Без очереди. Сцены советской жизни в рассказах современных писателей Улицкая Людмила
– А целоваться как? – пошутила Эльвира. – После чеснока-то?
– Отставить поцелуи, – ответил подполковник.
После признания подполковника в слабости к чесноку вопрос Эльвиры казался ему бестактным. Получалось, что жизнь его проходит без поцелуев.
Когда мы приехали в Ялту во второй раз, Эльвира велела всем сесть на скамейки возле поликлиники и отправилась разговаривать с врачами. Я любовался ее маршевым шагом. Именно так, шлепая сандалиями, она подходила по утрам к знамени на флагштоке и поднимала его под скрип ржавой проволоки.
Вскоре Эльвира вышла и тем же шагом направилась к нашим скамейкам. Строго посмотрев на нас, сказала:
– Я так и знала, что у кого-то обнаружатся глисты.
Все молча смотрели на Эльвиру.
– У кого? – спросил Владислав, которому терять было нечего.
Эльвира бросила еще один строгий взгляд.
– У меня.
Бедная Эльвира.
Мы молча тряслись от смеха, но девушка напомнила нам, что легких путей никто не обещал.
– Это всё из-за меня, – вздохнул Владислав. – Перед полетом у тебя не было глистов.
Все согласились, что – да, перед полетом не было, а после полета были: это ли не загадка? И кого же могла теперь винить Эльвира – “Аэрофлот”? Владислава?
Она пожала плечами:
– В чем-то все мы здесь недоработали.
Распорядившись ждать ее, Эльвира снова направилась в поликлинику. Ее не было довольно долго. Мы опять сидели на скамейках и смотрели, как гора Ай-Петри постепенно скрывалась в облаке.
Когда в дверях поликлиники показалась Эльвира, в руке ее была небольшая коробка. Она приближалась к нам танцевальным шагом, потряхивая коробкой на манер джазовой мараки. Наша коллега не отстранялась от работы при условии ежедневного приема таблеток. Именно они отбивали внутри коробки победный ритм.
Как нам рассказала на обратном пути Эльвира, она дошла до главврача поликлиники. Сообщив ему, что является комсомолкой и старшей пионервожатой, Эльвира, по ее словам, потребовала выдать ей санитарную книжку.
– Жизнь так устроена, милая, – задумчиво сказал глав- врач, – что глисты посещают и членов ВЛКСМ, и даже старших пионервожатых. В данном случае их, вероятно, привлек ваш идейный уровень.
– Так, – выдохнула Эльвира. – И где же выход?
– Выход в таких случаях один. – Подмигнув, врач протянул ей коробку с таблетками. – Будем надеяться, что в течение недели ваши гости им воспользуются.
Всю неделю Эльвира и в самом деле не расставалась с коробкой. И хотя о результатах она благоразумно не докладывала, в ее победе никто не сомневался. Впрочем, на этой неделе хватало событий и без Эльвиры.
В одну из ночей девочки договорились мазать мальчиков зубной пастой. Часов около двух ночи, с тюбиками наперевес, они пробрались в соседнюю палату и беззвучно взялись за дело. Большого времени это не потребовало, но в последний момент кто-то из них зацепил стоявшую в углу металлическую вешалку. Покачнувшись, вешалка упала на кровать пионера Крючкова. Не просыпаясь, Крючков встал, поднял вешалку и опустил ее на голову пионерки Пивнык.
Прибежавшие на грохот вожатые включили свет. На кроватях пестрым индейским племенем сидели мальчики. На полу лежала злосчастная вешалка. Рядом с вешалкой, вся в крови, сидела Пивнык.
Потом приехала скорая и забрала Пивнык в травмпункт. Проглотив порцию таблеток, с ней поехала Эльвира. Часа через два они вернулись. Голова Пивнык была обмотана бинтом. На повязке темнело пятно проступившего йода.
Утреннюю линейку начали без поднятия флага. Подполковник сказал, что в присутствии таких пионеров ему стыдно поднимать советский флаг. Его слова сопровождались загадочным окончанием “мля”. Помолчав, он кивнул Эльвире, чтобы та продолжала: самому ему слов не хватало.
Эльвира велела Крючкову выйти из строя. Крючков, как и положено злодею, вразвалку подошел к пионервожатой. Он стоял, опустив одно плечо, и смотрел на окружавшие площадку кипарисы. Я видел их всех, как на старой фотографии – скособоченного Крючкова, Эльвиру, подполковника и раненую Пивнык.
– Ты знаешь, что сказали врачи? – спросила Эльвира у Крючкова.
– Знаю.
С гор тянуло прохладой. Верхушки кипарисов раскачивались, но взгляд Крючкова оставался неподвижен.
– И что же? – поинтересовалась Эльвира, выигрывая время.
– Если бы имелись мозги, было бы сотрясение мозга.
Подполковник неожиданно захохотал. Когда улыбка сошла с его лица, он снова посуровел и отдал приказ поднимать флаг. Эльвира сделала знак горнисту и взялась за проволоку.
Блеснув очками, горнист глубоко вдохнул. Мальчиш-Плохиш: толстый, веснушчатый, с вечно потным носом. Когда набранный им воздух направился в узкий мундштук инструмента, флаг стал медленно подниматься. Рывками, скрежеща. Такой же скрежет несся из горна. Флаг дошел уже до нужной точки, а горн все еще продолжал звучать.
– Отставить! – крикнул подполковник.
Горн смолк.
– Просто я хотел доиграть музыкальную фразу, – сказал горнист. – Там как раз было крещендо.
Подполковник смотрел на горниста, произнося что-то одними губами. Крещендо, мля… Подполковники таких не любят.
Наше крещендо прозвучало в конце лагерной смены. К то- му времени мы уже представляли, что и когда нужно делать, и это вело к всеобщему взаимопониманию. В нашем распоряжении, кроме того, были сказочная крымская погода и нехитрые вожатские радости после отбоя.
В одну из таких ночей мы отмечали на берегу день рождения Эльвиры. Луна, не ахти какая в небе, на морских волнах казалась безразмерной. С количеством выпитого усиливалась и ее яркость. То тут, то там над стаканами зависали бутылки “Бастардо”, “Муската красного камня” и “Черного доктора”. Это были не вина и не ликеры – что-то особенное. Может быть, амброзия, густо стекавшая по стенкам стаканов.
Прибой неутомимо доставлял пену, и она, разрываясь в клочья, катилась в глубь темного пляжа. Мы сидели на принесенных одеялах, прислонясь ко все еще теплым камням. Сначала – в русле лагерных традиций – был проведен конкурс стихотворений в честь именинницы. Чтение происходило на высоком валуне. Стихотворений оказалось немного, и на том же камне решили провести конкурс на самый длинный поцелуй с Эльвирой. Победил плаврук. Принимая поздравления, он объяснял, что в данном случае сыграли свою роль его занятия подводным плаванием.
Эти поцелуи неожиданно разволновали медсестру. Ни слова не говоря, она вернула победителя на камень и припала к нему губами. Тот, однако же, заявил, что не может целоваться с женщиной в белом халате. Женщина халат сняла. Тогда ему стало казаться, что от нее пахнет камфорным маслом. Медработник заявила, что плаврук просто капризничает, но с камня его не отпустила. Кто-то снизу, по ее просьбе, подал ей стакан вина. Пока сестра тянулась за стаканом, плаврук спрыгнул вниз и скрылся в темноте. Оставшись на камне одна, она напоминала копенгагенскую Русалку.
Мимо проходила вожатая с задумчивым именем Росица.
– Вы заметили, Росица, как он чудовищно холоден, – сказала ей с камня медсестра. – Боюсь, я не в его вкусе.
– Зато вы – женщина в белом, – ответила Росица.
– Да что толку? Что толку, Росица, если у него другие приоритеты?
Спустя примерно час у самой кромки воды плаврук был обнаружен лежащим в обнимку с Эльвирой. Медсестра, которая к тому времени уже спустилась с камня, подошла к ним вплотную.
– Хочу только напомнить, что завтра утром поход на Аю-Даг, – произнесла она с горечью.
Плаврук обернулся.
– У меня, это самое, есть одна просьба… – он долго собирался с мыслями. – Уйди из моей жизни навсегда.
Потом все пошли купаться.
Наутро я проснулся одетым. У моего изголовья сидела пионерка Настя с открытой бутылкой минералки. В течение вот уже двух часов она, оказывается, наполняла мою чашку водой.
– Вы вернулись вчера очень усталым, – сказала Настя. – И очень хотели пить… Это уже третья бутылка. Только больше я вам воды не дам.
– Почему? – спросил я.
– Просто перед походом много пить не положено. Вы, надеюсь, не забыли, что сегодня мы идем на Аю-Даг?
Я молча смотрел на Настю.
– Неужели забыли? “Аю-Даг” – по-татарски “Медведь- Гора”. Это вы, я надеюсь, помните?
Настя кратко рассказала мне историю о том, как огромный медведь припал к воде, потому что хотел напиться. А потом окаменел.
– Окаменел?
Настя кивнула.
– Если я не допью эту бутылку, тоже окаменею.
Вздохнув, Настя снова наполнила чашку водой. Я пил не отрываясь, и пузырьки газа приятно щекотали в носу.
В дверях возник плаврук. Попросив Настю выйти, он сообщил мне, что вот уже час, как мы должны быть в походе. Начальник лагеря интересовался, отчего мы всё еще здесь.
– А где остальные? – спросил я.
– Остальным плохо. – Показав рукой в сторону пляжа, плаврук добавил: – Некоторые даже не смогли вернуться.
Он достал фляжку с коньяком и заставил меня сделать несколько глотков.
– А нельзя ли… – Я сделал еще один глоток. – Нельзя ли Аю-Даг на сегодня отменить?
Пряча фляжку в карман, плаврук покачал головой:
– Поход есть поход.
На выходе из лагеря нас ждали два отряда. Именно им предстояло сегодня идти на Аю-Даг. До горы было километра два, и этот путь оказался нетруден. Пионерские песни и речовки сопровождало тремоло цикад. Гармония звуков рождалась сама собой, без нашего с плавруком вмешательства. Я шел и думал, что многие вещи являются на свет собственным усилием, и это ведь только кажется, что ими кто-то управляет. Сами решили и сами поют – и дети, и цикады. При таком повороте мысли наличие в мире начальства – начальства вообще – мне стало казаться избыточным. Я молча дрейфовал в сторону анархии.
У подножия горы все изменилось. Восхождение началось с задней и самой крутой части медведя. Там не было никаких деревьев – только трава и кустарник. Под раскалившимся уже солнцем мы, рассудку вопреки, пробивались к вершине. Зачем мы пошли именно там? Я слышал, что это обычный путь восхождения, но мне в это верилось слабо. Может, он где-то и был, обычный, но не здесь.
Мы быстро потеряли тропу – и теперь, покрываясь царапинами, продирались сквозь заросли кизила. Цеплялись за траву и ветки, но они выскальзывали из рук или обрывались. Мы тоже скользили. Я утешал себя тем, что это был особый путь. Что, может быть, смысл его как раз в этой особости и заключался. Что было за него наградой? Так ведь сразу и не скажешь, думалось, но все мы, съехавшиеся из разных концов Союза, для чего-то же продолжаем это необычное восхождение.
Первым не выдержал Масенас, мальчик из Вильнюса. Он почувствовал себя плохо, и его вырвало. Сказал, что не может идти дальше. Желая его подбодрить, я признался, что тоже себя плохо чувствую, но иду.
– Зачем? – тихо спросил Масенас.
Подумав, я ответил:
– Без этого не будет интересных воспоминаний.
Масенас кивнул. Я взял его рюкзак, и мы поползли дальше.
Потом стало плохо кому-то с Урала и Дальнего Востока. На подступах к вершине мы с плавруком несли по три рюкзака каждый. Силы мои были уже на исходе, но тут подъем потерял в крутизне, и вскоре мы вошли в лес.
– Привал, – сказал плаврук.
Я тоже хотел сказать: “Привал”, но с пересохших губ не слетело ни звука.
Приступив к завтраку, все разворачивали бутерброды. Для меня была ужасна сама мысль о еде. Я лежал на траве, забросив руки за голову. Смотрел на сплетенные ветви акаций. Там, вверху, дул сильный ветер, ветви то сходились, то расходились, и где-то в самой их гуще барахталось пойманное солнце.
Благословенна юность, потому что (думаю я сейчас) ее возможности безграничны. Через час с небольшим все чувствовали себя отдохнувшими и готовыми к спуску. Теперь наш путь шел по пологому склону. С крупа медведя мы должны были плавно спуститься на его голову. Возглавлял шествие плаврук, а я его замыкал, следя за тем, чтобы никто не отстал.
Как и положено, все случилось примерно посредине, на точке, от нас с плавруком равноудаленной. На дорогу вышел горный козел – они здесь почти ручные. Девочки стали кормить его остатками бутербродов, и животное ело бутерброды с удовольствием. Потом подошел, да, Крючков и ткнул в морду козла веткой.
Козел рассвирепел. Видя такой поворот событий, Крючков решил не искушать судьбу и взлетел на ближайшую акацию. Как это часто бывает с натурами озлобленными, козел не стал преследовать своего обидчика и обрушился на доступную цель. В конце концов, было бы как-то странно ждать от козла подробных разбирательств. Он догнал кормившую его пионерку Лизу, поднял ее на рога и отшвырнул на несколько метров.
Галстук. Давая впоследствии объяснения, Крючков напирал на красный галстук, доказывая, что поступок козла был вызван мыслями о корриде. Конечно, как и все пионеры лагеря, Лиза носила красный галстук. Но никого (включая козла) это не могло ввести в заблуждение. Единственной и исключительной причиной случившегося был сам Крючков.
Мы с плавруком уже бежали на крики, а козел все еще трепал слетевшую Лизину кеду. Не выпуская ее из зубов, он скрылся в чаще. Места драмы мы с плавруком достигли одновременно. Заплаканная Лиза показывала, где скрылся козел. Она росла в небогатой семье, где не было принято разбрасываться кедами. Следуя Лизиному жесту, я нырнул в кусты, но козла так и не увидел. Зато нашел кеду.
Все это могло бы показаться розыгрышем – если бы не окровавленные Лизины ноги. На них – пониже ягодиц – зияли две круглые раны. Идти самостоятельно Лиза не могла. Я посадил было девочку на плечи, но сидеть на плечах ей мешали раны. После нескольких попыток мы нашли единственно возможное положение: Лиза держалась за мою шею, а ногами обхватывала поясницу. Сзади я поддерживал ее сцепленными в замок руками.
Отправив двух человек за скорой, мы медленно двинулись вниз. Раненую мы с плавруком несли по очереди, и не было в моей жизни более изнурительного спуска. Оставалась надежда, что в какой-то момент появится скорая помощь, но дорога, по которой мы шли, была слишком узкой. Лизу нам пришлось нести до самого подножия горы, где нас ждала скорая. Девочку отвезли в больницу и наложили на раны швы.
Передавая ее врачам, рук я уже не чувствовал, а белая моя футболка стала алой. Сняв, я положил ее в рюкзак. Когда мы добрались до лагеря, я бросился на кровать не снимая брюк. Смутно помню, как кто-то будил меня на ужин, потом на завтрак, но я все не мог проснуться. Так я проспал почти сутки.
Иногда мне кажется, что я все еще сплю, а эти удивительные события только снятся. Эти и другие, еще более удивительные. Снится, как медленно и незалежно отъехала от нас Украина, увозя с собой Диканьку, Миргород и могилы дорогих мне людей. В земной коре обнаружились глубокие трещины, в которые обрушилось очень многое. Я поймал себя на мысли, что из Киева в Симферополь сейчас меня не смог бы отправить даже Артур. Тут и до Киева не очень-то долетишь. Потому что, по словам забытой песенки, не летят туда сегодня самолеты. Хочется верить, что эти трудности – временные.
Шамиль Идиатуллин
Стране нужна бумага
6:55. Будильник
В дверь позвонили, как только Галина Николаевна завела тесто на оладушки. Телеграмма, что ли, подумала она с некоторым беспокойством и крикнула:
– Инна, открой!
– Мам, я в туалете, сама открой!
Галина Николаевна сообразила, что будильник у дочери трещал, как обычно, пятнадцать минут с коротенькими перерывами – значит, просыпалась, переставляла минуты на три и вновь зарывалась под одеяло – а умолк совсем недавно, стало быть, Инна нырнула в утренний моцион, и это всерьез и надолго. Галина Николаевна вздохнула, вытерла руки и пошла открывать.
Звонил не почтальон, конечно, какой почтальон в такую рань, и не соседка Надя с ритуальным запросом соли, лаврушки или мясорубки – Надя умела озадачивать, – а больше никаких вариантов Галине Николаевне по дороге к двери не придумалось, добавим это к списку преимуществ малогабаритной квартиры: по пути испугаться не успеваешь, это, значит, к “мыть полы несложно” и “до туалета бежать недолго”, хотя толку-то, если дочь его занимает по полдня.
За дверью стоял мальчик – небольшой и очень расхлюстанный. Коричневое пальто в крупную клетку перекошено и топорщится, из-под ворота в художественном разнообразии рвутся фрагменты шарфа, воротника и пионерского галстука, форменные штаны сто лет не глажены, полусапожки сношены до белесых полос и полурасстегнуты, лохматая кроличья шапка с завязанными на затылке ушами скрывает пол-лица. Класс пятый примерно.
– Здрасьте, мы макулатуру собираем, у вас газет нету? – сипло спросил мальчик, не отвлекаясь от сковыривания заусенца на указательном пальце.
Пятый “В”. И руки все в цыпках, хотя ногти, как ни странно, подстриженные и сравнительно чистые.
– Ибрагимов, ты чего с утра по квартирам трезвонишь? – прошипела Галина Николаевна. – Люди на работу собираются вообще-то.
– Ой, – сказал Ибрагимов, отступив на шаг, задрал шапку, словно рыцарское забрало, она тут же съехала, он опять задрал ее и придержал, всматриваясь. – Здрасьте, Галин Николавна. Так макулатура же. Стране нужна бумага, сами говорили.
– Не наглей, пожалуйста, Ибрагимов. Я не говорила в семь утра…
– Во, у вас газеты там, можно взять?
Ибрагимов ткнул кровящим заусенцем Галине Николаевне за спину. Она, с трудом удержавшись от того, чтобы отлаять наглеца, сказала:
– Нет, нельзя.
Ибрагимов открыл рот, закрыл, моргнул и пошел к квартире Костюков. Галина Николаевна, только решившая завести его за шкирку в прихожую и быстренько привести в порядок маникюрными ножницами, всполошилась:
– Ты куда?
Ибрагимов пожал плечами и потянулся к звонку.
– Не вздумай. Там ребенок маленький, разбудишь.
– А, – сказал Ибрагимов и с грохотом ссыпался по лестнице.
– Не трезвонь!.. – крикнула Галина Николаевна вслед, вздохнула и вернулась в прихожую.
– Кто был? – поинтересовалась Инна, завершая оформление бывшей роскошной косы, беспощадно обрезанной по осени в куцый хвост.
– Да Ибрагимов наш из пятого, представляешь? Обалдел совсем, макулатуру ему. Еще бы в пять утра вломился.
– Так отдала бы, мне тащить меньше, – сказала Инна, кивая на аккуратно увязанную с вечера пачку газет.
– Вот еще. Он, значит, рекордсмен, а ты без макулатуры явишься.
Инна пожала плечами.
– Разница-то, кто. Мы же за школу, так? Школа макулатуру получит, вот и ладно.
– И все ее принесут, только дочь завуча не удосужится.
– О-о. Это, конечно, позор на весь город. В газетах напишут.
– Кабы ты их читала еще, – заметила Галина Николаевна. – Дискотеки одни на уме… Так. Ты накрасилась, что ли?
– О господи, – сказала Инна и ушла в свою комнату.
– Не вздумай накрашенной заявиться! – крикнула Галина Николаевна вслед. – Еще и моей косметикой, да? Ее сперва заслужить надо, и не танцульками, она польская, между прочим, мне ее коллеги от всего района…
Она резко замолчала, пытаясь сообразить, откуда в ее голове взялась фраза: “Танцуешь с бездельниками, вместо того чтобы заниматься. Куда ты катишься, Галина? На панель?” Еще там было что-то про помаду. Фраза взялась явно из юности, но ни мама, ни кто-либо еще такого не говорили, в этом Галина Николаевна была уверена.
Так и не вспомнив, она вернулась на кухню, взялась было за оладьи, но тут же отставила тазик с тестом и вышла в коридор. Так и есть: Инна уже обулась и теперь вдевалась в пальто. Глаза и губы у нее впрямь были подведены. Чуть-чуть.
– Инн, а как же завтрак? – растерянно спросила Галина Николаевна.
– Я не хочу, спасибо, – ответила Инна, закинула на плечо сумку и вышла.
– Я же оладушки, ты же любишь, – тихо сказала Галина Николаевна вслед.
Она потопталась на месте, посмотрела на увязанную пачку газет, вздохнула и пошла убирать тесто. Авось до вечера не пропадет.
7:25. Утренняя почта
Пропавшая к первому этажу надежда вдруг оправдалась: жутковатенькая бабка с кислым запахом изо рта, открывшая дверь в квартиру с тоже ничего себе так запашком, оказалась вообще не вредной, орать не стала, обозвала хорошим мальчиком и тимуровцем, позволила забрать две неровных стопки газет, журналов и брошюр из угла прихожей, нашла веревочку, чтоб перевязать, дала попить, а еще сунула два мятных пряника, твердоватых, но симпатичных.
В следующий раз надо сразу идти с первого, а не с девятого этажа.
Журналы были ерундовыми, без рассказов, фоток и картинок, и мелкими, перевязывать неудобно: “Блокнот агитатора”, решения каких-то древних, двадцать третьего и двадцать четвертого еще, съездов, ну и всяких пленумов, – их бабка посоветоваа сверху и снизу проложить газетками, чтобы какой-нибудь дурак не докопался, Ибрагимов не понял, но спорить не стал.
Зато теперь у Ибрагимова был обменный фонд. Довольно солидный: пачка газет на три кило, а “Блокнотов агитатора” – на четыре с лишним, он взвесил добычу прихваченным дома безменом, едва выскочил из подъезда.
Вот теперь начиналась настоящая охота.
Ибрагимов заорал, как Виннету, сын Инчу-Чуна, и быстренько, пока из окон за такое не прилетело, поскрипел к школе мимо дорожек по неглубоким сугробам – так короче и прикольнее. Дорожки были коричневыми от песка, а сугробы – голубыми в искорку.
Школа была еще черно-синей вокруг ярко-желтых прямоугольничков окон, но по кромкам тоже искрила и блестела. Прямо из-за ее крыши всходило солнце.
7:45. От всей души
Солнце и мороз ярились, как у Пушкина, обещая день чудесный. По пути на работу Галина Николаевна успокоилась и почти даже развеселилась, на секундочку остановившись понаблюдать за тем, как банда воробьев нагло уворовала корку у туповатого голубя. А ведь нельзя на работе и даже на подходах к ней веселиться, давно установлено.
Скандал кипел метрах в двадцати от ворот школы. Заводилой выступала, вот уж от кого не ожидалось, Наташа, юная географичка, только из педа. Она костерила кого-то явно некрупного, судя по тому, что умудрялась заслонять его своей изящной до изумления фигуркой, время от времени гневно простирая длань в кожаной перчатке в сторону школы, пронзительно голубого неба и понурой второклашки с саночками. Компания акселератов из десятого “А”, посмеиваясь, любовалась происходящим с безопасного расстояния.
– Здравствуйте, Наталья Викторовна, – сказала Галина Николаевна, подходя. – Что здесь, собственно… Так. Опять ты, Ибрагимов?
Ибрагимов стоял, как пионер-герой со стенда на втором этаже школы: глядя в снег, но с прямой спиной, расставив ноги и держа, будто на коромысле, весомые связки газет вместе со сменной обувью, а вдобавок пытаясь не уронить ремень сумки с плеча. Олимпийский Мишка на сумке многозначительно косился в сапоги, по-прежнему полурасстегнутые и нахватавшие с полведра снега каждый. На слова Галины Николаевны Ибрагимов не отреагировал.
– Здравствуйте, Галина Николаевна, – громко сказала Наташа, пылающая праведным гневом. – Полюбуйтесь, пожалуйста: пятиклассник, здоровый лоб, отбирает макулатуру у младших. Не стыдно, а?
– Та-ак, – протянула Галина Николаевна, бросив взгляд на бормочущую что-то второклашку. Потертые санки занимала перевязанная пачка журналов, глядя в небо странно знакомой оранжевой обложкой. В памяти снова, совсем уже невпопад, мелькнула утренняя фраза про танцульки. Галина Николаевна нахмурилась, по-настоящему свирепея, краем глаза зацепила акселератов, которые тут же, пряча лица, рванули к школе, и второклашку. Та всхлипнула и попыталась повторить то, что твердила, погромче. Писк утонул в грохоте Наташиного: “А много ли пионерской чести принесет тебе и твоему классу добытая таким образом победа?” – но Галина Николаевна, кажется, разобрала.
– Наталья Викторовна, секундочку, – велела она.
Дождалась неохотной паузы и уже вполне четко услышала:
– Он не отбирал. Он не отбирал.
– Ты хочешь сказать, он, – Галина Николаевна показала на Ибрагимова, – не отбирал у тебя макулатуру? А кто же тогда?
– Никто, – сказала второклашка. – Он сказал, меняться. Я не поняла. А он сказал, что у него больше, так что мне лучше будет, и весы достал, а потом его ругать начали. А он не отбира-ал.
Второклашка заревела в голос. Наташа растерянно посмотрела на нее, на Галину Николаевну, на Ибрагимова, оценила размеры пачек и спросила дрогнувшим голосом:
– Ибрагимов, ты правда… Просто поменяться хотел? Но зачем?
Ибрагимов смотрел на снег. Второклашка объяснила сквозь рев:
– Он сказал, что фанта-астика.
Наташа поспешно присела рядом с нею и то ли попыталась успокоить, то ли зарыдала вторым голосом. Галина Николаевна вполголоса спросила:
– А чего ты не объяснил-то нормально?
Ибрагимов дернул плечом и поинтересовался, не поднимая головы:
– А меня спросили?
Галина Николаевна повертела в руке свою макулатуру и сухо сказала:
– Ладно, иди уже. Звонок скоро.
8:00. Этот фантастический мир
А я скорее, подумал Ибрагимов самодовольно. Вышло все очень даже нормально: Зинаида Ефимовна, учитывавшая макулатуру, округлила семь с половиной килограмм до восьми и позволила Ибрагимову лично закинуть обе пачки подальше от края горы, наваленной во внутреннем дворике школы под древними кумачовыми лозунгами “Миллион – Родине!”, “Отходы – в доходы!” и “Решения XXVI съезда КПСС – в жизнь!”. Палочка после римской пятерки почти прилипла к “с”, потому что была пририсована недавно.
Пятый “В” вырвался в лидеры не только среди пятых, но всех классов с четвертого по шестой, и фиг уже с этим седьмым “А”, который, заразу, не догнать. А что еще приятней, Ибрагимов, пока бродил по куче в поисках как бы лучшей точки для прицельного броска куда подальше, сумел выцепить и сунуть под пальто десяток разных журналов. Они холодили пузо даже через рубаху и норовили съехать к земле, так что Ибрагимову пришлось поспешить к школе с видом первоклашки, для которого опоздание на урок страшнее атомной войны.
Он разобрал добычу в укромном углу раздевалки: три номера “Вокруг света”, один “Юный техник” и несколько негодных фиговин вроде “Юного натуралиста”, “Вожатого” и “Моделиста-конструктора”. Ибрагимов задвинул фиговины под лавку, зарубив себе, что надо не забыть вернуть их в кучу, разложил остальные журналы на полу и навис над ними в позе орла, плюющего на царских жандармов с кавказской вершины. Левой рукой он обхватывал вымокший насквозь верх то одного, то другого носка, пробуя не выжать, так согреть, а правой перелистывал страницы, беззвучно подвывая от радости в предвкушении вечерней читки. Прошлогодний “Юный техник” одарил фантастическим рассказом какого-то Шекли, вроде прикольным, а в “Вокруг света” нашлись куски шведского детектива и начало фантастической повести про превращение человека в собаку.
Ибрагимов, не вытерпев, влез в начало, грянул с лавки и спохватился. Он запихнул трофеи в сумку и чесанул к выходу из раздевалки, но с полдороги вернулся и сунул в сумку еще и номера “Моделиста-конструктора”. Олегану можно подарить, он такие штуки любит.
Ибрагимов всмотрелся в часы, отданные батей осенью, – в них надо было всматриваться, потому что стекло разбито, а циферблат выцвел, – ойкнул и рванул в класс. Первым был русский, вела его Элеонора Петровна, шутить с нею было опасно.
8:05. В гостях у сказки
Еще опасней думать, что хлопоты миновали.
– Галина Николаевна, вам телефонограмма, – виновато сказала Танечка, протягивая листок.
Галина Николаевна вздохнула, прочитала телефонограмму и утомленно спросила:
– Александра Митрофановна здесь?
Танечка испуганно кивнула.
– Весело неделя начинается, – сообщила Галина Николаевна и тяжело зашагала в библиотеку.
Александра Митрофановна расставляла возврат по полкам, как обычно бормоча под нос. Галина Николаевна, поздоровавшись, положила телефонограмму перед библиотекаршей. Та, кажется, прочитала трижды, прежде чем вскинуть и без того крупноватые, а сквозь очки – пугающе огромные, почти бесцветные глаза и спросить с детским недоумением:
– “Мой дедушка – памятник” и “Сундучок, в котором что-то стучит” – их-то за что?
– А то вы не знаете, – сказала Галина Николаевна.
Александра Митрофановна поправила очки и вполголоса спросила:
– Он тоже уехал, получается?
Дождалась ответного пожатия плечами и посетовала:
– Медом им там намазано, что ли? А нам страдать.
– В смысле?
– В прямом. Они уехали и довольны. А мы остаемся, фонды изымаем вон, и из кино тоже ведь вырезают. Скоро ни по телевизору, ни в библиотеках нормального ничего…
Она махнула рукой и поспешно замолчала.
Галина Николаевна, подождав, спросила:
– Я правильно понимаю, что все книжки у нас в наличии? Не на руках, надеюсь?
– По-моему… – протянула Александра Митрофановна, подошла к каталожному ящику, некоторое время, не выдвигая его, рассматривала полированную поверхность, чтобы испуганно повторить: – По-моему…
– Так, – сказала Галина Николаевна, слегка теряя терпение.
Александра Митрофановна звучно выдернула ящик, пробежалась пальцами по карточкам, всем мощным торсом развернулась к завучу и прошептала:
– “Сундучок” здесь, “Кыш и я в Крыму” здесь, а “Дедушку”, по-моему, еще в позапрошлом году потеряли.
– Как потеряли, кто потерял? – не поняла Галина Николаевна.
Александра Митрофановна поморгала и так же шепотом пояснила:
– Ребятишки.
– Ибрагимов? – резко уточнила Галина Николаевна, сама не зная почему.
– Какой Ибрагимов? А, нет. Нет-нет, не он. Это же… Я не помню, – поспешно сказала она, явно испугавшись, что проговорится.
Ну и правильно, подумала Галина Николаевна, почти не обидевшись. Лучше не помнить.
Она после паузы осведомилась:
– Другие книги к списанию есть? Вот и хорошо. Актируем списание одним перечнем, я подпишу, надеюсь, нигде ничего не всплывет?
Александра Митрофановна закивала, скрылась в стеллажах, тут же вынырнула с двумя книжками в руках и нерешительно спросила:
– А если всплывет?
– Ну… – протянула Галина Николаевна. – Кто ж его посадит, он же памятник. Составляйте акт.
Она слегка хлопнула по столу, показывая, что обсуждение закончено. Александра Митрофановна, естественно, вздрогнула – удивительно предсказуемое и раздражающее создание все-таки, – метнулась к своему столу, все с тем же проворством выдернула из его глубин стопку растрепанных книжек, водрузила их на стол, кинула Алешковского и Аксенова сверху, уселась на взвизгнувший стул и принялась строчить.
Галина Николаевна несколько секунд разглядывала обложку “Сундучка”, снова щурясь от утренней фразы, но зашла издалека:
– Александра Митрофановна, а вы сами это вот читали? Как вам?
– Ну, сказка… – пробормотала Александра Митрофановна, не отрываясь от писанины. – Детская. Кому как. “Звездный билет” лучше.
Читать бесплатно другие книги:
