Имеющий уши, да услышит Степанова Татьяна

Глава 37

Роман и жизнь, или русские не сдаются

– Дражайшая моя! – сказал он ей тихим голосом. – Сколь счастлив бы я был, если бы сердце твое ощущало ту горячность! Я вас люблю, обожаю… И одной от тебя милости требую – твоего сердца!

«Невинность в опасности, или Чрезвычайные приключения» – роман Ретифа де ла Бретона, переведенный (по неофициальной версии – написанный) Евграфом Комаровским в юные лета

В следующие пять дней в Иславском все бурлило, кипело: прибывали с письмами и депешами нарочные и фельдъегеря из Москвы и Петербурга, по приказу его императорского величества приехали сразу два царских лейб-медика, два хирурга и три фармацевта – ставить графа Комаровского, командира Корпуса внутренней стражи, на ноги. Примчались вихрем офицеры корпуса стражи, приехали чиновники бывшего военного ведомства графа Аракчеева – заниматься официальным расследованием событий, прискакали жандармы – даже сам граф Бенкендорф, будучи проездом в Москве, обещал прибыть навестить своего коллегу Комаровского.

Царские лейб-медики никого к графу не пускали, на управляющего Гамбса глядели свысока, то и дело совещались, собирали консилиумы, однако признали в один голос, что операция была проведена успешно и самое страшное теперь позади. В доме хозяйничали офицеры свиты и корпуса стражи, везде шастали, бряцая шпорами, бормотали извинения перед потрясенной таким «жандармским своеволием» Юлией Борисовной Посниковой – Пардон, мадам, но приказ самого государя императора!

Юлия Борисовна, вспылив, объявила Клер, что они уезжают в Бронницы, в имение тетки Фонвизиной – к детям Ване и Дуне, а затем прямо оттуда, не заезжая более в Иславское, они отправятся домой, в Петербург.

В комнатах собирали вещи, укладывали сундуки, прислуга металась как угорелая. Появилась белошвейка Наталья Кошкина – Юлия Борисовна послала за ней, чтобы та помогала укладывать белье. Из сарая выкатили дорожную карету и возок для багажа.

Евграфа Комаровского все эти дни Клер не видела. Гамбс регулярно, однако очень скупо, докладывал им с Юлией Борисовной новости о его самочувствии и действиях царских лекарей и фармацевтов. Они настаивали на перевозке графа в Москву в военный лазарет – его серьезная рана нуждалась в дальнейшем лечении.

И вот наступила среда.

Дорожная карета, что должна была умчать их в Бронницы – подальше от всего этого «полицейского Содома», как выражалась Юлия Борисовна, с утра уже стояла у подъезда. Вскоре там же появилась и другая дорожная карета, в которой лекари собирались везти Комаровского в Москву. Гамбс должен был его туда сопровождать. Юлия Борисовна имела с ним беседу – он обещал вернуться в Иславское, осуществить надзор за полевыми работами как управляющий, передать счета и дела помощнику, а затем уже окончательно перейти на свою прежнюю службу к графу, с которым после его серьезного ранения более не хотел расставаться.

Клер в своей комнате укладывала вещи в сундук. На ней было белое летнее платье – единственное, которое у нее осталось целым. То, соблазнительное до неприличия.

В гостиной Гамбс о чем-то спорил с царскими лейб-медиками. И спор все разгорался.

Клер… все эти дни она внушала себе, что… долг ее выполнен до конца. Что именно теперь настала пора вспомнить, что она все-таки иностранка, английская леди, и вести себя… Ну, скажем, со всей своей врожденной английской сдержанностью… остатками ее… крохами, что удалось сохранить в бурном, трагичном вихре русской жизни – чужой и странной, но внезапно ставшей такой родной и важной. Они с графом Комаровским докопались до истины в этом страшном и сложном деле, и каждый из них заплатил свою цену. Он – своей кровью. А она… что же, ей, видимо, придется расплачиваться вот так…

Она смотрела на себя в зеркало. Ее ссадины и синяк на виске зажили, и теперь она снова была самой собой – Клер Клермонт.

Малиновка моя… не надо дуться, нахохлившись в углу… Так когда-то говаривал он, Горди Байрон. Не стоит ждать, когда ты очутишься в новой клетке. Ты же вольная птица, малиновка, ты свободна…

Она вспоминала, как он, Комаровский, целовал ее…

Управляющий Гамбс постучал в дверь ее комнаты и вошел.

– Мадемуазель Клер, мне надо с вами поговорить о графе. – Он на минуту запнулся. – Я сейчас имел беседу с приезжими эскулапами. Все эти дни они держали его на снотворном – он спал сутками. А когда просыпался, первые его слова были о вас. Он хотел вас видеть, он порывался встать, и они снова поили его снотворным. Я не мог тому воспрепятствовать, это же царская медицина… Сейчас они объявили ему, что везут его в Москву в лазарет продолжать терапию. Сами понимаете, такие раны за пять дней не излечишь. Я с ними согласен, он нуждается в лазаретном наблюдении, однако… Услышав все это, граф их всех отослал.

– Куда отослал? – спросила Клер.

– У русских это называется «куда Макар телят не гонял». Очень далеко, мадемуазель… грубый солдатский жаргон. Граф его большой знаток. – Гамбс смущенно хмыкнул. – От Вольдемара он узнал, что Юлия Борисовна тайно увозит вас в Бронницы, к детям. И граф объявил, что он едет в Бронницы – следом за вами. Он приказал денщику укладывать вещи в карету. Мне он заявил, что в Москву не поедет, потому что единственное желание души его и сердца быть там, где вы, мадемуазель.

Клер ощутила, как ее собственное сердце часто и сильно забилось… радость… нежность… счастье… восторг… А она-то, глупая… о, малиновка, ты и правда совсем разучилась…

– Мадемуазель, я должен вам сказать. – Гамбс сложил руки на груди. – Только вы одна можете отговорить графа от сего опрометчивого шага. Его рана требует лечения. Пройдет не месяц и не полтора, прежде чем опасность минует, – я ведь не профессиональный хирург, поймите… Рана может открыться, загноиться. Да, у него железная натура, он сильный мужчина и духом, и телом. И сердце его принадлежит вам, но его здоровье… Если он хоть немного дорог вам, уговорите его подчиниться лейб-медикам и отправиться долечиваться в лазарет.

– Хорошо, Христофор Бонифаттчч, – тихо ответила Клер. – Я вас поняла. Я уговорю его… то есть постараюсь.

– Тогда ступайте немедля к нему! Когда я уходил, он уже встал с постели. Он даже сам надел свои сапоги! Это с его-то раной.

Клер направилась по коридору вглубь дома, в комнату графа – кругом царила суета. Ей надо было пройти через гостиную. Она глянула на открытый рояль и…

– Я так и не услышал, как вы поете, мадемуазель Клер.

Она подняла глаза – в дверях гостиной Евграф Комаровский: он был полуодет, его обнаженный мускулистый торс туго стягивала повязка – бандаж из бинтов, на плечи был накинут серый редингот. Он стоял прямо, не держась за дверь.

– Евграф Федоттчч… – Клер смотрела на него. – А я шла к вам.

– А я шел к вам, Клер.

– Зачем вы встали с постели? Как вы чувствуете себя?

– Прекрасно. – Он медленно подошел к ней. – Клер… вы же споете мне, да? Там, в Бронницах? И с детьми вашей подруги меня познакомите? Я люблю детей, я всегда хотел вам это сказать… И мы с вами…

– Евграф Федоттчч, подождите… нет…

– Клер, я безумно вас…

– Пожалуйста, не надо об этом! – Клер отпрянула, потому что он уже почти обнял ее, решительно намереваясь снова поцеловать. – Вы должны поехать в Москву в лазарет, как просят врачи.

– Клер, я не могу… я не в силах расстаться с вами. Я вас…

– Молчите! – Она подняла руку, запрещая ему продолжать. – Ваша рана опасна. Ее надо лечить. Я боюсь за вас, Евграф Федоттчч. Пожалуйста, ради меня, поезжайте в лазарет!

– Хорошо. Смею я вас просить, Клер, чтобы вы отправились в Москву со мной? – Он смотрел ей прямо в глаза, он был сильно взволнован. – Чтобы мы никогда больше с вами уже не расставались!

– Нет.

– Нет? Но я… Клер, вы что, отсылаете меня… вы гоните меня прочь?!

– Нет, я… но мы… вы должны! – Клер путалась в словах под его настойчивым, отчаянным взглядом.

– Вы гоните меня? Но я думал… после всего, что случилось между нами… после того, что мы вместе пережили… после того, что было, Клер… я думал, я надеялся… Вы спасли мне жизнь!

– И вы спасли меня, – ответила Клер и закончила по-русски: – Долг платеж красный… Так ведь говорят у вас в России?

– Долг? Всего лишь долг? Вы так это называете? – Он шагнул к ней, он крепко обнял ее. – Посмотрите на меня, Клер… Я у ваших ног… я обожаю вас, боготворю… А у вас нет ни малейшей искры чувства ко мне? Все, что было между нами, вы называете долгом?

– Евграф Федоттчч, вам надо ехать в Москву в лазарет, – твердо, собрав всю свою английскую гордость и сдержанность, ответила Клер, высвобождаясь из его объятий. – А оттуда вы отправитесь в свое орловское имение к семье, как и планировали ранее. Наше совместное расследование закончено. Оно многому меня научило. Во многом изменило мою жизнь. Я узнала вас – и счастлива нашему знакомству, потому что такого умного, великодушного, храброго и доброго человека я не встречала раньше. Но… все завершилось. Я приехала в Россию служить гувернанткой, учить детей Юлии. И я должна вернуться теперь к своим прямым обязанностям. А вы хотели увидеть свою семью, поэтому после лечения вы отправитесь домой, куда вас звало раньше ваше сердце. И это будет правильным. Верным решением.

– То, что я женат, никогда не встало бы между нами, потому что… Клер, ну взгляните же на меня! Не отворачивайтесь! Мы уедем с вами! Далеко! За границу! Для меня нет невозможного, я сделаю все, что вы пожелаете. Я посвящу свою жизнь вам. Я уже живу только вами и ради вас! Клер, моя Клер… С вами я так же свободен, как и вы!

– Нет. И вы несвободны. И я.

Он молчал. Потом произнес.

– Это из-за Байрона, да? Все никак не можете его забыть?

Клер молчала. Она не хотела лгать ему. И не желала, чтобы он сейчас увидел лицо ее, выражение ее глаз – столь же отчаянное, беспомощное и горькое, как и у него.

– Я никогда не забуду наше с вами расследование, Гренни, – произнесла она после паузы. – И вы навсегда останетесь в моем сердце. Но сейчас мы должны расстаться.

Он повернулся и пошел прочь. Он твердо держался на ногах.

А Клер тихонько вернулась к себе в комнату.

Она закусила кулак свой так сильно, чтобы слуги не слышали, как она рыдает.

Когда вещи были собраны и погружены, когда они с Юлией Борисовной уже усаживались в дорожную карету, Евграф Комаровский вместе с Гамбсом и свитой медиков и офицеров тоже вышел из дома.

Возле кареты Юлии Борисовны стояла белошвейка, она их провожала. Комаровский медленно спустился по ступенькам, подошел к карете.

– Сударыня, – обратился он громко к белошвейке, чтобы слышали все. – От своего имени как командующего и от имени всего Корпуса внутренней стражи приношу вам свои искренние извинения за тот жестокий поступок, что был учинен над вами одним из моих офицеров. Он понес должное наказание. А вы, если возможно, не держите зла на корпус.

– Принимаю извинения, господин генерал. – Белошвейка выглядела ошарашенной, внезапно она всхлипнула. – Да что уж… да ладно… зажило все уж… Вас вон, бедного, тоже Темный как жестоко ранил… Вам спасибо, господин генерал, что с барышней не убоялись сил адских, избавили нашу округу от великой страшной беды, от Темного и его порождений!

– Это он сделал, чтобы вы запомнили его таким благородным, – заметила Юлия Борисовна со вздохом, когда они уже катили по аллее, оставив Комаровского, его свиту и его карету у барского дома. – Желает, чтобы последнее слово осталось за ним. Но хоть так, надеюсь, он что-то понял… Вы его научили, Клер. Должна вам признаться – я, как никогда, восхищаюсь вами, вашим характером, вашей силой сейчас, после вашего поступка. Он абсолютно правильный, можете не сомневаться. – Юлия Борисовна сжала руку молчаливой Клер. Другой рукой она извлекла из складок пышной юбки маленькую книжку в затертом переплете – «Женщина небольшого роста и пригожая, коей смелый проницательный взгляд могли пристыдить и жандарма». Это из его любовного романа, я нашла в библиотеке книжку с его дарственной моему Посникову – вот уж не знала, что мой обер-прокурор читал подобные вещи. И что наш жандарм такое мог написать! То, что мы пишем, порой возвращается к нам самим. Вы спасли ему жизнь, но вы эту жизнь у него фактически забираете сейчас с собой. Насколько я его знаю, он от вас, конечно, не отстанет. Но вы будьте стойки, Клер! Всегда помните – вы слишком разные люди с графом Евграфом Федотовичем. Сами можете убедиться – пока он был здесь приватно, он был просто Комаровский, но потом нагрянула свита, его подчиненные, солдаты, царские приказы и… Все вернулось туда, где оно и должно быть. И так будет всегда, Клер. Я рада, что он остался жив. Раз мой обожаемый Петя Каховский не убил его на Сенатской площади при восстании, значит, графу суждено жить долго… Клер, ну а перед вами такие широкие горизонты! Вы свободны как ветер. И я теперь свободна. Заберем детей сейчас, они так по вас соскучились, поедем в Петербург, потом в Италию, опять во Флоренцию… В Париж! Станем путешествовать, будем жить. – Юлия Борисовна уже улыбалась. – В России сейчас воцарилась реакция. Аресты, суды, доносы… Но Пушкин написал еще в ссылке: «Товарищ, верь: взойдет она, звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, и на обломках самовластья напишут»… То, что он написал, уже считается в России сейчас чуть ли не экстремизмом, и за это можно угодить за решетку. А что будет дальше? Мы с вами лишь слабые женщины, мы обе жестоко пострадали, окунувшись во всю эту неразбериху. И хватит с нас, а, Клер?

Клер по-прежнему хранила молчание. Она перелистывала книгу, что Юлия положила на сиденье.

Я вас люблю, обожаю… Божество мое, совершенство. Одно твое слово может сделать меня наисчастливейшим из смертных…[38] Она словно слышала, как он произносит это. Когда-то давно он все это написал в своем романе. Но роман – грезы, а жизнь… Что уготовила она им?

– Я продам Иславское, – объявила Юлия Борисовна. – После того как мы узнали, что здесь творилось, я больше не желаю сюда возвращаться. Я по-новому смотрю и на другие здешние места – Усово, Успенское, Ново-Огарево, Николину Гору, Барвиху, на весь наш знаменитый на всю Россию Одинцовский уезд. И ужас, и стыд в моем сердце. То, что годами происходило в Горках, все бесчинства, пытки, истязания, смерть людей, страх, кровь, слезы, боль… Все это было рядом с нами. Темный, как злой гений этого места, хотя с ним и покончили вы с графом, однако память… Память о всех событиях – она уже неизгладима. Они – все здешние обитатели Усова, Ново-Огарева, Успенского, Николиной Горы – существовали в тени Темного. А теперь будут жить в тени его памяти. А я больше не желаю так жить. Если поразмыслить, милая Клер, нет более страшного места, чем наш Одинцовский уезд, наш парадный имперский фасад… Наш рай…

Топот копыт. Карета внезапно остановилась.

Клер и Юлия Борисовна увидели денщика Вольдемара. Он галопом нагнал их на своей толстой деревенской кляче, лупя пятками в усеянные репьями бока. Он натянул узду и выкрикнул:

– Эххх! Мамзель!

– Опять этот шут! Чего тебе надо? – Юлия выглянула из окна.

Но Вольдемар сунулся на кляче прямо к Клер.

– Иййэххх, мамзель! – повторил он с чувством, сам весь красноречивый укор. – Что ж вы делаете-то? Сначала от смерти мин херца спасли, а теперь прямо без ножа его зарезали! Он человек отчаянный, горячий… я уж пистолеты-то от греха подальше прибрал! Ох, горе-злосчастье! Я бы мог сказать вам ауфвидерзеен, мамзель. Я бы мог сказать вам гуд бай! – Вольдемар погрозил пальцем. – Я бы мог сказать вам больше – ариведерчи! Но я не скажу. Потому что русские, мамзель, мы такие… Русские не отступают и не сдаются. И вы еще плохо знаете его сиятельство, вы его совсем не знаете, мамзель! Чтобы он так просто вас, свою любовь, мог отпустить. Вот, извольте принять!

Он протянул Клер в окно кареты записку.

– Ответ мин херц сам потом с вас стребует! Лично! При следующем вашем свидании! – крикнул он и поскакал сломя голову назад.

А Клер развернула записку.

«Я не осмеливаюсь назвать вас из глубины моего далека, – писал Евграф Комаровский. – Мое сердце полно вами, но уста молчат. Моя жизнь принадлежит вам без остатка. Мое счастье, моя муза навсегда приняли ваш облик. Даю вам слово, мы с вами еще встретимся. И это произойдет очень скоро. Потому что там, где вы, там должен быть и я»[39].