Любовница Президента Соболева Ульяна

– — Она хочет, чтоб я помог ей сбежать.

Хлопок крышкой и подался вперед.

– — Что?

– — Она хочет, чтобы я помог ей сбежать от вас.

Если бы он сейчас сунул ему под ребро острие ножа, то было бы не так

неожиданно и больно. Сука! Сбежать? После всего, что он для нее…после

того, как, рискуя всем, привез ее в театр, после того, как чуть ли не

каждый день к ней…Тварь.

– — Хочет, значит исполним желание девушки.

Гройсман ухмыльнулся и поправил волосы.

– — Думает, вы не знаете о том, что я вывожу продукты в синагогу,

шантажирует меня этим и водителем, которого вы …

Поднял руку, не давая договорить. Требуя тишины, и тот беспрекословно

подчиняется. Удар надо переварить, надо прийти в себя и начать снова

дышать. Он верил, что ей с ним хорошо. Он делал все, чтобы угодить этой

малолетней гадине…подставлялся и рисковал.

– — Устроим ей побег. Поиграемся в кошки— мышки. Есть свой человек в

Израиле?

– — Есть.

– — Сделаешь ей документы и вывезешь ее отсюда.... Через несколько недель

у меня тайная встреча в Хедере, отдохну с ней на берегу моря

после…Поиграемся. Обставишь все так, будто ее побег удался. Пусть

поиграет девочка.

А у самого шариковая ручка сломалась в пальцах. Сбежать она решила. Он

скорее отгрызет себе руку, чем позволит ей уйти от него. Там, в театре

не вытерпел. Увидел ее, и все померкло. Один только взгляд, и больше ни

о чем думать не смог. Рядом Люда с животом своим за руку цепляется и

преданно в рот смотрит, а он туда…через весь зал. На нее. И глаз

отвести не может. Понимает, что засекут, вычислят, заметят. Заставляет

себя отвести взгляд, сдавить челюсти изо всех сил, смять их до хруста в

висках и обратить взгляд на сцену. И не скинуть руку Людмилы, так

раздражающую его, сводящую с ума своей назойливостью. Он вспомнил, и как

она сообщила ему о беременности, и как забеременела тоже вспомнил.

Это была очередная истерика, она наглоталась таблеток после его игнора в

течение месяца, когда он не входил в ее спальню. Это потом ему показали

горсть выкинутых за окно седативных препаратов, а до этого нашли у нее

пустые пачки и…саму Люду, спящую мертвым сном. Было промывание

желудка, был врач…Она плакала и молила хотя бы об одном единственном

дне, вернуть их пятницы. Он тогда взял ее. Из жалости, из чувства долга,

из какой— то безысходной тоски…Она обещала принимать таблетки, а потом

оказалось – — уже около двух месяцев прекратила, чтобы не смешивать еще с

какими— то лекарствами. Она была патологически помешана на болезнях и

обследовалась каждый месяц на предмет разных заболеваний, и детей

таскала.

Спустя три месяца Люда сообщила ему о беременности. Сообщила так, что их

потом поздравляли все, кто только можно и нельзя, сообщила публично.

Нарочно. Чтобы он не заставил ее сделать аборт, чтобы народ начал

пристально следить вместе со СМИ и телевизионщиками, вместе с врагами и

гребаной коалицией, готовой его сожрать за любой проступок. А скоро

перевыборы. Сука…знала, что ему придется смириться. Примерно так же

она провела его и с рождением второй дочери. Поставила перед фактом, и

когда он сдавил ее руку, пропищала, что это случилось по воле Бога, и

несмотря на внутриматочную спираль…Как потом оказалось – — она ее

сняла.

С тех пор он практически не наведывался в ее постель. Только после того,

как какая— то тварь выследила, что он не ночует в ее спальне, и новость

не просочилась к газетчикам, ему пришлось снова взобраться на нее и

сделать вид, что у них все хорошо. Иначе ему обещали рассказать всем и

каждому, что не спит с ней вот уже больше года.

Девочек Петр любил. Насколько вообще понимал значение этого слова.

Ребенок, который и слова такого в детстве не слышал. Карина – — старшая и

Кристина – — младшая. Мечта о сыне разбилась, едва Людмила сделала первое

УЗИ со второй дочкой. А он им грезил. ОН до озверения хотел сына…либо

вообще никого. Хотел продолжение себя и своей фамилии, хотел воспитать

не так, как в свое время его самого.

– — Я надеюсь, у тебя в животе мальчик, – — сказал, когда узнал о третьей

беременности, и больше не разговаривал с ней. До того самого концерта в

театре.

Когда вернулся из гримёрки, провинившийся,

пропитанный соками своей девочки, шатающийся от эйфории, то увидел, как

Людмила белеет и сползает на пол в притворном обмороке, прошептав:

– — Ты опять…был с ней…

Да. Она всегда умудрялась пронюхать про его любовниц, она всегда

находила тех, кто вопреки ужасу перед Петром все равно работали на нее и

копали для нее информацию.

– — Если…если я потеряю нашего сына из— за тебя, ты будешь виноват, и у

тебя никогда не будет детей. Не будет сыновей. Ты…ты же не обрюхатишь

шалашовку с вокзала…или где ты там ее подобрал.

Он даже не стал с ней говорить. Просто вышел из комнаты и прошел в свой

кабинет. Новость о сыне обрадовала и даже сгладила мерзкое впечатление

от слежки и от претензий, от фальшивого обморока и очередного шантажа.

Будь он не там…будь он простым смертным, Людочка давно была бы

вышвырнута к такой— то матери, он бы ей и с детьми видеться не дал. Они

нужны ей лишь для того, чтобы держать его на коротком поводке.

А потом все разбилось вдребезги, потому что ему пришла смска от

Гройсмана

«Ее продали арабам»

И начался Армагеддон.

Гарика когда— то звали Григорием, и он рискнул нарушить договор с Гросей.

Рассчитывал на покровительство Ассулина, на то, что его спрячут, как

одного из самых основных поставщиков живого товара из бывших стран СНГ.

Он мнил себя основным, он надеялся, что его жирный зад прикроют, и он

выйдет сухим из воды, потому что, конечно же, не был в курсе, с кем

именно имеет дело. Посчитал, что облапошить Гросю будет легкой задачей.

Когда Ассулин увидел фото Марины… а увидел он его случайно, то сразу

предложил Гарику огромные деньги за девчонку. Маслянистые глаза влажно

заблестели, и он начал потирать рука об руку.

– — Давно не было такого годного товара…

Гарик забрал фото Марины и хотел спрятать в карман, но Ассулин отобрал

ее.

– — Это не товар. Знакомый попросил привезти девчонку для какого— то его

покровителя. Хер пойми зачем, я и сам не понял, но мне то что. Он

большие деньги отвалил.

– — Что за знакомый?

– — Да так, один. Когда— то вместе дела вертели. Оставь. У меня есть

другие для тебя. Приедут на следующей неделе.

– — Эту хочу. Себе…

– — Себе?

– — Пока себе. Встал на нее. Давно так не торкало. Кинуть своего

знакомого можешь?

– — Если потом дашь отсидеться и прикроешь мой зад – — могу. Заодно поимею

с обоих.

– — Вот и кинь. Девку у тебя заберут по дороге из аэропорта. Сам поедешь

в Зейтим, там у меня домик. Пересидишь пару недель, потом отправлю тебя

в Эйлат, отдохнешь за мой счет.

Он рассказывал это на камеру, стоя на коленях в луже собственной крови.

Рассказывал и периодически кашлял, и захлебывался собственной

блевотиной. Его никогда не найдут. Для всех он будет считаться пропавшим

без вести. На самом деле его тело, растворенное в серной кислоте,

растечется среди нечистот на мусорной свалке под Бней— Браком.

Для того чтобы вычислить домик в Зейтим, Петру пришлось вначале выйти на

своего человека в полиции, потом оплатить за то, чтобы его свели с

перекупщиками. Заплатить столько, сколько не заплатит сам Ассулин.

Заплатить столько, чтобы заглушить страх и надежду на будущие сделки с

самым знаменитым сутенером в Израиле. Но это было только начало пути. От

перекупщика к перекупщику, кого— то деньгами, кого— то грубой физической

силой. Иногда приходилось светиться лично. С Даркаром из Моссада

пришлось обговаривать всю сделку от и до. Лично. При личной встрече. Он.

Глава государства. Сидел, как гребаный пацан, перед каким— то

израильтянином и выворачивал наизнанку все свое нижнее белье…и здесь

деньгами не откупиться, здесь будут совсем другие сделки и уступки. У

него возникло ощущение, что его взяли за самые яйца в прямом смысле

этого слова.

– — Ты не можешь ради девки соглашаться на их условия.

Райский, министр обороны, его советник, правая рука и давний друг нервно

теребил галстук и курил одну сигарету за другой.

– — Я хочу ее вернуть. Понимаешь? Вернуть!

– — Девка. Всего лишь девка. Я тебе тысячу таких найду.

– — Не найдешь! Я хочу именно эту! И не лезь в это! Не твое дело! Встречу

мне с Даркаром организуй. Время идет! ЕЕ вывезут из страны!

Кирилл Андреевич вышагивал по кабинету. Понимал, что в таком состоянии

спорить с Петром бесполезно.

– — Пять лет мы не соглашались на эти условия. Пять долбаных лет, Петя.

– — Значит пришло время согласиться.

А самого от паники бросает в холодный пот, он им покрыт с ног до головы.

Липким, омерзительным потом. И в голове часики тикают, а когда

представляет, что с ней могут сделать, его трясет всего. Тронут, он

устроит международный скандал, он перевернет к такой— то матери всю

пустыню. Столько голов полетит… Райский тоже это понимал.

– — Встречу немедленно. Если с ее головы хотя бы одна волосинка упадет, я

разорву все договора к такой— то матери.