Любовница Президента Соболева Ульяна

мокрые от слез ресницы, потом чувствую, как он подносит флягу с водой к

моим губам, и жадно бросаюсь на горлышко, но меня держат и не дают

отпить.

– — Уйти от меня ты можешь только голой, только босиком и…, – —

наклонился к моему уху, – — только на тот свет! Или когда я сам тебя

вышвырну на помойку! Поняла?

Кивнула.

– — Скажи: «Я поняла, Петр!»

– — Я поняла, Петр…поняла…поняла…

Рыданием впиваясь во флягу, и он запрокидывает мою голову, чтобы дать

вволю напиться.

Потом поднимает на руки и бережно вносит в машину, укладывает на

переднее сиденье. В машине работает кондиционер, и мне становится

моментально холодно. Меня накрывают мягким одеялом.

– — Прошу тебя, прости меня… я не хотела вот так.

Прости…умоляю....мне страшно…

И в полумраке машины с затемненными окнами мне кажется его лицо и

зловещим, и прекрасным одновременно. Я понимаю, что люблю его и

смертельно боюсь. Понимаю, что он мог и хотел убить меня за то, что я

сделала, и не…убил. Почему? Наверное, ответ крылся в его единственных

словах «Ты сделала мне больно!» Возможно, это самое лучшее, что я

когда— либо услышала от него или еще услышу. Разве можно причинить боль

куску льда…но его признание в этой боли сродни признанию в любви. И

мне тоже больно. Физически, морально, везде. Больно от осознания, что

это далеко не хэппи энд, и от уверенности, что его не будет у нас с ним

никогда.

Как же он пугает меня и притягивает к себе, непреодолимо еще сильнее,

чем раньше. Особенно вот этим жутким взглядом, в котором уже рвет меня

на куски…но что— то сдерживает его, и он гладит меня по голове.

– — Все…я забрал тебя. Ты со мной. Постарайся поспать, пока мы едем.

Его руки обхватывают мои плечи и склоняют меня к себе на колени, так,

чтоб моя голова легла ему на ноги, и я ощутила, как напрягаются его

мышцы, когда он жмет на газ.

– — Я тебя забрал…мою девочку. Только мою…только…мать вашу, мою!

Какой сладкий у него голос, какие сладкие эти слова «мою

девочку»…наверное, ради них я могла пройти босиком по песку еще

чертовую тучу времени. И какая— то часть меня понимает, что это черная

дыра, это же на самом деле конец. Я иду ко дну. Я тону и растворяюсь в

этом жутком человеке. Я растворяюсь в своей больной любви— ненависти и

прощаю ему то, что прощать нельзя. Я рада, что, сбежав от одних палачей,

я попала в руки к более страшному из всех…Но что еще страшнее – — этого

я люблю. И…я действительно не могу без него жить. Но смогу ли я жить с

ним, или это и есть тот самый цейтнот?

Он привез меня в гостиницу на берегу моря. Если нас и сопровождала

охрана, делали они это очень осторожно и незаметно. Потому что у меня

впервые создавалась иллюзия, что мы одни. Оказывается, вот этого самого

ощущения мне ужасно не хватало. Обычного, человеческого уединения.

Привычная роскошь вновь вернулась в мою жизнь. Роскошь и чистота. В

номере он занес меня в ванную и долго мыл…очень осторожно, почти

лаская, почти не касаясь моей обгоревшей кожи мягкой губкой, только

пальцами и мыльной пеной.

Я все равно плакала. Мне кажется, от счастья. Наполненная радостным

облегчением и потерявшая бдительность рядом с ним. Таким нежным, таким

необычайно осторожным. Даже его взгляд казался мне новым.

Страждуще— тоскливо— горящим. Можно подумать, что он сильно соскучился и

не скрывал этого, и я верила. Да, я верила этому взгляду, потому что мне

уже давно больше нечему и некому верить. Потому что вот этот палач – — он

же и мой единственный друг. Мой любовник, брат, отец.

И во мне вдруг возродилась надежда, что между нами нечто большее…что у

нас …у нас, как невероятно и прекрасно это звучит. У нас чувства. Мы

оба, как моральные инвалиды, не знаем, что с ними делать. У нас с

детства атрофия эмоциональной привязанности, и когда она вдруг возникла,

мы решили обрубить ее до мяса и искромсали друг друга.

Сейчас я готова была поверить, что он тоже страдал.

Завернутую в огромное полотенце меня вынесли из ванной и уложили на

ароматные чистые простыни, а затем его шершавые и горячие пальцы втирали

в мою кожу прохладную мазь. Мы оба молчали.

Счастье оказывается не веселое, не тарахтящее и блестящее, оно очень

тихое, трогательно— пугливое и осторожное.

– — Мне обещали, что волдырей не будет.

Тихо сказал, склонившись ко мне и проводя большим пальцем по моей скуле.

Его глаза – — два огромных, кипящих океана с белоснежной пеной белков,

окружающей ярко— синюю радужку.

– — Наверное, я заслужила парочку волдырей.

Усмехнулся и, вдруг наклонившись к моим губам, нежно облизал их одну за

другой, очертил их контур кончиком языка.

– — Я натру тебе совсем другие волдыри, Марина. Обещаю.

И улыбается, так улыбается, будь он проклят, что я забываю, как дышать.

И мне больше не хочется броситься прочь, спрятаться, сбежать от него на

другой конец света. Мне кажется, в его взгляде появилось нечто новое,

совершенно непохожее на все его другие взгляды на меня. Или…или я

просто маленькая идиотка. Скорее всего, последнее, но как же сильно

хочется верить, что между нами что— то изменилось.

– — Ты меня накажешь?

– — Еще как накажу. Я буду наказывать тебя сутками напролет!

Наклонившись еще ниже и погладив мои бедра, он жадно овладел мной. Наказывая, подчиняя, заставляя кричать и выгибаться. Он брал меня так, как умел только он – безжалостно и отчаянно, заставляя ненавидеть себя за отклик тела и в то же время чувствовать себя опустошённо— счастливой. А он вдруг завладел моим

ртом, отдавая наш общий вкус моим губам.

– — Запомни, девочка, ты – — только моя сука. И если ты еще раз

попытаешься сбежать, я сниму с тебя кожу и посажу на цепь во дворе, как

собаку!

Он говорил ласково и вкрадчиво, но по его глазам я видела и четко

понимала – — он не шутит. И это не аллегория.

Глава 5

Секунды, минуты, часы. Длиной в вечность и неизвестность. Я ждала. Это

самое невыносимое – ждать. Нет, именно его я могла ждать бесконечно

долго. Но сейчас я ждала НАС. Будем ли МЫ еще или НАС уже нет?

(с) Ульяна Соболева. Паутина

В Израиле мы пробыли еще несколько дней. Волшебных и совершенно

необыкновенных. Я ожидала, что мы поедем обратно в тот дом, но

Римузин1 с новым водителем вез нас в совершенно другое место. С

кабиной нас разделяла звуконепроницаемая черная перегородка.

Вместительный салон, похожий скорее на комнату, чем на салон авто.

Мини— бар, широкие кресла из черной мягкой кожи, черный ворсистый ковер

на полу и совершенно затонированные стекла.

– — Куда мы едем?

Спросила я, прислонившись к нему всем телом в машине, склонив голову на

плечо и чувствуя, как он напрягся, когда я погладила его запястье

большим пальцем, и отнял руку. Я уже заметила, что его напрягало любое

проявление ласки с моей стороны. Как будто она ему неожиданно неприятна

или даже пугает и отвращает. Но иногда сложно удержаться, особенно когда

тебя сжирают эмоции. А меня рядом с ним раздирало от этих эмоций.

Каким— то непостижимым образом этот человек пробрался в мои мозги и

заразил меня тем самым пресловутым Стокгольмским синдромом. С одной лишь

разницей в том, что это я сама добровольно пришла к нему и продала всю

себя с потрохами.

– — Какая разница. Тебе важно, куда мы на самом деле едем?

Действительно. Какая разница. Для меня это ничего не изменит. В новую

будку для его суки, или в гостиницу, или еще куда— то. Он ясно дал мне

понять, что права голоса мне никто не давал. И все мои выбрыки не

привели ни к чему хорошему. Меня вдруг посетила мысль, что теперь будет

намного хуже, что это будет не его дом, а не знаю, усадьба Синей бороды

или людоедская будка… а что, если меня везут в лес и там…там

закопают живьем. Он ведь говорил, что мое наказание еще даже не

начиналось, что на самом деле он только играется.

– — Помнишь, я говорил тебе, что многие люди пострадали из— за твоих

выходок, Марина?

Судорожно сглотнула и посмотрела ему в глаза. Как же можно одновременно

так восхищаться им, сжиматься от судорог удовольствия от понимания, что

вот этот мужчина касается моего тела, и в тот же момент смертельно его

бояться. «Там, где страх, места нет любви» так, кажется, поется в

знаменитой песне «Агаты Кристи». Оказывается, место этой дурацкой,

непонятной и совершенно абсурдной дрянной любви есть всегда и везде. Она

может быть смешана со страхом, с ненавистью, с болью. Да с чем угодно.

Ростки этого бурьяна прорастают везде, где только можно.

– — Помню.

– — Очень многие. Люди, которых я уважал и ценил.

Не знаю, куда он клонил, но меня пугал его тон и не нравилось, что

машина свернула на проселочную дорогу в сторону леса.

– — Куда мы едем, Петр? – — дрожащим голосом переспросила я.

– — Тебе страшно?

Кивнула и стиснула руки в кулаки.

– — Правильно, так и должно быть. Я очень хотел бы, чтоб тебе было

страшно.

– — Зачем тебе это? – — тихо спросила я. – — Зачем ты постоянно мучаешь

меня?

– — Наверное, потому что мне это доставляет удовольствие? – — совершенно

невозмутимо переспросил он и приоткрыл окно. – — Люблю лесной воздух.

Особенно в хвойном лесу. Когда я был ребенком, я мечтал сходить в

хвойный лес, собрать шишек и сделать из них поделки для своей матери.

– — И…ты их делал?

– — Нет. Тогда нет.

Сказал, как отрезал, и снова посмотрел на меня.

– — Как ты думаешь, зачем мы едем в лес?

Мне становилось все страшнее, а выражение его лица нравилось все меньше.

Казалось, все его черты заострились, а губы нервно подёргиваются. Как

будто он что— то предвкушает. И мне вдруг четко и ясно становится

понятно, что меня здесь ждет нечто ужасное. Скорее всего, мучительная

смерть.

– — Не надо.

Как— то очень жалобно пропищала я, а он рассмеялся. Его явно забавлял мой

искренний ужас. У меня странное ощущение, что в этот раз будет хуже, чем

в пустыне, что там все только начиналось, и теперь он входит во вкус, и

я на втором уровне игры этого сумасшедшего маньяка, в которого меня так

угораздило. Он так профессионально и утонченно подминает меня под себя,

давит ментально, что я понимаю, насколько ничтожны все мои попытки

сопротивляться.

И это тот человек, который берет мое тело, который ласкает меня, который

выдирает из меня бешеное наслаждение, он же смотрит на меня взглядом палача,

и я знаю, что наказание последует непременно. И он к нему готовился.

Тщательно, продуманно. Никто и ничего мне не простил. Все эти дни, когда

был ласков со мной, он не переставал помнить о том, что придумал для

меня новые пытки.

– — Не нервничай, Марина. Рано начала нервничать. Расслабься, отдохни в

дороге. Может, ты хочешь пить? Или достать для тебя шоколадку?

Похоже на вопрос «нет ли у вас последнего желания». И я вдруг понимаю,

что оно есть. И это желание, чтобы он меня поцеловал, прижал к себе.

Успокоил меня теплом своего тела, и я поверила, что это не поездка на

тот свет вместе с самим дьяволом на пару.

– — Хочу…

Ответила несмело.

– — И чего же ты хочешь?

– — Твои губы.

Приподнял одну бровь, затем протянул руку и взял мое лицо за подбородок,

всматриваясь мне в глаза своими страшными, светло— синими глазами. Там

штиль....но обычно затишье всегда бывает перед самым страшным ураганом.

И меня слегка потряхивает от страха.

– — Так возьми их сама, если хочешь.

Взгляд тяжелый из— под широких век. Я подалась вперед и коснулась губами

его губ. Безответно. Он даже не пошевелился. Я обняла своим ртом сначала

верхнюю, затем нижнюю. Провела по ним языком. Айсберг оставался

совершенно равнодушным, и меня заражало его холодом.

И я больше не хочу никуда ехать. Я хочу, чтобы это наказание свершилось

здесь и сейчас. Пусть заставит напряжение лопнуть, а не сводит с ума

ожиданием. Но нет, он ведь смакует мой ужас, он ловит, считывает,

сжирает его с моего лица, и я вижу искорки удовольствия в его глазах и в

спрятанной в чувственном влажном рте улыбке.

У меня в голове мелькает вдруг мысль о его жене. С ней он так же жесток,

с ней он так же играет в эти ужасные психологические игры и мучает

ее…Скорее всего, нет. Скорее всего, с ней он нежный и любящий супруг.

Он заботится о ней, называет ласковыми словами, дарит подарки по