Любовница Президента Соболева Ульяна

праздникам и никогда не вывозит в лес умирающую от ужаса.

Машина останавливается в густоте почти непроходимых хвойных зарослей.

– — Как же ты вся трясешься. Тебе холодно?

Киваю. На самом деле мне очень страшно. Он выходит из машины, подает мне

руку и ведет за собой. Я оглядываюсь на водителя, но он сидит в своей

кабине за своими затонированными стеклами. Если меня будут убивать, он

так там и останется и ни разу не вмешается. Потом они вместе меня тут

закопают.

Я близка к истерике. Мне уже не просто жутко, я в панике и готова

броситься бежать.

– — Перестань подпрыгивать и дергаться. Иди спокойно. Прояви уважение.

– — К кому? К кому мне его проявить?

– — К мертвецам…

Айсберг выводит меня на поляну, и я с ужасом вижу на ней несколько

холмов. Так похожих на могилы. Я торможу, хватаюсь за его руку, трясу

головой. Я не хочу идти дальше, но он хватает меня за плечо и тянет

насильно. Подтаскивает к первому холму.

– — Здесь покоится Гройсман! Да…великий, услужливый и умный Гройсман,

который решил помочь тебе уехать. Который думал, что я настолько глуп,

что не раскрою его идиотскую авантюру с машиной. Думал, что я не знаю,

как он ворует еду у меня из— под носа. Я столько раз прощал его за его

преданность…но не в этот.

Сотрясаясь всем телом, я смотрела на холм и почти плакала от ужаса. Он

подтащил меня ко второй могиле.

– — Здесь покоится с миром начальник охраны. Вон там его помощник. А там

водитель грузовика. И милая Эллен, которая проспала твой побег, а теперь

упокоилась вечным сном.

Потом схватил меня за шиворот, и я почти закричала, а он потащил меня

куда— то в сторону, хрипло шипя у меня над ухом.

– — Все они расплатились за твою выходку, она стоила им жизни, и за

это…за это тебе самой придется долго и нудно расплачиваться.

Он подтащил меня к деревьям и толкнул в их сторону. Я увидела на пеньке

ножницы, веревку и тюбик. О Боже....он меня повесит? Здесь в лесу? Я

медленно обернулась к нему, чувствуя, как дрожит мой подбородок и

катятся слезы по щекам.

– — Пожалуйста…не надо…я больше не сбегу от тебя.

– — Конечно, не сбежишь. Сейчас ты начнешь рвать хвойные ветки, собирать

шишки и делать поделки. Ты сделаешь ровно пять венков, разложишь их на

могилах, и мы поедем дальше. Чем быстрее сделаешь, тем быстрее уедем.

Пока я плела эти венки и колола пальцы до крови, он стоял и курил, глядя

прищурившись на то, как мои окоченевшие пальцы приклеивают шишки, как

связывают ветки веревкой. Ничего более ужасного я в своей жизни никогда

не делала. Словно погрузилась в страшный сон и не могу проснуться,

словно я, как жертва извращенного маньяка не верит во все происходящее и

пытается вынырнуть из марева кошмара. Меня трясет от холода, от

истерики, от ужаса. Еще никогда я не боялась его настолько, насколько

испугалась сегодня. И я не верила, что для меня на этом все закончится.

Не верила, что теперь отпустит и больше не накажет. Мне казалось, что

это только начало…Ужасно хотелось взмолиться и прокричать «ХВАТИТ».

Хватит сводить меня с ума, пугать, ломать, крошить в щепки. Он словно

знает, что именно причинит мне такую сильную боль, и причиняет ее, давит

на чувство вины, жмет на все мои болевые точки. Я вспоминаю, как говорил

о нем Глеб…говорил, какой он ужасный человек. Мертвый Глеб…его тоже

убили из— за меня. Я во всем виновата. Как черная вдова, я приношу

несчастья всем, кто меня окружает. Как будто я – — это вселенское зло, к

которому нельзя прикасаться. Мне было жаль их всех. И Гройсмана, и

Эллен, и ее маленькую собачонку. Из— за меня погибли люди. Из— за меня они

лишились жизни. Кто знал, в каких мучениях и в каком ужасе они умирали.

– — Вот здесь…кто здесь? – — дрожащим голосом спросила я, укладывая

последний венок, ничего не видя из— за слез.

– — Какая разница? Когда ты их всех подставляла, тебя не волновало, кто

из них умрет первым. Моя маленькая девочка думала только о себе, правда?

– — он погладил меня по голове успокаивающим жестом, а я всхлипывала и

тряслась всем своим телом. – — Маленькая, глупая малышка, которая решила

сбежать от самого Сатаны. Ну все. Мы закончили и теперь поедем домой.

– — Ты…ты правда убил Эллен?

– — Что ты, милая, – — как же красива его умопомрачительная и почти нежная

улыбка, – — это ты ее убила. Ты подсыпала ей яд в чашку, и она умерла.

– — Нннннет…это было снотворное. Всего лишь маленькая доза.

– — Это был яд, моя маленькая, – — он погладил меня по щеке и закутал

посильнее в шубу, – — ты вынесла ей приговор, ведь она отвечала за каждый

волосок на твоей голове собственной жизнью. И проотвечалась.

– — Неееет…ты не мог, ты…же чудовище!

Я попыталась вырваться, но он сдавил мои плечи.

– — Чудовище у нас ты. Глупое, несуразное, не отвечающее за свои

поступки, чудовище…только от слова Чудо. Потому что ты не

страшная…ты до безумия смешная.

И он усмехнулся. Зло, неприятно. Как сам дьявол.

– — Ты их убил и тебе смешно?

Ужаснулась я.

– — Ты, а не я. А теперь спектакль окончен. Поехали.

– — Теперь ты убьешь меня? Не хочу никуда ехать. Не надо, Петр,

пожалуйста.

И мои глаза встречаются с его ледяными синими безднами. И я не понимаю,

как можно хотеть избавиться от чьей— то власти, мечтать сбежать, мечтать

вырваться из плена и в тот же момент быть настолько зависимой, настолько

прошитой его дьявольской харизмой, его бешеной властностью и

покорностью. Висеть на поводке его воли и жадно смотреть снизу вверх в ожидании внимания.

– — Поехали!

Скомандовал и затолкал меня в машину.

– — Не надо…я больше не сбегу. Не надо.

– — Марина. Посмотри на меня. Прекрати истерить. Мы просто уезжаем

отсюда.

Схватил меня за лицо и развернул к себе.

– — Прекрати. Меня это раздражает. Просто успокойся.

Мне так хочется ему поверить, что все позади, и теперь мы вернемся

домой. В тот старый особняк. И я забуду обо всех кошмарах, обо всем, что

происходило. Но как забыть, если там больше нет Эллен…нет Гройсмана

и…Я снова разрыдалась и вдруг услышала его голос прямо у меня над

ухом.

– — Сними трусы.

Качнула головой, а он с нажимом повторил.

– — Подними юбку и сними с себя сапоги, колготы и трусы.

Нет....только не здесь и не сейчас. Не после пережитого ужаса, не после

всего, что он заставил меня испытать. Но там внизу живота сладко заныло,

и тело помимо воли отозвалось на его голос.

То, что он со мной делал потом, было изощрённой пыткой – не столько тела, сколько разума. Он играл со мной, как виртуозный кукловод, дёргая за ниточки боли и удовольствия, унижения и наслаждения. Хвойная ветка, его голос, его пальцы – всё было оружием. Он заставил меня просить, умолять, ненавидеть себя за собственную слабость и сломаться от его прикосновений, рыдая от стыда и бессилия.

Когда всё закончилось, я лежала, опустошённая и раздавленная. Убитая не его жестокостью, а своим собственным предательством – предательством тела, которое подчинялось ему вопреки всему.

– — Самый верный способ прекратить истерику – это секс. – — сказал и

приоткрыл окно, выбивая из пачки сигарету, доставая ее зубами и

закуривая. – — Качественная стимуляция или жесткий трах, это не важно. Ты

всегда готовая и текущая, как бы ты это не отрицала. Моя. Вещь. Ты мне

нравишься, Марина. Будь иначе. Там было бы на один холмик больше.

Скорее, холодно констатирует факты и выпускает струйку дыма в окно, а я

смотрю на его руки и меня ведет от понимания, что только что эти длинные

и мощные пальцы вбивались в мое тело по самые костяшки, и я бешено

орала, кончая ему на ладонь и думая, что достигла своего края. Своей

границы безумия.

– — Оденься, мы почти приехали.

И я одеваюсь вся красная. Пунцовая под его холодным взглядом…взглядом,

который несколько минут назад сжигал меня в хлам. Я натянула колготки,

надела сапоги, одернула подол платья, только ворот остался разорванным,

и мне пришлось прикрыться шарфиком.

Машина подъехала к воротам, они медленно распахнулись, и первое, что я

увидела – — это Гройсман. Гройсман, рубящий дрова во дворе. Я смотрела на

него застывшим взглядом, смотрела, как он разламывает в щепки бревна,

как поднимаются его руки с топором и опускаются на колодку. Мне не

кажется? Или я схожу с ума? Я, наверное, лишилась рассудка. Это не может

быть он…его же убили, он же…это он меня вывез, он делал мне

документы, он…

– — Выходи из машины, Марина. Мы приехали.

Я нервно оборачиваюсь ему вслед, смотрю, как летят в разные стороны

щепки, и ничего не понимаю. Пока не вошла в дом и не увидела плывущую

мне навстречу Эллен с псиной на руках.

В эту секунду мои нервы не выдержали, и я поплыла, тяжело осела и упала

на пол, погружаясь в черноту обморока.

_____________________________________________________________

1 – — Известные названия искажены намерено в связи с новыми правилами и

законами (прим. автора)

Глава 6

Нет, я не умер. Я убеждался в этом каждую секунду. Мертвым уже похрен.

Нет, я не умер, я завидовал мертвецам, потому что завис в собственной

агонии, умноженной на бесконечность. Понимал, что творю что— то

фатальное, что— то, чего не прощу себе сам…

(с) Ульяна Соболева. Паутина

Его снесло в пропасть, и он летел в самую бездну с горящим на дне

вулканом, чтобы обгореть там до самых костей живьем. Нет, не тогда,

когда она пропала, а тогда, когда к нему пришел Гройсман. Гройсман, с

которым он не разговаривал несколько лет. Да, преданный, да, много лет

прослуживший в их доме, но провинившийся в свое время и сосланный в

опалу. Ничего особенного, всего лишь слишком верен был своей хозяйке.

Настолько верен, что готов на что угодно, верен до фанатизма. А фанатизм

недалек от экстремизма. Петру это не нравилось. Фанатики – — страшный

народ. Их либо в друзья – — либо на тот свет. Горбатого могила исправит.

Он решил, что на тот свет слишком радикально, а вот отправить куда

подальше, где общение сведется к минимуму, а пользы будет куда больше,

чем вреда – — самое оно.

Людмила долго не могла ему этого простить. Истерила, брала измором и

молчанием, рыдала, но он оставался непреклонен. Гройсман был опасен.

Авторитетен, уважаем и стар, как динозавр. Матерый, опытный и хитрый

шельмец. Все и про всех знал и нос совал не в свои дела довольно много и

довольно часто. Когда такие, как он, попадают в опалу, то прижимают

хвост и уши и изо всех сил держатся за свое место. Теперь Грося был

предан только Петру, потому что понял – — никакая Людмила не решает

больше его судьбу и веса не имеет.

Гитлер…как назвала его Марина. Гитлер…это же надо было такое

придумать. При мысли о ней на лице появилась улыбка и дико заныло в

паху. Адская смесь похоти и нежности, грубого желания отодрать в каждую

дырку и нежно вылизать каждую складочку. В дверь постучали и, не

поднимая головы от статьи, уверенно сказал:

– — Войдите.

Гройсман зашел бочком, чуть наклонив голову и сгорбатив спину. Как

опасливый пес, который знает, что может огрести от хозяина. Опасливый,

но умный и пронырливый.

– — Петр Ростиславович…простите, что беспокою, но это очень важно.

Почему— то сразу понял, что о ней пойдет речь. Нутром почуял, инстинктами

звериными и тут же отложил ноутбук. Все, что касалось ее, даже самая

нелепая мелочь его интересовала.

Он даже вел по ней дневник. Записывал ее привычки, вел учет ее родинкам,

шрамам и царапинам. Ему нравилось конспектировать о ней все, как

бешеному маньяку, который контролировал каждый ее шаг и дышал ею, как

воздухом. Он знал, где ей нравится больше, когда он лижет, сбоку от

каждой её реакции, каждого вздоха. Он изучил её, как карту мира, и мог найти любую точку с закрытыми глазами. Он знал всё о её теле. Но не знал, как пробраться к её сердцу. Хотел залезть ей в голову и под грудину. Но не знал и не умел как. Называя ее своей

вещью, он безумно хотел быть любимым хозяином. Хозяином стал… а вот

любимым мог только мечтать и ненавидеть ее за это. За свои несбыточные

идиотские мечты. Как когда— то мечтал быть любимым своей матерью и так же

презирал себя за это, потому что его никогда не любили.

Даже Людочка. Людочка любила только себя и эгоистично хотела заполучить

то, что не смогла заполучить еще с самого детства, хотя и приложила к

этому немало усилий.

Наверное, именно это и заставляло его иногда ощущать это удушливое

чувство ненависти, ревности к Марине самого себя. За то, что стала

важнее собственного эго, за то, что занимает слишком много мыслей… и

никогда не станет им дорожить. Он ей, как человек, не нужен.

– — Заходи и прикрой за собой дверь.