лицо Пирса Стаквилля. В эти горестные мгновения я понял, что он любил Кейт не меньше моего, и кивнул ему с грустной улыбкой. Он ответил мне взглядом товарища по несчастью, полным боли и сочувствия. Провожая Кейт в последний путь, я мысленно возблагодарил Бога за то, что Он помог мне избавиться от пагубного заблуждения, согласно которому души умерших пребывают в чистилище, где испытывают невыносимые муки. Теперь я точно знаю, что безгрешная душа Кейт спасена и ей дарован вечный покой.
Сейчас, когда я пишу эти строки, слезы застилают мои глаза. Я не мог удержаться от слез и той зимней ночью в монастыре Скарнси. Я тихо плакал, стараясь не всхлипывать, так как меньше всего хотел разбудить Марка, который осыпал бы меня ненужными расспросами. Наконец слезы очистили мою душу, и я уснул.
Однако той ночью мне снова приснился давний кошмар. Картины казни королевы Анны не являлись мне уже давно, но стоило мне увидеть обезглавленное тело Синглтона, мучительные видения вернулись. Во сне я вновь пережил все томительные подробности того солнечного весеннего утра, когда я в густой толпе народа стоял у покрытого соломой эшафота. Я находился в первых рядах толпы; лорд Кромвель приказал всем своим подчиненным присутствовать на казни, тем самым выражая одобрение происходящему. Сам он стоял неподалеку, у самого эшафота. Он добился стремительного возвышения в качестве представителя партии Анны Болейн; ныне при его действенном участии королеве было предъявлено обвинение в супружеской измене, за которую ей предстояло поплатиться жизнью. Лицо лорда Кромвеля, с сурово насупленными бровями и сжатым ртом, могло служить воплощением беспощадного правосудия.
Деревянный настил вокруг плахи покрывал толстый слой соломы, и привезенный из Франции палач в зловещем черном капюшоне застыл со скрещенными на груди руками. Я окинул помост взглядом в поисках меча, который, согласно единственному пожеланию королевы, должен был обеспечить ей скорый и безболезненный конец, но не нашел орудия казни. Впрочем, озираться по сторонам мне было затруднительно, ибо, подобно всем прочим, я стоял, почтительно опустив голову. На казни присутствовали величайшие люди государства — лорд-канцлер Одли, сэр Ричард Рич, граф Саффолк.
Поэтому те, кому достались места в первых рядах, хранили благоговейное молчание, в то время как сзади доносился оживленный гул голосов. Помню, взор мой упал на яблоневое дерево в полном цвету. Черный дрозд уселся на одну из ветвей и завел свою жизнерадостную песню, не обращая на толпу ни малейшего внимания. Я не сводил глаз с птицы, завидуя ее беззаботности.
Тут шум в толпе усилился, и появилась королева. Она шла в окружении фрейлин, капеллана в стихаре и стражников в красных мундирах. Она показалась мне до крайности хрупкой и изможденной, под просторным белым плащом угадывались очертания узких костлявых плеч, волосы были убраны под чепец. Подойдя к плахе, она оглянулась, словно ожидая, что вот-вот к месту казни явится посланник короля с известием о помиловании. За девять лет, проведенных на престоле, она имела возможность как следует ознакомиться с деятельностью суда и потому должна была знать, что надеяться не на что: зрители собрались и захватывающее пышное представление не подлежит отмене. Я заметил, что взгляд огромных карих глаз, обведенных темными кругами, скользит по эшафоту, и понял, что королева, подобно мне, ищет смертоносный меч.
Во сне события катились к развязке стремительнее, чем в действительности; не было ни долгих молитв, ни последнего слова королевы Анны, со смертного помоста попросившей собравшихся молиться о здравии и благоденствии короля. Потом королева опустилась на колени, лицом к толпе, и разразилась рыданиями. Хриплые ее крики эхом отдавались у меня в ушах. «Господи, прими мою душу, — молила осужденная на смерть женщина. — Отец наш небесный, сжалься надо мной!» Палач наклонился и достал огромный меч, который был спрятан под соломой. «Вот, значит, где он был», — только и успел подумать я. В следующее мгновение клинок со свистом рассек воздух, голова казненной отделилась от туловища, и из разрубленной шеи фонтаном брызнула кровь. Я ощутил мучительный приступ тошноты и закрыл глаза. По толпе прошел одобрительный гул, переросший в многократное «ура!». Когда палач с сильным французским акцентом произнес полагающиеся в подобном случае слова: «Так погибнут все враги короля», я вновь открыл глаза. Солома вокруг плахи и одежда палача насквозь пропитались кровью, по-прежнему хлеставшей из обезглавленного трупа. Палач схватил голову королевы за волосы и показал толпе.
Паписты утверждают, что в этот момент все свечи в Дувре зажглись сами собой. Я знаю, что по стране ходит множество подобных легенд. Сам я могу подтвердить лишь одно: глаза казненной королевы жили и она обвела толпу безумным блуждающим взором, губы ее шевелились, словно пытаясь что-то произнести, по толпе пронесся испуганный шепот, кто-то пронзительно вскрикнул, множество рук пришло в движение, творя крестное знамение. Правда, голова казненной жила не более полуминуты, а вовсе не полчаса, как потом рассказывали склонные к преувеличениям очевидцы произошедшего. Но в ночном кошмаре я заново пережил каждую из этих томительных секунд, я вновь молил мертвые глаза закрыться, молил мертвые губы не шевелиться более. Наконец палач швырнул голову в ящик для стрел, заменивший казненной гроб. Голова упала с тяжелым стуком, и тут я проснулся от собственного крика. Мгновение спустя я понял, что на самом деле кошмар мой прерван осторожным стуком в дверь.
Я лежал, тяжело дыша, и липкий пот, выступивший у меня на лбу, казалось, превращался в ледяные крупинки. Стук повторился вновь, до меня донесся негромкий, но настойчивый голос Элис:
— Господин Шардлейк! Проснитесь, сэр!
Стояла глубокая ночь, огонь в очаге почти потух, и в комнате царил холод. Марк стонал и ворочался во сне.
— В чем дело? — спросил я дрожащим голосом.
Сердце мое все еще не могло успокоиться и молотом билось в груди.
— Брат Гай просит вас немедленно прийти.
— Подождите несколько минут, — сказал я, тяжело поднялся с постели и зажег свечу от одного из тлеющих в очаге угольков.
Марк тоже проснулся и уселся на своем убогом ложе, взлохмаченный и недоумевающий.
— Что случилось? — спросил он.
— Не знаю. Оставайся здесь.
Я торопливо оделся и открыл дверь. В коридоре стояла девушка в белом переднике поверх синего платья.
— Простите за беспокойство, сэр. Но Саймон Уэлплей очень плох. Он хочет срочно поговорить с вами. Брат Гай приказал мне разбудить вас.
— Вы поступили совершенно правильно, — кивнул я и вслед за девушкой двинулся по холодному коридору.
Одна из дверей в конце коридора была открыта, и оттуда доносились голоса — звучный и уверенный, принадлежавший брату Гаю, и еще один, слабый и прерывистый. Заглянув в комнату, я увидел юного послушника, лежавшего на соломенном тюфяке. Лицо его блестело от пота, из груди вырывалось хриплое дыхание, он что-то бормотал в бреду. У постели сидел брат Гай и обтирал лоб юноши влажным куском ткани.
— Что с ним? — спросил я, не в силах скрыть охватившего меня беспокойства: я прекрасно знал, что тяжелое хриплое дыхание и обильный пот являются признаками чумы.
Лекарь перевел на меня строгий внимательный взгляд.
— Загустение мокроты в легких, — ответил он. — Ничего удивительного, если вспомнить, что мальчика оставляли без еды и заставляли часами стоять на холоде. Сейчас у него сильный жар. Но он постоянно твердит, что хочет поговорить с вами. Я знаю, он не успокоится, пока не настоит на своем.
Я сделал несколько шагов по направлению к кровати. Подходить к больному слишком близко я не решался, опасаясь, что на меня могут попасть капли его мокроты. Юноша устремил на меня взгляд воспаленных глаз.
— Вы ведь посланник короля, — с усилием прошептал он. — И вы прибыли сюда, чтобы свершить правосудие?
— Да, я посланник короля и прибыл сюда, дабы выяснить, кто виновен в смерти эмиссара Синглтона.
— Он не первая жертва, — выдохнул больной. — Не первая. Я знаю.
— Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, в монастыре был убит кто-то еще?
Тут щуплое тело Саймона сотряс приступ мучительного кашля. Я слышал, как что-то свистело и клокотало в его хилой груди. Когда кашель наконец отпустил несчастного, он, совершенно обессиленный, откинулся на подушку. Взгляд его упал на Элис.
— Хорошая, добрая девушка, — пролепетал он. — Я предупреждал ее об опасности.
Саймон залился слезами, жалобно всхлипывая. Мгновение спустя всхлипывания переросли в новый приступ кашля, такой сильный, что казалось, грудь больного вот-вот разорвется на части. Я повернулся к Элис.
— Что он хочет сказать? О чем он предупреждал вас?
Однако лицо девушки выражало неподдельное недоумение.
— Я ничего не понимаю, сэр. Он ни о чем меня не предупреждал. Насколько мне помнится, до сегодняшнего дня мы с ним и словом не перемолвились.
Я перевел глаза на брата Гая, который, судя по всему, разделял недоумение Элис. Он не сводил обеспокоенного взгляда с больного.
— Ему очень худо, сэр, — сказал брат Гай. — Думаю, будет лучше дать ему покой.
— Нет, брат, это невозможно. Мне необходимо расспросить его. Может, вы догадываетесь о том, что он хочет сказать?
— Нет, сэр. Я знаю не больше, чем Элис.
— Господин Уэлплей, соберитесь с силами и объясните мне, что вы имели в виду, — обратился я к несчастному мальчику. — Элис говорит, вы ни о чем ее не предупреждали.
— Элис хорошая девушка, — простонал больной. — Такая добрая и ласковая. Я должен был предупредить ее…
Он вновь зашелся кашлем, и брат Гай решительно встал, загораживая от меня кровать.
— Извините, сэр, но я должен просить вас более не тревожить больного. Я полагал, что разговор с вами поможет ему успокоиться. Но видите сами, он бредит и не может ничего толком сказать. Сейчас я дам ему снотворный настой.
— Прошу вас, сэр, будьте милосердны, — добавила Элис. — Вы сами видите, бедный мальчик едва жив.
Я бросил взгляд на Саймона, который, похоже, лишился сознания.
— Его болезнь действительно так опасна? — спросил я брата Гая.
— Либо в самое ближайшее время произойдет кризис, либо лихорадка убьет его, — ответил он, скорбно поджав губы. — Мальчик подвергался здесь слишком суровому обращению, — добавил он со сдержанным гневом. — Я собираюсь сообщить об этом аббату, когда он утром заглянет проведать больного. На этот раз приор Мортимус зашел слишком далеко.
— Мне необходимо выяснить, что Саймон имел в виду, — заявил я непререкаемым тоном. — Завтра я непременно зайду и снова попытаюсь поговорить с ним. Если его состояние ухудшится, немедленно дайте мне знать.
— Разумеется, сэр. А теперь прошу извинить меня. Я должен приготовить настой.
Я кивнул, и брат Гай вышел из комнаты. Поймав взгляд Элис, я улыбнулся ей, стараясь придать своему лицу добродушное и приветливое выражение.
— Все это чрезвычайно странно, — заметил я. — Быть может, Элис, у вас есть хоть какие-то догадки? Вначале Саймон сказал, что предупредил вас, потом — что должен был предупредить.
— Уверяю вас, сэр, он ничего не говорил мне. Когда его поместили в лазарет, он сразу впал в забытье. А потом его начал мучить жар, он стал бредить и звать вас.
— Но что он имел в виду, когда сказал, что Синглтон — не первая жертва?
— Клянусь, сэр, я не имею об этом понятия.
В голосе девушки проскользнули тревожные нотки Я внимательно посмотрел на нее и произнес как можно мягче и вкрадчивее:
— Скажите, Элис, а у вас не возникало ощущения, что вам угрожает какая-нибудь опасность?
— Нет, сэр.
Лицо девушки залилось румянцем, и я с удивлением отметил, что в глазах ее мелькнули гнев и презрение.
— Порой кое-кто из монахов ведет себя со мной неподобающим образом. Но с помощью брата Гая мне всегда удается дать им должный отпор. К тому же подобные происки неприятны, но не представляют опасности.
Я кивнул, вновь убедившись в том, что догадки мои о сильном характере Элис соответствуют истине.
— Наверное, Элис, вы не слишком счастливы здесь? — спросил я доверительным тоном.
Девушка пожала плечами.
— Я занимаюсь благим делом. И брат Гай очень добр ко мне.
— Элис, если вам понадобится моя помощь или вы захотите сообщить что-нибудь, прошу вас, обращайтесь ко мне безотлагательно. Мысль о грозящей вам опасности не дает мне покоя.
— Спасибо, сэр. Я очень вам признательна.
В голосе Элис звучала настороженность. У нее не было никаких оснований доверять мне больше, чем монахам. «Возможно, с Марком она окажется разговорчивее», — подумал я. Тут больной принялся метаться в постели, пытаясь сбросить одеяло, и Элис повернулась к нему.
— Спокойной ночи, Элис, — сказал я на прощание.
Элис пыталась успокоить Саймона и откликнулась, не оборачиваясь:
— Спокойной ночи, сэр.
Я вышел в холодный гулкий коридор. Подойдя к окну, я заметил, что снегопад наконец прекратился. Ровный, не нарушенный ни единым следом снежный покров сверкал и искрился в лунном сиянии. Глядя на пустынный двор, на недвижные черные тени зданий, я чувствовал себя таким неприкаянным и одиноким, словно находился в одном из лунных кратеров.
ГЛАВА 10
Проснувшись поутру, я не сразу понял, где нахожусь. Непривычно яркий солнечный свет заливал незнакомую комнату. В следующее мгновение я вспомнил все и сел на кровати. Марк, которого я, вернувшись после неудавшегося разговора с больным послушником, застал крепко спящим, был уже на ногах. Он успел натянуть штаны, подбросить поленьев в огонь, вскипятить воды и теперь брился. Выглянув в окно, я зажмурился — так ярко блестел на солнце снег, уже прочерченный длинными цепочками птичьих следов.
— Доброе утро, сэр, — приветствовал меня Марк, изучая собственное отражение в тусклом медном зеркале.
— Сколько сейчас времени?
— Недавно пробило девять. Лекарь сказал, завтрак ждет нас в лазаретской кухне. Он знал, что вчера мы очень устали, и не стал нас будить.
— У нас с тобой не так много времени, чтобы валяться в постели! — пробурчал я, поспешно одеваясь. — Давай, кончай быстрей скрести свою физиономию бритвой и надевай рубашку.
— А вы разве не будете бриться?
— Монахам придется терпеть меня небритым.
Мысль о предстоящем расследовании не давала мне сидеть на месте.
— Хватит возиться, Марк, — вновь поторопил я. — Мне надо как следует осмотреть монастырь и поговорить со старшими монахами. А у тебя есть замечательная возможность поболтать с Элис. Когда вволю насладишься беседой, прогуляйся по монастырю, посмотри, где тут можно спрятать меч и ларец с мощами. Нам надо без промедления искать ответы на все возникшие вопросы, потому что новые вопросы не заставят себя ждать.
Зашнуровывая штаны, я рассказал Марку о странных намеках Саймона Уэлплея.
— Он сказал, в монастыре был убит кто-то еще? — поразился Марк. — Господи Иисусе! С каждым часом это дело становится все более запутанным.
— Да уж. И времени, чтобы распутать этот клубок, у нас в обрез. Идем.
Мы вышли в коридор и направились в кабинет брата Гая. Он сидел за столом, читая свою древнюю арабскую книгу.
— А, проснулись, — произнес он с легким акцентом.
Неохотно закрыв книгу, брат Гай провел нас в маленькую комнату, где с потолка свисали пучки сушеных трав. Сделав нам знак садиться, он поставил на стол хлеб, сыр и кувшин со светлым пивом.
— Как ваш больной? — спросил я, принимаясь за еду.
— Слава Богу, сегодня утром ему лучше. Жар спал, и мальчик крепко спит. Позднее к нему зайдет аббат.
— А вы бы не могли рассказать мне историю послушника Уэлплея?
— Насколько я знаю, он сын мелкого фермера, живущего неподалеку от Тонбриджа, — с грустной улыбкой сообщил брат Гай. — Он из тех, кто слишком мягок и слаб для этого жестокого мира. Подобные нежные души зачастую ищут тихого пристанища и потому стремятся в святые обители. Полагаю, именно в этом Господь видел их предназначение.
— Значит, такие, как брат Саймон, надеются обрести здесь убежище от жестокого мира?
— Да, они хотят служить Богу и миру своими молитвами. Разве это не лучше, чем подвергаться насмешкам и гонениям, которые неизбежно ждут их за стенами обители? Впрочем, для брата Саймона обстоятельства сложились не лучшим образом. Вряд ли будет справедливо сказать, что он обрел в монастыре надежное убежище.
Я внимательно посмотрел на лекаря.
— Вы правы. Он подвергся здесь жестоким насмешкам и гонениям, которых хотел избежать. Когда мы покончим с едой, брат Гай, я хотел бы вместе с вами осмотреть кухню, где вы обнаружили тело. Боюсь, мы сегодня слишком поздно встали.
— Разумеется, я отведу вас в кухню. Но я не могу надолго оставлять больных.
— Я не собираюсь злоупотреблять вашим временем. Получаса будет вполне достаточно, — заверил я, допил пиво, поднялся и закутался в плащ. — Господин Поэр останется здесь. Вчера он слишком утомился, и сегодня утром я позволил ему немного отдохнуть. Идемте, брат.
Мы прошли через главное помещение лазарета, где я увидел Элис, склонившуюся над постелью старого монаха. Никогда прежде мне не доводилось встречать такого древнего старика, как этот монах. Дышал он редко и прерывисто, и каждый вздох явно стоил ему огромных усилий. Зато сосед умирающего старца был его полной противоположностью — упитанный и румяный, он сидел в постели и сам с собой играл в карты. Слепой монах спал, сидя в кресле.
Брат Гай распахнул входную дверь и тут же отступил, потому что целый пласт снега, свалившись с порога, оказался на полу комнаты.
— Нам лучше надеть боты, — заметил брат Гай. — Иначе мы насквозь промочим ноги.
Он ушел за непромокаемой обувью, оставив меня на улице, под ослепительным голубым небом. Пар от моего дыхания клубился в неподвижном воздухе. За всю свою достаточно долгую жизнь я не мог припомнить более холодного дня. Снег был таким легким и пушистым, каким бывает лишь в дни жесточайших морозов. Говорят, по свежим сугробам любит разгуливать дьявол. Все дорожки занесло, и я порадовался, что захватил с собой палку: без нее мне было бы трудно сохранять равновесие. Тут вернулся брат Гай с двумя парами крепких кожаных бот.
— Мы держим их для монахов, которым приходится выходить за пределы монастыря, — пояснил он. — Дороги здесь круглый год грязные.
Мы затянули кожаные шнурки и двинулись по снегу, который доходил нам до середины голени. Смуглое лицо брата Гая казалось еще темней на фоне сверкающей белизны. Лишь небольшое расстояние отделяло нас от входа в кухню. Я заметил, что братский корпус и лазарет имеют общую стену, и спросил своего провожатого, нет ли в этой стене двери.
— Да, раньше такая дверь была, — кивнул он. — Но во время Великой Чумы ее заколотили, чтобы сократить риск распространения заразы. С тех пор она так и стоит заколоченная.
— Прошлой ночью, увидав больного юношу, я испугался, что у него чума, — признался я. — Мне случалось видеть, как люди за несколько дней сгорают от этой беспощадной болезни. Но разумеется, в гнилом и затхлом воздухе городов она распространяется куда быстрее, чем здесь.
— К счастью, мне редко приходилось иметь дело с больными чумой, — ответил брат Гай. — Причина большинства болезней, которыми страдают братья, — долгие молитвы в холодной церкви. И преклонный возраст, разумеется.
— У вас есть еще один больной, состояние которого показалось мне удручающим. Я имею в виду старика.
— Да, это брат Франциск. Ему девяносто четыре года. Он вступил в ту жизненную пору, когда человек впадает в детство, и к тому же захворал малярией. Полагаю, его пребыванию в этом мире скоро придет конец.
— А толстяк? Чем страдает он?
— У него язвы на ногах, такие же, как у брата Септимуса, только хуже. Я дренировал их, и теперь он отдыхает и набирается сил. Заставить его подняться на ноги будет непросто, — добавил брат Гай со снисходительной улыбкой. — Братья, даже выздоровев, покидают лазарет с большой неохотой. Брат Эндрю, например, стал постоянным нашим обитателем. С тех пор как он ослеп, он боится самостоятельно передвигаться. Боится даже выйти из палаты.
— И много престарелых монахов находится на вашем попечении?
— Двенадцать человек. Здешние обитатели живут подолгу. Четырем из моих подопечных больше восьмидесяти лет.
— Это доказывает, что монахи избегают тягот и горестей, которые сокращают жизнь большинства мирян.
— Или же наша вера укрепляет не только душу, но и тело. Мы пришли.
Брат Гай открыл передо мной массивную дубовую дверь. В полном соответствии с описанием, которое он дал мне минувшим вечером, в кухню вел небольшой коридор. Дверь в его конце была распахнута, и до меня доносились голоса, лязг ножей и звон посуды. Мои ноздри сразу защекотали соблазнительные запахи. Попав в просторную чистую кухню, я увидал с полдюжины служек, занятых приготовлением обеда.
— Итак, брат, когда вы вошли в кухню той злополучной ночью, где лежало тело? — обернулся я к брату Гаю.
Под любопытными взглядами служек лекарь сделал несколько шагов.
— Вот здесь, около большого стола. Тело лежало на животе, ногами к двери. А голова была вон там.
И он указал на железный чан с надписью «Масло». Я не сводил с него глаз, так же как и позабывшие о своих занятиях служки. Один из них перекрестился.
— Создается впечатление, удар был нанесен, как только эмиссар вошел в дверь, — предположил я.
Я заметил, что около того места, где лежало тело, стоит большой посудный шкаф. За ним вполне мог спрятаться убийца и, выждав подходящий момент, выскочить и нанести удар. Я подошел к шкафу, потом быстро сделал шаг вперед и взмахнул в воздухе палкой, так резко, что несколько служек испуганно отскочили.
— Да, здесь достаточно места, чтобы как следует замахнуться, — заключил я. — Теперь я имею представление о том, как действовал убийца.
— Обладая острым клинком и сильной рукой, это можно проделать, — задумчиво изрек брат Гай.
— И к тому же убийца владел мечом весьма искусно, — добавил я, оглядывая служек. — Кто из вас главный повар?
Вперед выступил бородач в покрытом пятнами фартуке.
— Я, сэр, — сказал он, низко поклонившись. — Ральф Спинли, к вашим услугам.
— Значит, вы здесь главный, господин Спинли. И у вас, конечно, есть ключи от кухни?
— Да, сэр.
— Войти сюда можно только одним путем — через ту дверь, что ведет во внутренний двор?
— Да, сэр.
— Скажите, а дверь в кухню запирается?
— В этом нет необходимости. Мы запираем лишь дверь во внутренний двор.
— У кого еще есть ключи?
— У брата лекаря, у аббата и у приора. И у господина Багги, привратника. Он проверяет, все ли в порядке, когда совершает ночной обход. А больше ключей ни у кого нет. Если кому-то требуется войти в кухню, он обращается ко мне. Сюда нельзя пускать кого попало, сэр, иначе от припасов быстро ничего не останется. И святые братья лишатся пропитания. Со здешним народом, сэр, надо держать ухо востро. Взять, к примеру, брата Габриеля. Хоть он и старший монах, а по утрам частенько бродит по коридору, выжидает, вдруг мы зазеваемся. Каждый не прочь побаловать себя чем-нибудь вкусненьким и…
— А как быть, если кому-то необходимо срочно попасть в кухню, а вас по какой-то причине нет в монастыре? — перебил я словоохотливого повара.
— За ключами можно обратиться к господину Багги или брату приору, — ответил повар и добавил с улыбкой: — Хотя не всякий решится побеспокоить их даже в случае крайней необходимости.
— Благодарю вас, господин Спинли, вы очень помогли мне.
Я зачерпнул рукой немного сладкого заварного крема из стоявшей поблизости миски и отправил в рот. Повар наблюдал за мной с несколько растерянным видом.
— Очень вкусно, — одобрительно кивнул я. — Не буду более отнимать вашего драгоценного времени, брат Гай. Надеюсь, вы будете столь любезны и подскажете мне, где найти брата казначея. Я хотел бы побеседовать с ним.
Брат Гай указал мне, где находится монастырское казначейство, и я побрел по снегу, поскрипывавшему под моими кожаными ботами. В отличие от вчерашнего дня сегодня во дворе было тихо и безлюдно. В такой холод и люди и собаки предпочитали сидеть дома. Размышляя над обстоятельствами убийства, я все более убеждался в том, что смертельный удар Синглтону нанес человек, прекрасно владеющий мечом и обладающий незаурядной физической силой. Трудно было представить, чтобы кто-нибудь из здешних обитателей мог совершить такое. Аббат, бесспорно, был крупным, рослым мужчиной, так же как и брат Габриель, однако владение мечом — искусство, доступное лишь представителям высших сословий, а не монахам. На память мне тут же пришли слова повара о том, что Габриель частенько бродит около кухни. Все это очень странно, подумал я. Брат ризничий отнюдь не производил впечатления чревоугодника, способного тайком утащить со стола лакомый кусок.
Я окинул взглядом занесенный снегом двор и со вздохом подумал, что до Лондона нам сейчас никак не добраться. Не слишком приятно было сознавать, что мы с Марком волею случая стали кем-то вроде пленников, отрезанных от всего мира. И скорее всего, здесь, в этих стенах, находится убийца. Тут я обратил внимание, что бессознательно иду по самой середине двора, подальше от теней, бросаемых стенами, от дверей, за каждой из которых может подстерегать опасность. Я вздрогнул. В полном одиночестве, среди белого сверкающего безмолвия мне стало не по себе, и я вздохнул с облегчением, когда увидел Багги и рядом с ним — одного из служек. Вооружившись лопатами, они расчищали дорожку, ведущую к главным воротам монастыря.
Когда я подошел, привратник, раскрасневшийся от работы, вскинул голову. Его помощник, крепкий молодой парень, лицо которого было обезображено многочисленными бородавками, смущенно улыбнулся и поклонился. Оба они так разгорячились от усилий, что распространяли вокруг себя крепкий запах пота.
— Доброе утро, сэр, — произнес Багги.
В тоне его не осталось и следа прежней грубости; вне всякого сомнения, он получил указание обращаться со мной со всей возможной почтительностью.
— Жуткий холод сегодня.
— Да, сэр, прохладно. Зима в этом году пришла рано.
— Уж если мы встретились, мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, господин Багги. Относительно ваших ночных обходов.
Привратник кивнул, опершись на лопату.
— Я совершаю обход дважды за ночь. В девять часов и в половине четвертого. Кто-нибудь из нас — или я, или Дэвид — обходит двор и проверяет двери всех помещений.
— А ворота? Вы запираете их на ночь?
— Да, а как же иначе. В девять часов. И открываю в девять часов утра, после заутрени. Когда ворота заперты, в монастырь не проберется даже собака.
— И кошка тоже, — добавил молодой служка.
Взгляд у него был живой и сообразительный. Как видно, природа обделила его внешней привлекательностью, но не умом.
— Насчет кошек я не стал бы утверждать с уверенностью, — возразил я. — Они обладают немалой ловкостью и могут вскарабкаться на стену. Как, впрочем и люди.
Подобное предположение явно пришлось привратнику не по душе.
— Вряд ли найдется кошка, способная вскарабкаться на стену высотой двенадцать футов, — процедил он. — О людях я уж и не говорю. Вы видели здешние стены, сэр. Они из гладкого камня, без всяких уступов и трещин. За них не зацепишься.
— Значит, стены вокруг монастыря совершенно неприступны?
— Это не совсем так, сэр. У задней стены камень немного раскрошился. Но та стена выходит на топкое болото, и к ней невозможно подобраться, особенно ночью. Достаточно сделать неверный шаг, и тебя с головой затянет в трясину. Чмок, и поминай как звали, — добавил Багги, взмахнув рукой.
— Если в монастырь невозможно проникнуть, зачем тогда вы совершаете обходы?
Багги придвинулся ко мне ближе, и я невольно отшатнулся, спасаясь от запаха немытого потного тела. Привратник, впрочем, не обратил на это ни малейшего внимания.
— Дьявол искушает людей, сэр, — доверительно сообщил он. — Даже здесь, в монастыре, можно впасть в грех. Во времена старого приора никакого порядка здесь не было. Приор Мортимус приказал мне совершать обход. И ежели случится заметить, что кто-то из монахов бродит по монастырю, все равно с какой целью, я должен незамедлительно ему докладывать. Я так и поступаю, — заявил он с самодовольной улыбкой. — Можете не сомневаться, меня не возьмешь ни испугом, ни посулами.
— Вы, конечно, помните ночь, когда был убит эмиссар Синглтон. Может, вы заметили что-нибудь странное? Например, признаки того, что в монастырь пробрался посторонний?
Багги покачал головой.
— Нет, сэр. В ту ночь я сам совершал обход и могу клясться, что между половиной четвертого и половиной пятого все было в точности как обычно. Я проверил дверь, ведущую в кухонный коридор, и она была заперта. Что до эмиссара, то он мне встретился собственной персоной, — важно добавил привратник.
— Да, я слышал об этом. И где же вы его увидели?
— Я как раз проверял двери братского корпуса, когда заметил — кто-то идет. Понятное дело, я его окликнул. Это был эмиссар Синглтон, полностью одетый, словно он и не ложился.
— Что же заставило его подняться в такой глухой ночной час?
— Он сказал, сэр, что у него назначена встреча. — Багги вновь самодовольно улыбнулся, явно наслаждаясь оказанным ему вниманием. — А еще он вот что сказал: мол, если увидишь кого из братьев и тот скажет, что идет на встречу с эмиссаром, пропусти его, не задерживая.
— Значит, он собирался тайно переговорить с кем-то из монахов?
— Похоже, что так, сэр, похоже, что так. И столкнулись-то мы с господином Синглтоном совсем близко от двери в кухню. Буквально в нескольких шагах.
— А сколько было времени, вы не запомнили?
— Наверное, около четверти пятого. Я почти закончил свой обход.
Я указал глазами на огромное здание за спиной Багги.
— Церковь запирается на ночь?
— Нет, сэр, никогда. Но я по обыкновению обошел вокруг церкви, и все было спокойно. В половине пятого я вернулся в свою сторожку. Приор Мортимус дал мне маленькие часы, — добавил он с гордостью, — и потому я всегда точно знаю, сколько времени. Я оставил у ворот Дэвида, а сам завалился в постель. Только спать мне пришлось недолго. В пять часов поднялась суматоха.
— Итак, эмиссар Синглтон собирался встретиться с кем-то из монахов. Создается впечатление, что именно этот монах — виновник свершившегося злодеяния.
— Никого из посторонних той ночью в монастыре не было, — заявил Багги после минутного раздумья. — Вот все, что я могу сказать. Украдкой пробраться в монастырь невозможно.
— Не стал бы утверждать это столь категорично, — возразил я. — Но все же присутствие посторонних в монастыре той ночью маловероятно. Благодарю вас, господин Багги, вы очень помогли мне.
Я повернулся и двинулся прочь, а привратник и его помощник вновь налегли на лопаты.
Теперь я направил свои стопы к зеленой двери, за которой располагалось монастырское казначейство. Войдя без стука, я очутился в комнате, обстановка которой была мне привычна с молодых лет: вдоль беленых стен тянулись полки, заставленные бухгалтерскими книгами, повсюду теснились письменные столы, заваленные документами и счетами. За столами сидели два монаха, погруженные в работу. Один из них, пожилой, красноглазый, считал деньги. Другой, молодой, бородатый, нахмурившись, листал учетную книгу. В нем я узнал того самого злополучного юнца, что прошлым вечером проигрался в карты. У дальней стены стоял сундук, запертый навесным замком впечатляющих размеров; вне всякого сомнения, именно там и находилась монастырская казна.
При моем появлении оба монаха вскочили на ноги.
— Доброе утро, — приветствовал я их. Вместе со словами изо рта у меня вырвалось облачко пара — комната не отапливалась. — Я хотел бы увидеть брата Эдвига.
Молодой монах указал глазами на одну из дверей.
— Брат Эдвиг сейчас беседует с аббатом…
— Они там? Я присоединюсь к ним, — заявил я и, не обращая внимания на протестующие жесты обоих монахов, подошел к двери.
Распахнув ее, я оказался на лестнице. Она вела на небольшую площадку с окном, из которого открывался вид на заснеженный двор. Там же находилась дверь, из-за которой раздавались голоса. Я замер, затаив дыхание, однако не смог разобрать ни слова. Оставалось лишь открыть дверь и войти.
Теперь я прекрасно слышал раздраженный голос аббата:
— Мы должны запросить больше. Нам не пристало отдавать такой изрядный кусок меньше чем за три сотни.
— Господин аббат, д-деньги н-нам нужны сейчас. Если он г-готов выложить за землю наличные, нельзя упускать т-такой случай!
Несмотря на заикание, в голосе казначея слышались металлические нотки. Тут аббат обернулся и, завидев меня, пришел в откровенное замешательство:
— О, господин Шардлейк…
— Сэр, мы с-сейчас обсуждаем п-проблемы, не имеющие никакого отношения к интересующему вас д-делу, — выпалил казначей, вспыхнув от досады.
— Боюсь, сейчас в вашем монастыре нет проблем, не имеющих отношения к интересующему меня делу, — хладнокровно возразил я. — Если я всякий раз буду стучать и ждать разрешения войти, это вряд ли пойдет на пользу расследованию, которым я занят в настоящее время.
Брат Эдвиг, сделав отчаянное усилие, подавил приступ злобы. Передо мной вновь стояло живое воплощение любезности и исполнительности.
— Да, сэр, вы п-правы, — пробормотал он, взмахнув пухлыми руками. — Прошу п-простить мне мою неучтивость. Мы с отцом аббатом об-бсуждали ф-фи-нансовые дела. Нам необходимо продать некоторые земли, дабы изыскать с-средства на ремонт церкви. В-вы сами понимаете, это никак не с-связано…
Лицо его вновь залила краска, и он замолчал, не в силах подобрать подходящие слова.
— Это никак не связано с печальным событием, приведшим вас в наш монастырь, — пришел к нему на помощь аббат, полностью взявший себя в руки.
— Брат казначей, я полагаю, что именно этот вопрос может иметь самое непосредственное отношение к упомянутому вами печальному событию, — заявил я, опускаясь на стул у письменного стола с множеством ящиков. Помимо этого стола, нескольких стульев и полок, уставленных бухгалтерскими книгами, в комнате более не было никакой мебели. — Я был бы вам признателен, если бы вы пролили свет на некоторые факты.
Читать бесплатно другие книги:
