Стоянка поезда всего минута Метлицкая Мария
![](/book/70130.jpg)
– Ох ты, боже мой, Мил! Ну как же так, а? – воскликнула Тамара.
– Разбился он на горе, в Австрии. Семь лет назад мы были заядлыми горнолыжниками. И семь лет назад наша жизнь перевернулась. Вся наша жизнь. А жили мы хорошо – свой бизнес, все получилось, хоть и не без проблем. Но так у всех. Нет, богачами мы не были. Хотя с кем и с чем сравнивать… А в целом у нас была непростая, трудовая, нервная, но достойная жизнь. Мы поженились студентами, обычными студентами, из обычных семей. У него семья инженеров, у меня учителей. Мы не бедствовали, но и не шиковали. В общем, жили как все.
А тут все сложилось! И началась новая жизнь: поездки по миру, красивые вещи, хорошие машины. Сын окончил хорошую гимназию, поступил в Висконсинский университет. Начали строить дом по своему собственному проекту. Все рассчитали, где, что и как: комната для мамы, комната для помощницы, конечно, для сына и даже для внуков. Сами сажали цветы и деревья, сами стригли газон. Мы очень любили свой дом, очень холили каждый уголок, каждую веточку, каждый цветочек. Радовались первому яблочку, мелкому, кислому. – Вспоминая, она улыбнулась. – Ну а потом эта беда. В госпитале я молила бога об одном – только бы он остался на этом свете. В любом виде, в любом состоянии, только бы жил! Мне сразу сказали – ходить он не будет. Но с головой и с руками все хорошо. Боже, как я была счастлива! Он будет жить, будет работать, читать, смотреть фильмы, слушать музыку! Он будет рядом, со мной! В те минуты мне казалось, что счастливей меня нет на всем белом свете. Да, собственно, так все и есть: он жив, и он со мной. – Мила помолчала, потом через силу продолжила: – А после начались наши мытарства. Пять операций: Германия, Америка, Израиль. Все без толку, муж так и не встал. Конечно, мы продали дом. Деньги, деньги, везде и повсюду. А бизнес… – Нахмурившись, Мила посмотрела в окно. – А бизнес, как часто бывает, у нас отобрали. Все по классическому сериальному сценарию – отобрал партнер и, самое главное, близкий приятель. Воспользовался моментом и, как говорят, отжал. Большого труда это не стоило. Дом продали, а денег все равно не хватало – операции, реабилитации, доктора, переезды, гостиницы. Все стоило колоссальных, неподъемных денег! Тогда мне снились кошмарные сны – я граблю банк, представляете? Я, законопослушный гражданин, не нарушающий правил дорожного движения, граблю банк! Это из подсознания. Верите, я была к этому почти готова! Только чтобы спасти мужа. А как не хотелось продавать дом! Мы оба чуть не плакали. Это же наше детище, наше гордость! К тому же за городом мужу было легче – нам всем было легче! Почти в любую погоду он спал на террасе, на улице. А наш партнер и близкий приятель… Он все время врал. Врал, что деньги вот-вот будут, что он получил хороший заказ. Да не о чем говорить, сплошное вранье. И он оказался подонком, конченой сволочью.
После продажи дома мы переехали в старую московскую квартиру. Нет, она нормальная, слава богу, еще до всего мы успели там сделать ремонт. Но после дома, простора, леса на участке… Вы понимаете.
– Ничего не понимаю, – растерянно сказала Тамара. – Ты такая… ухоженная, гладкая, ни единой морщинки. Прическа, стрижечка – волосок к волоску! Тряпки – я ж вижу, какие и почем, я же торгашка, разбираюсь! Прислуга, говоришь, помощница – та, для кого рецепт пирожков!
Мила улыбнулась.
– Сейчас оправдаюсь по пунктам. На стрижку я деньги нахожу, да это и недорого – стрижет меня соседка, моя подружка. Лицо гладкое? Это генетика – у моей мамы кожа такая, что молодые завидуют. Одежда? Остатки прежней роскоши. Я люблю классику, а она из моды не выйдет. К тому же вещи брендовые, дорогие, им сносу нет. А про прислугу – как вы ее называете… Так здесь да, удивительно. Нам повезло несказанно – Верочка наша чудесная. Не человек – ангел. Она из Приднестровья, одинокая и бездетная. Работала у нас еще тогда, когда все было прекрасно. А случилась беда, и она нас не бросила. Хотя я ее упрашивала уйти и найти нормальную, хорошо оплачиваемую работу. Я бы дала ей лучшие рекомендации, мои знакомые ее на части рвали – и умница, и не сплетница, и чистюля, и повариха отменная. Словом, находка!
Но она не ушла, вы представляете? «Людмила Александровна, вас не брошу!» Да какая там прислуга – сестра! Член семьи, дорогой человек, без нее бы мы пропали, не справились. Да что там – если бы не Верочка, меня бы уже просто не было! Ни меня, ни моего мужа.
Все удрученно молчали. «Вот тебе и гладкая, модная, благополучная женщина, – подумала Лиза. – Сколько на свете горя! И Томины проблемы не проблемы, а так, ерунда, – кажется, она и сама об этом задумалась А уж мои!»
– Все, девки! По последней! – Тамара разлила по стаканчикам остатки коньяка. – А ты, Мил, героиня! А с виду не скажешь.
Мила махнула рукой.
– Какая там героиня. Вот Боречка мой настоящий герой! Нет, всякое было – и жить не хотел, и умолял отдать его в пансионат. Уговаривал, чтобы я не губила свою жизнь, просто гнал меня из дома, да и нашу Верочку уговаривал уйти. Дурачок! – улыбнулась Мила и утерла слезу. – Глупый ужасно! Не понимает, что жизнь без него… Да какая там жизнь без него? Я по маме скучаю, а уже через день думаю – скорее бы домой, к своему Борьке, обнять его. В общем, девчонки, я очень счастливая, потому что я жить без него не могу.
Резко встав с места, Мила вышла в проход и пошла к туалету.
Лиза и Тамара молчали.
– Вот такие дела, – тихо сказала Тамара. – А я-то думала, важная такая, неприступная, высокомерная. С гонором, короче. А она? Обалдеть, да? А разу не скажешь.
Лиза кивнула.
Мила вернулась умытая, бледная и очень смущенная своими откровениями. Все чувствовали неловкость. Кажется, даже простоватая Тома была смущена.
– Ну а ты, Лизон? – вдруг встрепенулась Тома. – Чё молчишь, а? Все про нас выведала, все разузнала, а сама в кусты?
От возмущения Лиза почти задохнулась:
– Это я выведала? Это я разузнала? Да я хоть один вопрос задала?
Мила расхохоталась:
– Ох, Тома, Тамара! Ну ты, честное словно, даешь!
– А что, не так? – обиделась Тома. – Я чё, не права? Нечестно! Про нас все узнала, а про себя молчок. Прям сплошные секреты!
И, обиженно фыркнув, она отвернулась.
– Да какие там секреты, – примирительно улыбнулась Лиза. – У меня вообще все прозрачно! Заурядная, обыкновенная судьба, таких сотни тысяч! Был студенческий брак, очень друг друга любили, но не срослось. Виноваты сами – молодыми были, неопытными. Родили дочку, Маруську. Дочка удачная, живем с ней вдвоем. Папа умер, когда мне было пятнадцать. Мама живет одна, вернее, со своим мужем. Маруська студентка. Ну что, отчиталась? А то во враги меня записали! А мне и вправду рассказывать нечего… Серая у меня судьба, серая, как мышиная шкурка.
– А в Питер чего? По делам? – не успокаивалась Тамара.
«Вот и ешь чужие пирожки! – усмехнулась Лиза. – Получай!»
– По делам. Наверное, можно и так сказать. Жених там у меня. В смысле, возлюбленный. Замуж зовет. А я все не решаюсь переезжать, жизнь свою резко менять. У меня хорошая работа, мама и дочь. И подруги. Как я без них?
– О себе думай! – хмуро сказала Тамара. – О себе, а не о дочке и о подружках! Замуж зовет. Ни фига себе, а? Тебе сколько? За сорок? Да нет, выглядишь ты хорошо! Но все же за сорок! А тут свободный мужик да еще в загс не против пойти. И ты думаешь? Пьет? Или так, выпивает?
Лиза удивилась:
– Пьет? Да нет, не замечен. – Она улыбнулась. – Он вообще положительный, и даже очень! А насчет думаю… Думаю, да. А как мне не думать? Я же не девочка. И мне есть что терять. – Погрустнев, она отвернулась к окну.
Мила дремала, прислонившись к стеклу.
Задремала и Тома, откинувшись на подголовник и приоткрыв рот. Раздался короткий, но громкий всхрап, и Лиза улыбнулась.
«Следующая станция Бологое. Поезд прибывает через десять минут. Стоянка поезда одна минута», – объявили по радио.
Лиза еще раз оглядела новых приятельниц, и одну и вторую.
Готовясь к остановке, поезд замедлил ход. Словно стоя на краю обрыва, словно готовясь к смертельному прыжку, Лиза выпрямила спину и на секунду прикрыла глаза. А потом решительно вскочила. Резким движением стянув свою сумку, она заторопилась к выходу. У двери оглянулась – Мила и Тома по-прежнему спали.
«Ну и отлично! – подумала Лиза. – Так куда проще».
Дверь открылась автоматически, и она вышла в тамбур.
– Выходите? – не скрывая удивления, спросила симпатичная проводница в кокетливой пилотке. – Вы же до Питера?
– А я вот решила… сойти! Точнее – решилась.
Проводница не ответила – мало ли на свете чудных!
Поездишь – такого насмотришься! А эта вроде с виду нормальная, обычная симпатичная тетка. Ехала в Питер – и на тебе, решила сойти! Придурошная, наверное. Ну да бог с ней.
Поезд плавно и мягко остановился, двери открылись.
Лиза легко сошла на перрон, огляделась. На полукруглом бежевом здании вокзала горели белые буквы – «Бологое».
«Бологое, Бологое, Бологое, это где-то между Ленинградом и Москвой», – улыбнулась она и уверенно направилась к зданию вокзала.
Во-первых, очень хотелось кофе, а во-вторых…
Во-вторых, ей показалось, что жизнь только начинается и все еще впереди. И что-то еще непременно должно случиться…
Очень хотелось в это верить.
Гуся
Вошла, как всегда, на цыпочках, тут же одернула себя: идиотка. Подавила вздох, но не смогла подавить тяжелое презрение к себе. Аккуратно сняла плащ и туфли. Туфли поправила, чтобы рядышком, в линеечку. Глянула в зеркало, поправила и без того гладкую голову – строгий, ровный пробор, волосок к волоску, низкий пучок. Высокий лоб. Челка – занавеска глупости. О господи, какая же чушь! Надела тапки и осторожно пошла по бесконечно длинному, темному коридору.
Дверь в комнату свекрови была приоткрыта – ну как же, не дай бог пропустить что-то, не поучаствовать, не отпустить едкие комментарии, не сделать замечания. Ксения Андреевна сидела в любимом кресле и пила чай. Кресло, огромное, глубокое, с высокой и неудобной спинкой, обитое давно потускневшим и потертым шелком, когда-то было малиновым, а теперь бледно-розовым, было громоздким и занимало полкомнаты. Но завести разговор о том, чтобы его поменять, и в голову не приходило. То есть в голову приходило, но решиться завести разговор было немыслимо.
Гуся вообще никогда не заводила разговор первой – хорошо помнила первый, навсегда запомнившийся урок. Сразу после свадьбы, кажется, дня через три, она, совсем юная – только исполнилось восемнадцать, – к тому же безумно влюбленная, и оттого сверкающая и счастливая улыбка не сходила с лица, – влетела в комнату свекрови без стука.
– Ксения Андреевна! Мы хотим поменять диван! Этот совсем неудобный. Утром не разогнешься – так болит спина! Думаю, надо купить легкий, типа книжки!
Увидев застывшее, холодное лицо свекрови, тут же замолкла.
– Думаешь? – усмехнулась та. – А ты, детка, не думай! В этом доме думаю я. Ты меня поняла? К тому же диван этот, по твоим словам, неудобный, покупал еще Константин Михайлович. И кстати, мой сын на нем спал и не жаловался.
Гуся застыла, как приклеили. Послушно кивнула и еле слышно пробормотала:
– Да, я все поняла, Ксения Андреевна. – И совсем тихо, как школьница, потупив глаза, прошептала: – Я… больше не буду. Простите.
Свекровь усмехнулась:
– И правильно. Больше не надо.
Гуся на дрожащих ногах выползла из ее комнаты – бочком, бочком, по стеночке, как застигнутая на воровстве прислуга. В комнате зарыдала. Ах как упоенно она рыдала, размазывая слезы по бледному, несчастному лицу!
Молодой муж гладил ее по голове и шептал:
– Ну что поделаешь, Ирочка? Человек она сложный, авторитарный. Диктатор! Все по ее, и не дай бог возразить – сразу запишут в смертельные враги. И папа с ней… мучился. И мне непросто. Но она моя мать, Ира, ты понимаешь?
– Я ей не возражала, – всхлипнула Гуся. – Я сразу со всем согласилась, попросила прощения и тут же исчезла.
– Ну и умница, – обрадовался муж. – С ней только так! Я очень тебе сочувствую, милая! Но хозяйка здесь она, извини! Жить с ней сложно, порою невыносимо. Но и оставить ее я не могу. И изменить мы ничего не можем, понимаешь? Мы не можем уйти! Не можем, – с напором повторил он, – по многим причинам. Так что выход один – приспособиться. Приноровиться, не обращать внимания, прощать и не обижаться. Она пожилой и больной человек. Самое главное – не вступать в дискуссии! Это главное, Ира! И если ты это запомнишь, все будет прекрасно.
Но уверенности в голосе мужа Гуся не услышала.
Ничего прекрасного не произошло. Нет, мужа она любила преданно и горячо, хотя и характер у него был не сахар, и человеком он был непростым, но приспособились, прижились. Как все говорили, характер у Гуси был золотой: невредная, покладистая, жалостливая, сочувствующая, доброжелательная, готовая тут же прийти на помощь, поделиться последним рублем, ненавидящая сплетни и скандалы, не вступающая в спор, скромная до смешного. Ей ничего было не надо, она уверенно считала, что у нее все есть. Робкая и деликатная. Тихая книжная девочка, не умеющая за себя постоять. Не научили, мама и папа были такими же.
Гусю любили везде – в школе, где она, круглая отличница, всегда давала списать даже самым отпетым лентяям и двоечникам. В институте, где была старостой, которая никого не заложит, а даже прикроет. На картошке, где она, как начальник бригады (кому, кроме Гусельниковой, можно доверить сложную бухгалтерию?), приписывала часы, понимая, что работать по колено в размытой глине под проливным дождем, к тому же в девять градусов по Цельсию, невыносимо. Она же, Ирка Гусельникова, не дождавшись фельдшера из района (дороги размыты, машины, как всегда, нет), лечила всех заболевших – дочка врачей, она привезла целую сумку лекарств, тщательно собранную любимым папой.
Маленькая, хилая, тоненькая, как веточка, с глазами в пол-лица, остреньким подбородком сердечком, с короткими бровками домиком, тонкой и длинной шейкой, похожая на восьмиклассницу, она никогда не жаловалась и не капризничала. И уж точно не ныла.
Как ни странно, подружились они с Ясей Волковой, самой яркой, самой красивой и самой бойкой в их классе. Яся, дочь известной портнихи, была большой модницей. Яся жила вдвоем с мамой, и их уклад отличался от уклада Гусиной семьи, как небо отличается от земли, а лед от огня.
Впервые попав в этот красивый, хлебосольный и безалаберный дом, Ира Гусельникова обалдела. Ясина мама, красавица и хохмачка, покачивая широкими бедрами, рассказывала такие истории, что Гуся краснела и терялась. Про анекдоты и говорить нечего – Ядвига Стефановна позволяла себе такое! В отдельной квартире было три комнаты – Яськина, Яди (да, да, именно так подруга обращалась к матери!) и швейка – комната, где Ядвига принимала клиентов. Беспорядок царил и властвовал – казалось, этот дом никогда не знал уборки. На кухне все время перекипал кофе, и горький запах подгорелой черной жижи витал по квартире. На столе стояли коробки с конфетами и пирожными – бери не хочу. Холодильник ломился от банок с икрой, деликатесных рыб, колбас, ветчины и сыров. На столе вечные крошки, которые небрежно стряхивались на пол – стол не вытирался. Зачем? Повсюду стояли вазы с цветами, подсохшими или засохшими, и с новыми, свежими, – цветы от клиентов и поклонников Яди.
Поклонников у Яди было море. Веселая, яркая, остроумная, уверенная в себе, ничего ни от кого не ждущая и не требующая, не думающая о замужестве – не дай бог, девочки! Я обожаю свободу! К тому же красавица – синеглазая, темноволосая, чернобровая, с большой, пышной, явно выставленной напоказ грудью, тонкой талией и широкими бедрами, длинноногая, статная – просто Софи Лорен, ей-богу, не хуже!
Смеясь, Яся рассказывала про любовников матери. Звучали фамилии, назывались должности – генерал, актер,космонавт, архитектор, режиссер.
Гуся удивлялась и не очень верила – неужели все это правда? А с чего бы не верить, когда горы цветов, подарков и прочих знаков внимания?
Ее потрясали отношение матери и дочери – те общались как подружки. И Яся, и Ядя могли говорить обо всем, секретов друг от друга не было. Гуся слушала их разговоры и замирала от восторга – так разве бывает?
Нет, подружке она не завидовала, потому что обожала родителей и считала себя очень счастливой. Гусина мама работала рентгенологом в ведомственной военной поликлинике. Папа в больнице, в отделении неврологии. Оба были тихими, скромными до неприличия и зажатыми людьми, старались обходиться малым. Попросить, одолжиться, обратиться за чем-либо было для них настоящей драмой. При этом они были похожи, как брат с сестрой, – думали одинаково, поступали одинаково и даже страдали тоже одинаково. Еще они были похожи на перепуганных и встревоженных птиц под прицелом птицелова – мелкие, худощавые, с испуганным и напряженным выражением лиц.
Чего они опасались? Позже поняла – и мамины, и папины отцы были репрессированы по пятьдесят восьмой. Обоих дедов расстреляли. Страх и испуг навсегда поселились в крови, как бацилла, как вирус – неизлечимый и страшный.
Розенберги, вся мамина большая семья, все девять человек, пропали в Бабьем Яру. Гусельниковы, папины родственники, два брата и дядя, не вернулись с войны. С матерью и младшей сестрой девятилетний папа добрался до Урала. Сестра, заболевшая тифом, там и умерла. Все, что осталось от трехлетней Ирочки Гусельниковой, – низкий холмик мерзлой земли, украшенный еловой веткой, на станции Вязовая. Гусю и назвали в память об умершей маленькой Ирочке.
Репрессии, война и эвакуация были не забыты – о них не говорили, но помнили всегда.
Друзей у Гусельниковых было немного, две пары. Мамина одногруппница Маля Смирнова с мужем Сережей и папин школьный друг Боря Незванов с женой Машенькой. Такие же скромные, негромкие, славные люди, тоже врачи.
Даже с соседями по коммуналке Гусельниковы почти не общались – «доброе утро, спокойной ночи, извините, можно я займу одну конфорку, вам не нужна в данный момент раковина, я могу вымыть посуду?» Не из высокомерия, нет – Гусельниковы и высокомерие! Из скромности и смущения, страха помешать, лишний раз потревожить.
Конечно, соседи считали их чудаками, посмеивались над ними, но втихаря: врачи в квартире большая удача. К тому же Гусельниковы никому не отказывали, не те они люди.
Квартира на Большой Бронной была большой и темноватой, всеми окнами в круглый и гулкий двор. Огромная, в три окна, кухня, длиннющий коридор, увешанный санками, велосипедами, древними, давно прохудившимися корытами и тазами и прочей, давно никому не нужной чепухой. Но почему-то ничего не выбрасывалось. Маленькая Гуся каталась по коридору на трехколесном велосипедике. Жили дружно, несмотря на то что все были разными – по происхождению, образованию, отношению к жизни. Да и в материальном плане жили все одинаково, завидовать нечему. В квартире разместились скромные интеллигенты врачи Гусельниковы, бухгалтер Нина Васильевна, женщина одинокая, очень ухоженная, с гордым нравом и сильным характером, которая пользовалась у жильцов безусловным авторитетом. Художница Нара, Наришка, черноглазая и красивая девушка, скучающая по родине и теплу. Баба Катя, старожил и ворчунья, плаксивая и добрая, страдающая за пьющего и непутевого сына Генку. Парикмахер Галочка, мечтавшая выйти за военного, по словам Нины Васильевны, невеста без места. «Почему без места, – не понимала маленькая Ира. – У Галочки же есть комната». Тихая, молчаливая пенсионерка Вера Павловна, бывший учитель истории, почти незаметная, но никогда не отказывавшая, если надо прийти на помощь. Вредные Прянишниковы: муж мясник и жена продавщица, жадные, вредные сплетники, их не любили. Безнадежно влюбленный в Нину Васильевну тихо пьющий отставник Семенов. Если надо было что-то прибить или повесить – это к нему. И старушка Фадеева, всегда в черном платке и темном платье, похожая на запечную, по словам все той же Нины Васильевны, мышь. Старушка ни с кем не общалась, но и вреда от нее не было. Ходили слухи, что в войну она потеряла троих сыновей.
За год до Гусиного замужества в квартире освободилась крошечная девятиметровая комнатка с маленьким, полуслепым окошком во двор – скончалась тихая старушка Фадеева. Конечно, пошли разговоры, шушуканья и сплетни – кому? Кому достанется это сокровище? И странное дело – довольно быстро и почти без споров все согласились, что комнатушка должна достаться Гусельниковым, в обсуждениях не участвовавших – как можно рассчитывать и претендовать на чужое? Соседи, неожиданно проявив благородство, настаивали: «Комната у вас двенадцать метров, Ирочка взрослая, спит на раскладушке, в ближайшее время наверняка выйдет замуж, и что? Тоже к вам? Ну уж нет, по справедливости вам, и только вам!» Перепуганные и растерянные, Гусельниковы в ужасе переглядывались: «Нет, что вы, что вы! А Прянишниковы? У них же двое детей!» Прянишниковым? Еще чего! – Галька Прянишникова сплетница и скандалистка, а ее Васька грубиян и алкаш, перебьются! В общем, собрали подписи, написали петицию и отправились в ЖЭК.
Через три месяца – как же, рассмотрение вопроса! – старушкина комнатка досталась Гусельниковым. Конечно, все были счастливы, но особенно Гуся: своя собственная комната, кто ожидал?
Раскладушку убрали на антресоли, купили диван, шаткий, тонконогий журнальный столик и три чешские книжные полки – не по блату, а совершенно случайно, просто сказочно повезло. Занималась она на подоконнике, мраморном, широченном, занимавшем полкомнаты.
Соседка Нина Васильевна, рукодельница, женщина с отменным вкусом, пошила на новоселье роскошный шелковый абажур нежно-салатного цвета, а из остатков ткани вышли и занавесочки, короткие, по подоконник, но длиннее не надо. Наришка, чудная, милая, черноглазая, привезла из Еревана прикроватный коврик, яркий и пестрый, украсивший комнату. «Как у меня уютно! – думала счастливая Гуся, засыпая на новом диване. – Как же мне повезло!»
Кстати, через год, когда замужняя Гуся покинула родную квартиру, родители заволновались и принялись убеждать соседей, что по справедливости комнату лучше отдать – как смотреть людям в глаза? Иришка ушла к мужу, да к тому же в отдельную, собственную квартиру! Несправедливо. Пусть уж Прянишниковым, бог с ними… Нина Васильевна и Наринэ устроили тихий, чтобы никто не слышал, скандал:
– Вы сумасшедшие! Кто ж отдает свое? Да и вообще – мало ли что? А вдруг… – Нина Васильевна запнулась. – Вдруг Иришка… вернется? Ну бывает же, что не складывается?
Перепуганные родители переглянулись: как такое возможно, какое вернется? Да и зачем? Она же вышла замуж!
Соседки переглянулись.
Но вскоре дебаты закончились, Гусельниковы смирились и замолчали – только неловкость никуда не делась, особенно когда в коридоре или на кухне встречались с Прянишниковыми. Но потихоньку справились и успокоились.
Идти в медицину Иру не уговаривали – профессия сложная, здесь точно нужно призвание. Врач и учитель – те профессии, в которых без призвания никак! А призвания у Иры не было. Совсем. И потому родители без всяких возражений, спокойно восприняли ее выбор – иняз. К тому же у девочки были явные способности к языкам.
Яся о высшем не думала – еще чего, корпеть пять лет. Она мечтала о работе в Интуристе, с иностранцами. «Найду себе кого-нибудь посимпатичнее и свалю в старушку-Европу! А что, английский я знаю!» Устроиться в Интурист было непросто, но не для Волковых.
Словом, у Яськи были планы на будущее. А когда есть план, то знаешь, как действовать. Будущее Иры Гусельниковой было туманным – переводы, школа, преподавание в вузе? Как выйдет. Бороться за место под солнцем она, дочь своих родителей, не умела и не хотела.
Яся купалась в романах. Влюблялась и разлюбляла так быстро, что Гуся не успевала переживать. Вскоре Яся влюбилась в женатого. Знала об этом только Ира Гусельникова – это был первый случай, когда Яся не поделилась любовной историей с матерью. Еще бы – возлюбленный Яси был мужем очень важной Ядвигиной клиентки.
– Если все вскроется, будет страшный, дикий скандал! – делая огромные глаза, шептала влюбленная Яся.
Но больше пугалась и переживала бедная Гуся. Яся делилась такими подробностями, от которых Гуся покрывалась холодным потом. Ей очень хотелось крикнуть: «Яська! Я тебя умоляю, не надо! Я не могу это вынести!» Но, как всегда, постеснялась. Решила: «Буду терпеть. Раз Яська делится – значит, так надо».
На втором курсе она познакомилась с Юрой. Юрой, Юрочкой, Юрасиком – и тут же безоглядно влюбилась. Юрий Репнин был студентом последнего курса сценарного факультета театрального института. Гений – в этом Гуся не сомневалась, других туда не берут.
– Юноша бледный со взором горящим, – хмыкнула Яся. – Ой, Гусь, мне кажется, он неврастеник.
Гуся так и не поняла почему. Но переспросить, как всегда, не решилась.
Юра и вправду был истонченным и утонченным – словом, истинный аристократ. Бледное лицо, горящие глаза, тонкие, изящные пальцы – дворянские корни чувствовались, читались. Больше ни о чем Гуся не задумывалась – ей было недосуг. Ее полностью захватила любовь.
В том, что ее Юрочка гений, она не сомневалась – весь его вид говорил об этом: отстраненный от всего мирского, с застывшей мукой на красивом тонком лице, он был не похож на всех остальных – другой, недосягаемый и космический. Он поделился с ней, что пишет сценарий – такого в драматургии еще никогда не было. На резонный вопрос о чем он обиделся. Гуся не поняла почему, но больше подобных вопросов решила не задавать – Юре виднее. Наверное, творческим людям нельзя задавать такие вопросы. Этих людей надо просто любить и поддерживать, лелеять и холить, принимать такими, какие они есть – странными, отдаленными, не интересующимися мелким, пустяшным и бытовым. Эти вопросы за них решают другие. И роли быстро распределились: Юра творит, а Ира ему служит и потакает. Во всем.
И все было бы ничего, со всем можно бы было справиться, если бы не одно обстоятельство. Обстоятельство звалось Ксенией Андреевной и проживало в одной с ними квартире. Свекровь, надменная, холодная, с брезгливым выражением все еще красивого, породистого лица, была дамой дворянских кровей – об этом говорила сама фамилия.
Яська, умница Яська, увидев старуху, горько вздохнула:
– Ну ты, Гуся, влипла. Мало тебе Юрика, а тут еще эта! Вали, пока не поздно, – схарчат и не подавятся!
Гуся страшно обиделась. Страшно. Полгода Яське не звонила. И та не звонила – наверняка очередная любовная история. Кстати, окончив курсы при МИДе, Яська работала, как и планировалось, в Интуристе. Говорила, что устает страшно – работать с людьми, да еще с иностранцами! Целый день трещишь на чужом языке, все время что-то молотишь и все с непременной улыбкой, от которой к концу дня сводит скулы, мотаешься на автобусе, размещаешь, устраиваешь, распределяешь – ни одной свободной минуты. Не то что поесть – перекурить некогда. Пару затяжек – и все, на галеры. Но Гуся видела: кокетничает, явно кокетничает. Все ей нравится, и даже очень.
– А что женихи? – осторожно спросила Гуся.
Подруга досадливо хмыкнула:
– Да все при своих самоварах! В одиночестве никто, Гусь, не путешествует. Кажется, я прокололась. Но будем надеяться! – тут же рассмеялась она. – Надеяться, верить и ждать! Ждать свою птицу завтрашнего дня! Может, выберет меня, – погрустнела подруга.
После диплома Гуся оказалась в патентном бюро на должности переводчика. Работы было немного, но приходилось корпеть со словарями – технические переводы дело нелегкое, к тому же малоинтересное. Платили копейки. Радовалась, когда приплывала халтура, – деньги, ура!
Денег всегда не хватало. Юра ничего не зарабатывал. Ни-че-го. «Все еще впереди», – уговаривала себя Гуся, берясь за очередную халтуру. Вскоре повезло – ушла в декрет коллега, и она выпросила еще полставки. Как же она была счастлива! С работы притаскивалась поздно, страшно усталая – дорога неблизкая, по пути магазины, а вечером дом и хозяйство. Но самое страшное – магазины. В очередях перед давкой, напором и наглостью – а без этого никак – бедная Гуся терялась, застывая в полнейшем столбняке. Влезть без очереди, хватануть из рук она не умела.
Смиренно вставала в очередь и, чтобы отвлечься, читала стихи.
Помогало – время бежало быстрее.
Если, не дай бог, Гуся задерживалась, Ксения Андреевна недовольно ей выговаривала:
– Где тебя мотало? Юра голодный, а у меня сахар наверняка взлетел до небес! Ужинать полагается в семь, а не в девять!
– Я стояла за карпом, – оправдывалась Гуся. – Юрочка любит рыбу.
Не передохнув, натягивала фартук и принималась чистить еще шевелящуюся склизкую рыбину. Тошнило. Рыбу она ненавидела, а полуживую просто боялась. Свекровь хлопала дверью: запах жареной рыбы она не переносила, а вот саму рыбу любила – такой парадокс. Муж выползал из кабинета хмурый, усталый и раздраженный. Ужин проходил в полнейшем молчании.
Едва сказав спасибо, Юра быстро уходил к себе. Свекровь напоминала, что тарелки надо протереть лимоном – иначе останется запах.
Чтобы не связываться, Гуся кивала. Как же, с лимоном! Сейчас! Позавчера отстояла за заморскими цитрусами сорок минут, еле дошла до дома – на дворе слякоть, ноги промокли насквозь. Сапоги текли второй год, сколько ни латай, бесполезно.
Нет, с мужем все было прекрасно. Если бы не свекровь… Хотя про «прекрасно» это небольшое – как бы сказать – преувеличение.
Юрина раздражительность в первую очередь распространялась на Гусю. Матери он побаивался, прикрываясь тем, что больную матушку – он называл ее именно так – надо жалеть и оберегать от неприятностей.
Как только заплаканная Гуся пыталась начать разговор, чтобы получить хотя бы крошечную дозу сочувствия, лицо мужа перекашивалось от гримасы страдания:
– Ира, я тебя умоляю! Мне и так сложно! А тут еще ты!
Не «вы», не «она», а именно «ты» – это было самым обидным.
– Ты же знаешь, я не то что не начну – никогда не отвечу. Никогда! – плакала Гуся. – Прости, но твоя мать – натуральный провокатор!
Муж махал руками и умолял замолчать. Сакраментальная фраза «Она моя мать» захлопывала, как дверь сквозняком, любые разговоры на эту тему.
«Твоя, но не моя! – думала Гуся. – И вообще, в чем я провинилась?»
Юрик после таких разговоров убегал и закрывался в своей комнате. Ксения Андреевна громко и демонстративно стонала. По дому витал густой запах капель Вотчала. «Через полчаса начнется приступ, – отмечала про себя Гуся. – Как пить дать начнется. Разве она пропустит повод сделать меня виноватой? Ну и черт с ней, даже не выйду, пусть разбираются сами».
Но все же выходила после того, как вбегал Юрик и, глядя на нее полубезумными глазами, упрекал:
– Как же ты можешь! У матушки «Скорая», а ты тут лежишь!
Вставала и шла в комнату свекрови. А куда денешься?
Лежа на высоко взбитых подушках, с привычным скорбным выражением на лице, Ксения Андреевна изображала страдания.
– Уважаемая, что у вас болит? – настаивал врач «Скорой помощи». – На что жалуетесь?
Мадам надевала презрительную гримасу и тут же выдавала, как из пулемета:
– Вы врач, вот и ставьте диагноз! На что жалуюсь? На сердце! И на все остальное! Я умираю, вы что, не видите?
Со вздохом бедолага принимался делать укол или кардиограмму – с такими лучше не связываться. Манипулятор и старая стерва, здесь все понятно, накатает такую петицию, что вмиг с работы попрут.
Очень быстро все врачи на подстанции стали завсегдатаями в доме Репниных и принялись Гусе сочувствовать.
– Сделал снотворное, спать будет до вечера! – шептал в коридоре знакомый доктор. – А вы, милая… Вам бы тоже поспать. Всю ночь, говорите, устраивала концерты? Бедная вы, бедная! Старуха – вампир. На вас лица нет, девушка! Может, и вам успокоительное?
Старуха и вправду спала до вечера: из-за неплотно закрытой двери – а вдруг матушке что-то понадобится? – разносился богатырский храп бедной старушки.
Сценарии мужа по-прежнему отклоняли. Мерзавцами были объявлены все – и худсовет киностудий, и коллеги. Кругом были завистники и враги. Гуся думала: «Ей-богу, ну разве могут все быть подлецами, мерзавцами и завистниками?»
И, кстати, довольно скоро в творениях дорогого супруга и вовсе разочаровалась. Нет там никакого прорыва и нового слова! Да и вообще, если честно, все довольно банально. Такое она читала и видела сто раз – любовь, измена, производственные конфликты, предательство.
Все правильно, вечные темы, и именно вокруг них вертится мир. Но все же талант – это что-то другое. Гуся задумалась над формулировкой: талант – это то, что отличает банальность от настоящего. Талант цепляет за душу, заставляет сопереживать, гневаться, радоваться, восторгаться.
А здесь было пусто. Гуся жалела мужа. Неудачник, верящий в свою гениальность, – что может быть хуже? Это и есть самое страшное – невозможность себя оценить. В институт его взяли по паре публикаций в журналах – они действительно были неплохи. К тому же пригодились старые старухины связи – их у нее было немало. Но боже мой, пока ты еще молод, можно же что-то поменять, в конце концов найти другую профессию и перестать ненавидеть весь мир. Но разве такое мыслимо произнести вслух? Поняв это, Гуся еще больше стала жалеть мужа.