Хорошая дочь Слотер Карин

Глава седьмая

Сэм Куинн чередовала руки — левая, правая и снова левая, — прорезая узкий канал в прохладной воде бассейна. На каждом третьем гребке она поворачивала голову и делала глубокий вдох. Энергично работала ногами. Ждала следующего вдоха.

Левая-правая-левая-вдох.

Она всегда любила кроль за размеренность и простоту: в этом стиле она сосредоточивалась на плавании ровно настолько, чтобы из головы ушли все лишние мысли. Под водой не звонят телефоны. Ноутбуки не пищат напоминаниями о срочных встречах. В бассейне не почитаешь электронную почту.

Она увидела двухметровую линию, обозначающую приближение конца дорожки, и прекратила грести — вскоре ее пальцы коснулись стенки.

Тяжело дыша, Сэм уперлась коленями в пол бассейна с неглубокой стороны и проверила свои умные часы: 2,4 километра, 150 секунд на 100 метров, то есть 37,5 секунды на 25 метров.

Эти цифры всего на несколько секунд отличались от вчерашних, и ее кольнуло разочарование: спортивные амбиции встречали яростное противостояние ее физических возможностей. Сэм оценила длину бассейна, прикидывая, не сделать ли еще один рывок.

Нет.

Сегодня у Сэм день рождения. Она не собирается изнурять себя до такой степени, что придется идти на работу с тростью.

Она подтянулась и вылезла на край бассейна. Быстро смыла с себя под душем соленую воду. Сморщенными огрубевшими подушечками пальцев ощутила мягкость полотенца из египетского хлопка. Где-то в глубине сознания Сэм возник голос матери, который сообщил ей, что сморщивание пальцев рук и ног — это реакция тела на длительное пребывание в воде, в результате которого улучшается сцепление пальцев с поверхностью. Гамме было сорок четыре, когда она умерла, — столько же, сколько Сэм сейчас.

Точнее, должно исполниться через три с половиной часа.

Сэм поднялась в лифте в свою квартиру, не снимая плавательные очки с диоптриями. Она смотрела на свое волнистое отражение в хромированных внутренних дверях лифта. Стройная фигура. Черный слитный купальник. Сэм взъерошила пальцами волосы, чтобы они быстрее высохли. Двадцать восемь лет назад она вошла в лес за фермерским домом с волосами цвета воронова крыла. Почти месяц спустя она очнулась в больнице и обнаружила, что на ее обритой голове отрастает густая седая щетина.

Сэм уже привыкла, что люди странно приглядываются к ней и меняются в лице, вдруг поняв: седая женщина, которая садится за заднюю парту в классе, или покупает вино в супермаркете, или гуляет в парке, — это на самом деле молодая девушка.

Хотя надо признать, в последнее время такое происходит все реже и реже. Муж предупреждал Сэм, что когда-нибудь ее лицо наконец станет соответствовать цвету ее волос.

Двери лифта открылись.

Сквозь панорамные окна квартиры подмигивало солнце. Далеко внизу уже проснулся Финансовый округ: гудки машин, гул подъемных кранов и прочий гвалт приглушенно доносился сквозь тройное остекление.

Сэм прошла на кухню, по пути выключая свет. Сменила плавательные очки на обычные. Положила еды коту. Налила воды в чайник. Подготовила ситечко с заваркой, кружку и ложку, но прежде чем кипятить воду, пошла к коврику для йоги в гостиной.

Она сняла очки. Сделала несколько упражнений на растяжку, чтобы вернуть мышцам мягкость. Села на коврик, скрестив ноги. Положила ладони тыльной стороной на колени. Мягко соединила кончики средних и больших пальцев. Закрыла глаза, сделала глубокий вдох и сфокусировала внимание на своем мозге.

Несколько лет спустя после ранения психиатр показал Сэм рисунок гомункулуса — проекцию тела на двигательные зоны мозга. Он хотел, чтобы Сэм увидела, какой путь прошла пуля и какие зоны были задеты. Он сказал ей думать об этих зонах хотя бы один раз в день, проводить как можно больше времени, думая о каждом изгибе и бороздке и визуализируя свой мозг, работающий в идеальном тандеме с телом, как это было до травмы.

Сначала Сэм противилась. Это упражнение казалось ей по меньшей мере попыткой выдать желаемое за действительное, а по большей — каким-то вудуизмом. Теперь же это было единственным способом усмирять головные боли и сохранять хоть какое-то равновесие. Сэм проходила всесторонние обследования мозга, смотрела снимки МРТ и изучала тома сложных книг по неврологии, но тот первый рисунок так и остался ее главным помощником в медитации.

В ее памяти поперечные сечения левой части двигательной и сенсорной коры мозга навсегда остались окрашенными в ярко-желтый и зеленый. Каждая секция коры мозга подписана той частью тела, которой она соответствует. Пальцы ног. Голень. Колено. Бедро. Корпус. Плечо. Запястье. Пальцы рук. Сэм мысленно путешествовала от одной части своего тела к другой, поочередно ощущая покалывание в каждой из них.

Пуля вошла в ее череп слева над ухом. Левая часть мозга контролирует правую сторону тела, а правая — левую. С медицинской точки зрения была травмирована поверхностная часть мозга. Сэм всегда казалось, что слово «поверхностная» в данном случае некорректно. Действительно, пуля не задела средний мозг и не вошла в глубь лимбической системы, но и зона Брока, ответственная за формирование речи, и зона Вернике, ответственная за понимание речи, так же как и различные области, контролирующие движения правой части тела, получили необратимые повреждения.

«Поверхностный [по-ве2рх-ност-ный] — находящийся, происходящий на поверхности, у поверхности, нe входящий в существо дела, несерьезный, ограничивающийся несущественным».

У нее в голове металлическая пластина. Над ухом у нее шрам длиной и шириной с указательный палец.

У Сэм сохранились обрывочные воспоминания о том дне. Она была уверена только в нескольких вещах. Она помнила грязь, которую Чарли развела в ванной. Помнила братьев Кулпепперов, их запах и почти буквальный вкус угрозы, которая от них исходила. Она не помнила, как погибла Гамма. Не помнила, как выбиралась из могилы. Она помнила, что Чарли описалась. Помнила, как кричала на Захарию Кулпеппера. Помнила, как ей сильно, до боли хотелось, чтобы Чарли убежала, чтобы она была в безопасности, чтобы она выжила, несмотря на то, чего это будет стоить Сэм.

Физическая терапия. Эрготерапия. Логотерапия. Когнитивная терапия. Речевая терапия. Акватерапия. Сэм пришлось заново учиться ходить. Заново учиться думать. Заново учиться общаться. Строить отношения. Писать. Читать. Понимать. Одеваться. Принимать то, что с ней произошло. Признавать, что все изменилось. Заново учиться учиться. Вернуться в школу. Выражать свои мысли. Понимать речь, логику, движение, функции и формы.

Сэм часто сравнивала первый год своего выздоровления со старой грампластинкой. Она просыпалась в больнице, и все играло на неправильной скорости. Ее слова сливались. Мысли будто пробирались сквозь жидкое тесто. Казалось, снова заставить эту пластинку крутиться на скорости 33 оборота в минуту невозможно. Никто не верил, что она сможет. Но врачи считали, что возраст мог стать волшебным компонентом. Как сказал ей один хирург, если планируешь получить пулю в голову, лучше сделать это, пока тебе пятнадцать.

Что-то ткнулось в руку Сэм. Граф Фоско, ее кот, закончил завтракать и требовал внимания. Она почесала ему уши, слушая его умиротворяющее урчание и думая, а не стоит ли вместо медитации просто завести еще несколько кошек.

Она надела очки. Вернулась на кухню и включила чайник. Солнце светило со стороны Нижнего Манхэттена. Она закрыла глаза, пригревшись в теплых лучах. Когда она их открыла, то увидела, что Фоско делает то же самое. Похоже, он обожает подогреваемый пол на кухне. Сэм до сих пор не привыкла к тому, как тепло обволакивает ее голые ноги, когда она встает по утрам. В ее новой квартире имелись все современные примочки, которых не было в старой. Для этого и нужна новая квартира: ничто здесь не напоминает о старой.

Засвистел чайник. Она налила воды в кружку. Поставила таймер на три с половиной минуты, чтобы чай заварился. Взяла из ящика ложку, достала из холодильника йогурт и замешала в него гранолу. Сняла свои обычные очки и надела очки для чтения: к мультифокальным она так и не приспособилась.

Включила телефон.

Там был несколько рабочих писем, несколько поздравлений с днем рождения от друзей, но Сэм прокручивала список, пока не нашла то, чего ожидала, — праздничное послание от Бена Бернарда, мужа сестры. Они виделись однажды давным-давно. Возможно, они и не узнали бы друг друга, столкнувшись на улице, но Бен очень мило нес ответственность за Чарли: он даже делал за жену то, чего она сама делать не могла.

Открыв его письмо, Сэм улыбнулась: это было фото мистера Спока с вулканским приветствием и подписью «Логика подсказывает, что тебя надо поздравить с днем рождения».

На письмо от Бена она ответила только один раз, 11 сентября, сообщив, что жива и здорова.

Прозвенел таймер. Она налила молока в горячий чай и села около кухонной стойки. Вытащила из портфеля ноутбук и ручку. Стала разбирать рабочую почту: на какие-то письма ответила, какие-то переслала, сделала пометки, и работала, пока чай не остыл, а йогурт с гранолой не закончился. Фоско запрыгнул на стойку проверить опустевшую миску.

Сэм глянула на часы. Пора принимать душ и идти в офис.

Она посмотрела на телефон. Постучала пальцами по стойке.

Провела по экрану и открыла список голосовых сообщений. Еще одно ожидаемое поздравительное послание.

Сэм не видела отца больше двадцати лет. Они прекратили общаться, когда она училась в юридической школе. Они не поссорились и никак официально не прервали контакты, просто вчера Сэм была хорошей дочерью, которая звонит папе раз или два в месяц, а на следующий день перестала ею быть.

Сначала Расти пытался с ней связаться, но Сэм не отвечала, и он стал звонить во время ее занятий и оставлять сообщения по телефону общежития. Он не навязывался. Если Сэм оказывалась в общежитии, он не просил позвать ее к телефону. Он никогда не просил ее перезвонить. В своих сообщениях он говорил, что всегда готов помочь, если нужно, или что думает о ней, или что ему захотелось просто сказать «привет». Все последующие годы он неизменно звонил ей во вторую пятницу каждого месяца и на ее день рождения.

Когда Сэм переехала в Портленд работать в Управлении окружного прокурора, он стал оставлять сообщения по ее рабочему телефону во вторую пятницу каждого месяца и на ее день рождения — секретари записывали их на розовых бланках «В ваше отсутствие».

Когда она переехала в Нью-Йорк и начала карьеру в патентном праве, он оставлял сообщения по ее рабочему телефону во вторую пятницу каждого месяца и на ее день рождения.

Потом вдруг появилась такая вещь, как мобильные телефоны, и во вторую пятницу каждого месяца и на ее день рождения Расти оставлял голосовые сообщения на ее «раскладушке», потом «Мотороле», потом «Нокии», и потом «Блэкберри», а теперь айфон сообщил Сэм, что папа звонил в 5:32 сегодня утром, в ее день рождения.

Сэм заранее знала если не точное содержание звонка, то его примерный план. С годами Расти выработал специальную формулу. Он начинал с бурного приветствия, затем переходил к отчету о погоде, потому что, по неизвестным причинам, считал, что погода в Пайквилле имеет какое-то значение, потом добавлял какую-нибудь странную подробность о причине своего звонка — о дне ее рождения или той конкретной второй пятнице, в которую звонил, — и заканчивал каким-нибудь non sequitur[5] вместо прощания.

Когда-то Сэм морщилась, увидев имя Расти на розовом бланке, удаляла его голосовые сообщения не раздумывая или оттягивала их прослушивание до тех пор, пока они сами не удалялись.

Но сегодня она включила воспроизведение.

— Доброе утро, Сэмми-Сэм! — прорычал отец. — Рассел Т. Куинн к вашим услугам! Температура воздуха за окном сорок три градуса, ветер юго-западный, две мили в час. Влажность воздуха тридцать девять процентов. Атмосферное давление тридцать дюймов ртутного столба. — Сэм недоуменно покачала головой. — Я звоню тебе сегодня, в тот самый день, когда в тысяча пятьсот тридцать шестом году Анна Болейн была арестована и переправлена в лондонский Тауэр, и напоминаю тебе, моя дорогая Саманта, не терять голову на свой сорок четвертый день рождения. — Он засмеялся, потому что всегда смеялся своим выдумкам. Сэм подождала, что будет на прощание. — «Убегает, преследуемый медведем»[6].

Сэм улыбнулась. Она собиралась стереть сообщение, но тут Расти внезапно добавил кое-что еще.

— Твоя сестра передает привет.

Сэм нахмурилась. Она отмотала сообщение назад, чтобы переслушать окончание.

— …медведем, — сказал Расти, а потом, после короткой паузы: — Твоя сестра передает привет.

Очень маловероятно, что Чарли действительно просила передать что-то подобное.

Последний раз, когда они говорили с Чарли, и вообще последний раз, когда они находились в одном помещении, они резко и окончательно прекратили общаться, поняв, что ни у одной из них нет ни желания, ни потребности в этом.

Чарли тогда последний год доучивалась в Дьюкском университете. Она прилетела в Нью-Йорк навестить Сэм и пройти собеседования в нескольких топовых юридических компаниях. Сэм тогда поняла, что Чарли не столько гостит у нее, сколько использует ее квартиру как бесплатное жилье в одном из самых дорогих городов на планете, а с тех пор, как она была ее маленькой сестренкой, прошло уже почти десять лет, и Сэм хотелось, чтобы они заново познакомились как взрослые.

Первым шоком от визита Чарли стало не то, что она привезла с собой какого-то странного мужчину, а то, что этот странный мужчина оказался ее мужем. Чарли встречалась с Беном Бернардом меньше месяца, после чего связала себя законным браком с этим совершенно незнакомым человеком. Это было безответственное и опасное решение, и, если бы Бен не оказался одним из добрейших и достойнейших людей на планете, не говоря уже о том, что он, несомненно, сгорал от любви к Чарли, Сэм ужасно злилась бы на сестру за столь глупый и необдуманный поступок.

Вторым шоком стало то, что Чарли отменила все свои собеседования. Сэм выслала ей деньги на приличный деловой костюм, а Чарли вместо этого купила билеты на концерт Принца в «Мэдисон-сквер-гарден».

И тогда выяснилось обстоятельство, ставшее третьим и самым сильным шоком.

Чарли сказала, что собирается работать с Расти.

Она настаивала, что просто будет в одном здании с отцом, не имея никакого отношения к его практике, но Сэм не видела большой разницы между одним и другим.

Расти на работе рисковал и приносил эти риски домой. Посетители его офиса — того самого, что Чарли вскоре разделит с ним, — это люди, которые сжигают твое жилище, приходят к тебе домой и, не обнаружив тебя там, убивают твою мать, стреляют в твою сестру и гонятся за тобой по лесу с дробовиком, чтобы тебя изнасиловать.

Последняя размолвка Сэм и Чарли произошла не одномоментно. Они ссорились на протяжении трех долгих дней визита Чарли, который должен был продлиться пять дней.

Затем, на четвертый день, Сэм наконец взорвалась.

Она всегда закипала медленно. Именно поэтому она заорала на Захарию Кулпеппера, когда ее мертвая мать лежала рядом, сестра сидела в собственной моче, а забрызганный кровью дробовик был нацелен ей в лицо.

После травмы мозга характер Сэм стал практически неуправляемым. Есть много исследований, демонстрирующих, как определенные травмы фронтальных и височных долей могут провоцировать импульсивные проявления гнева и даже насилия, но неистовая ярость Сэм выходила за рамки научных объяснений.

Она еще ни разу никого не ударила, что уже можно считать мизерной победой, но она кидала вещи, крушила их, могла, как безумная, разломать даже что-то ценное и любимое.

Но материальные разрушения блекли в сравнении с тем уроном, который наносил ее острый язык. Когда ее охватывала ярость, Сэм открывала рот и плевалась ненавистью, будто кислотой.

Теперь медитация помогала ей привести эмоции в порядок.

Наматывание кругов в бассейне помогало ей перенаправить свою тревожность в позитивное русло.

Но в те времена ничто не могло остановить ядовитый поток ее злости.

Чарли испорченная. Эгоистичная. Она ребенок. Она шлюха. Она слишком стремится угодить отцу. Она никогда не любила Гамму. Она никогда не любила Сэм. Это из-за нее все они тогда оказались на кухне. Это из-за нее Гамма погибла. Это она оставила Сэм умирать. Она убежала тогда точно так же, как собирается убежать теперь.

По крайней мере последнее оказалось правдой.

Чарли с Беном сорвались обратно в Дарэм посреди ночи.

Они даже не забрали свои немногочисленные вещи.

Сэм извинялась. Конечно, она извинялась. Тогда у студентов не было голосовой или электронной почты, поэтому Сэм отправила заказное письмо на адрес квартиры, которую Чарли снимала около кампуса, вместе с заботливо упакованной коробкой оставленных ими в Нью-Йорке вещей.

Написание этого письма стало, несомненно, самым трудным делом за всю жизнь Сэм. Она писала сестре, что любит ее и всегда любила, что она и их отношения очень много для нее значат. Что Гамма восхищалась ею и обожала ее. Что Сэм понимает, как Расти нужна Чарли. Что Чарли нужно, чтобы отец в ней нуждался. Что Чарли заслуживает того, чтобы быть счастливой, наслаждаться замужеством и иметь детей — много детей. Что она достаточно взрослая, чтобы самой принимать решения. Что все очень гордятся ею и счастливы за нее. Что Сэм сделает все, чтобы Чарли ее простила.

«Пожалуйста, — писала Сэм в конце, — поверь мне. Единственное, что помогло мне пережить месяцы агонии, годы выздоровления и целую вечность непрекращающейся боли, — это то, что моя жертва и даже жертва Гаммы дали тебе шанс убежать, быть живой и здоровой».

Шесть недель спустя Сэм получила ответное письмо. Ответ Чарли состоял из одного честного сложноподчиненного предложения.

«Я люблю тебя, я знаю, что ты любишь меня, но каждый раз, когда мы видим друг друга, мы видим то, что случилось, и ни ты, ни я не сможем построить свою жизнь, если всегда будем оглядываться назад».

Младшая сестра оказалась гораздо умнее, чем ожидала от нее Сэм.

Она сняла очки. Мягко потерла глаза. Шрамы на веках были на ощупь как шрифт Брайля. Хоть ей и не нравилось слово «поверхностный», она очень тщательно маскировала свои травмы. Не потому, что стеснялась, а потому, что люди излишне любопытны. Нет лучшего способа испортить беседу, чем сказать «мне выстрелили в голову».

Макияж скрывал розовые рубцы на веках. Стрижка за триста долларов скрывала шрам на боковой стороне черепа. Она носила просторные черные брюки и рубашки, чтобы скрыть неровность походки. Когда она говорила, то говорила четко, а когда усталость грозила нарушить ее речь, она держала язык за зубами.

Иногда Сэм приходилось брать трость для ходьбы, но с течением лет она поняла, что единственная награда за физические усилия — это еще больше физических усилий. Если она задерживалась в офисе и хотела проехать шесть кварталов до дома на машине, она брала машину.

Сегодня она прошла шесть кварталов до офиса относительно легко. В честь дня рождения она добавила к своему обычному черному костюму цветной шелковый платок. Она повернула налево на Уолл-стрит, и тут на нее налетел порыв ветра.

Платок капюшоном поднялся над головой. Сэм, смеясь, несколько мгновений боролась с ним. Она обернула его вокруг шеи и слегка придерживала за концы, шагая по своему новому району.

Сэм поселилась здесь недавно, но всегда любила его историю: когда-то Уолл-стрит была земляным валом — стеной[7], защищавшей Нью-Амстердам с севера, а Перл-стрит, Бивер-стрит и Стоун-стрит названы в честь товаров[8], которыми голландские купцы торговали вдоль грязных рядов, врезавшихся в море между доками с высокими деревянными парусниками.

Семнадцать лет назад, когда Сэм переехала в Нью-Йорк, она могла выбирать из нескольких юридических фирм, которые были готовы ее взять. В мире патентного права ее стэнфордский магистерский диплом в области инженерной механики весил значительно больше, чем ее степень магистра права, полученная в Северо-Западном университете. Сэм с первой попытки приняли и в Нью-Йоркскую ассоциацию адвокатов, и в Ассоциацию адвокатов патентного права. Она была одной из немногих женщин в этой традиционно мужской сфере, отчаянно нуждавшейся в разнообразии. Представители юридических фирм едва ли не на коленях умоляли ее идти работать к ним.

Она выбрала первую фирму, предложившую ей за вступление в должность такую премию, которой хватило на первоначальный взнос за квартиру в кондоминиуме с лифтом и подогреваемым бассейном.

Милое довоенное здание небольшой этажности располагалось в Челси, потолки в нем были высокими, а бассейн в подвале напоминал викторианскую купальню. Несмотря на то, что финансовое положение Сэм год от года стремительно улучшалось, она счастливо жила в тесной квартирке с двумя спальнями, пока не умер ее муж.

— С днем рождения! — Элдрин, ее помощник, ждал на этаже у дверей лифта.

Сэм придерживалась четко выверенного графика, так что он мог предсказать ее передвижения с точностью до секунды.

— Спасибо. — Она позволила ему взять свой портфель, но не сумочку.

Он шел с ней через офис, привычно рассказывая о расписании на день.

— Совещание по UXH в десять тридцать в переговорной номер шесть. В три часа звонок из Атланты, но я предупредил Лоренса, что не позже пяти вам нужно уйти на очень важную встречу.

Сэм улыбнулась. Она собиралась пойти выпить с подругой по случаю дня рождения.

— Есть одно неотложное дело по встрече партнеров на следующей неделе, — сказал он. — Надо подготовить для них убедительные аргументы. Я оставил бумаги у вас на столе.

— Спасибо.

Сэм остановилась у офисной кухни. Она не просила Элдрина заваривать ей чай, но из-за их утреннего ритуала ему приходилось просто стоять и ждать, пока она сделает это сама.

— Утром я получила письмо от Кертиса. — Она взяла пакетик чая из коробки на столешнице. — На следующей неделе мне нужно в Атланту, хочу присутствовать при даче показаний по делу «Кока-Колы».

У фирмы «Стелик, Элтон, Мэллори и Сандерс» было несколько региональных офисов, в том числе в Атланте. Сэм каждый месяц бывала там, останавливалась в «Фор Сизонс», ходила через два квартала в офисное здание на Пичтри-стрит и полностью игнорировала тот факт, что Пайквилль находится всего в двух часах езды.

— Я сообщу тревел-менеджеру. — Элдрин достал из холодильника пакет молока. — Я еще могу спросить, есть ли у Грейнджера… О нет… — Он смотрел на включенный без звука телевизор в углу. На экране зловеще светилась надпись «СТРЕЛЬБА В ШКОЛЕ». Сэм, сама пережившая насилие со стрельбой, испытывала особенный ужас каждый раз, когда слышала о подобных инцидентах, но, подобно большинству американцев, уже как-то привыкла, что такое происходит почти каждый месяц.

На экране появилась фотография девочки — очевидно, из школьного альбома. Под фотографией — имя: ЛЮСИ АЛЕКСАНДЕР.

Сэм налила молока в чай.

— В школе я встречалась с мальчиком по имени Питер Александер.

Элдрин вышел за ней из кухни с удивленным видом. Она редко делилась подробностями своей личной жизни.

Сэм продолжила идти к своему кабинету. Элдрин продолжил изложение расписания на день, но она слушала его вполуха. Она давно не вспоминала Питера Александера. Он был угрюмым парнем и любил долго и нудно рассуждать о том, какая это мука — быть творческим человеком. Сэм разрешала ему трогать ее грудь, просто потому что ей хотелось попробовать, на что это похоже.

Честно говоря, это было похоже на что-то потное, потому что Питер и сам не знал, что и как надо делать.

Сэм бросила сумочку у массивного стола из стекла и стали, возвышающегося посреди залитого солнцем углового кабинета. Вид из него открывался на здание напротив, как из большинства кабинетов в Финансовом округе. Когда строился Уолл-стритский «каньон», никаких красных линий еще не существовало. Всего двадцать футов тротуара отделяют большинство зданий от проезжей части. Она поставила чай на подстаканник около компьютера, и Элдрин как раз закончил свою речь.

Сэм подождала, пока он уйдет. Села в кресло. Достала из портфеля очки для чтения. Начала просматривать свои записи к совещанию, назначенному на половину одиннадцатого.

Принимая решение строить карьеру в патентном праве, Сэм понимала, что суть ее работы будет состоять в перетягивании крупных сумм денег: одна очень богатая корпорация подает в суд на другую очень богатую корпорацию за то, что та использовала похожие полоски на своих новых кроссовках или включила определенный цвет в свой логотип, и очень дорогие юристы спорят в присутствии очень скучающих судей о процентной доле цианового в определенном оттенке по «Пантону».

Прошли те времена, когда Ньютон спорил с Лейбницем за право называться изобретателем математического анализа. Сэм тратила большую часть своего времени на выискивание блох в дизайн-схемах и изучение патентных заявок, которые иногда датировались началом промышленной революции.

Она наслаждалась каждой секундой этой работы.

Она обожала быть на стыке науки и права и пребывала в восторге от того, что умудрилась создать себе хорошую жизнь, сделав выжимку из главных талантов и матери, и отца.

Элдрин постучал в ее стеклянную дверь.

— Хотел сказать, чтобы вы были в курсе. Похоже, эта стрельба в школе произошла в Северной Джорджии.

Сэм кивнула. «Северной Джорджией» абстрактно называют все что угодно в окрестностях Атланты.

— Уже известно, сколько там жертв?

— Всего двое.

— Спасибо.

Сэм постаралась не придираться к слову «всего», потому что Элдрин был прав: это небольшое число убитых. Возможно, уже завтра эта история пропадет из новостей.

Она повернулась к компьютеру. Открыла черновик сводки по делу, с которым хотела ознакомиться к совещанию в половине одиннадцатого. Молодой коллега попробовал свои силы в написании ответа на ходатайство об упрощенном делопроизводстве по делу «„СаниЛеди“, подразделение „Ю-Экс-Эйч Файненшл Холдингс, Лтд.“, против „ЛедиМейт Корп.“, подразделение „Ниппон Девелопмент Ресорсес, Инк.“».

После шести лет перетягивания каната, двух неудачных попыток посредничества и одного совещания по принципу «кто кого перекричит», преимущественно по-японски, это дело все-таки передали в суд.

Предметом спора была конструкция петли, удерживающей крышку урны для прокладок и тампонов, которую устанавливают на перегородки в общественных туалетах. Корпорация «ЛедиМейт» изготовила несколько поколений вездесущего контейнера, от «ФемиГени» до оригинального «ЛедиМейт» и даже, внезапно, «ПауэрМэн».

Сэм была единственной из всех задействованных в тяжбе, кто реально использовал эти контейнеры. Если бы их разработчики проконсультировались с ней, она бы предложила по-честному назвать их «Твою Мать», потому что это первое, что приходит в голову женщины, когда она вынуждена пользоваться этой урной. Сэм также посоветовала бы «Ниппону» выбрать пружинную рояльную петлю из двух частей, которая добавила бы к стоимости три сотых цента, а не ставить одинарную, рискуя получить иск о нарушении патентных прав, который грозит шестизначными гонорарами адвокатам, не говоря уже о компенсации ущерба в случае проигрыша. Если бы сводка по делу, которую она сейчас открыла, могла на что-то повлиять, компании «Ю-Икс-Эйч» этой компенсации не видать. Патентное право — не самая замысловатая область правосудия, но молодой коллега написал сводку с изяществом медведя. Именно поэтому Сэм в свое время на три года уходила работать в Управление окружного прокурора Портленда. Она хотела научиться говорить на языке судебных заседаний.

Сэм прокручивала документ, делая пометки: ей пришлось переписать длинную фразу, написанную очень простым языком, сделав ее чуть более витиеватой, потому что она знала, что это запутает юриста противоположной стороны: при первой встрече с Сэм он попросил принести ему кофе и два сахара и передать ее начальнику, что он не любит ждать.

Гамма оказалась права. Сэм Куинн пользовалась куда бо2льшим уважением, чем то, на которое могла рассчитывать Саманта Куинн.

Сэм вошла в большую переговорную последней ровно в десять тридцать четыре. Она задержалась намеренно. Не любила отчитывать опаздывающих.

Она заняла место во главе стола. Посмотрела на скопление молодых белых мужчин с дипломами Мичигана, Гарварда и МТИ, надутых от чувства собственной важности. А может, им действительно было от чего раздуваться. Они сидели в сияющих стеклянных офисах одной из крупнейших патентных фирм в мире. Если они считают себя лидерами в своей сфере, то, возможно, потому, что очень скоро на самом деле ими станут.

Но пока что им предстояло показать Сэм, на что они способны. Она слушала их сообщения, комментировала предлагаемые ими планы и в целом позволила им перекидываться идеями, пока не почувствовала, что они ходят по кругу. Сэм была немногословна на своих совещаниях, и это многим не нравилось. Она попросила проверить прецеденты, переписать сводки к завтрашнему дню и включить в работу одну патентную заявку из шестидесятых.

Она встала, и остальные сделали то же самое. Произнесла нейтральную фразу о том, что будет ждать результатов по принятым решениям, и вышла из комнаты.

Они на расстоянии последовали за ней, потому что работали в той же части здания. Сэм часто думала, что в этой прогулке от переговорной к кабинету ее будто преследует стадо гусей. Вечно один из них вырывается вперед, надеясь, что его запомнят, или чтобы доказать остальным, что он ее не боится. Кто-то отстал и направился на другие встречи, поздравив ее с днем рождения. Кто-то спросил, как прошла ее недавняя поездка в Европу. Один из молодых людей, слегка гиперактивный, поскольку прошел слух, что Сэм скоро станет одним из именных партнеров, проводил ее до самого кабинета, рассказывая длинную историю, окончившуюся тем, что его бабушка родилась в Дании.

Муж Сэм тоже родился в Дании. Антон Миккелсен, профессор, на двадцать один год старше Сэм, вел у нее в Стэнфорде курс о технологиях в обществе под названием «Техника в строительстве Римской империи». Антон был так увлечен предметом, что это заворожило Сэм. Ее всегда влекло к людям, которые восхищались миром, смотрели вовне, а не внутрь.

Антон же не оказывал никаких знаков внимания, пока Сэм была его студенткой: он, наоборот, отстранялся, и она была уверена, что все делает не так. Он написал ей только после выпуска, когда она уже второй год училась в юридической школе Северо-Западного университета. В Стэнфорде Сэм была одной из немногих женщин на факультете. Иногда ей приходили электронные письма от некоторых преподавателей. Поле «тема письма» обычно сочетало в себе отчаяние и что-то вроде эллипсиса: «Я все время думаю о тебе…» или «…Ты должна… мне помочь…» Будто они сходят с ума от желания и только Сэм может унять эту боль. Эта их неуверенность стала одной из причин, по которым она решила поступать в юридическую школу, а не в аспирантуру. Одна мысль о том, что кто-то из этих жалких лысеющих ловеласов станет руководить ее диссертацией, была невыносимой.

Отправляя первое письмо Сэм, Антон знал, какой репутацией пользуются его коллеги. «Прошу прощения, если вам неприятно будет получить это послание, — написал он. — Я ждал три года, чтобы зона моей профессиональной ответственности никак не пересекалась с выбранной вами сферой деятельности».

Он рано ушел на пенсию из Стэнфорда. Устроился консультантом в европейской технологической компании. Обосновался в Нью-Йорке, чтобы быть ближе к ней. Они поженились спустя четыре года после того, как Сэм начала работать в юридической фирме.

Антон открыл Сэм жизнь, о которой она и не догадывалась.

Их первая поездка за границу была волшебной. Не считая дурацкой вылазки в Тихуану на первом курсе, Сэм никогда не бывала за пределами Соединенных Штатов. Антон отвез ее в Ирландию, где ребенком проводил лето у родственников матери. В Данию, где он полюбил дизайн. В Рим, чтобы показать ей развалины, во Флоренцию, чтобы показать ей Дуомо, в Венецию, чтобы показать ей любовь.

Поженившись, они все время путешествовали: то Антон соглашался на какой-то проект, то Сэм регистрировалась на конференцию с одной лишь целью — посетить новые места. Дубай. Австралия. Бразилия. Сингапур. Бора-Бора. В каждой новой стране, каждом иностранном городе, куда приезжала Сэм, она думала о Гамме, о том, как мама хотела, чтобы она уехала, увидела мир и жила где угодно, только не в Пайквилле.

К тому же Сэм путешествовала с мужчиной, которого обожала, а это делало каждую поездку еще прекраснее.

У Сэм зазвонил рабочий телефон.

Она откинулась в кресле. Посмотрела на часы. Это звонок из Атланты, назначенный на три. Она снова забылась в работе, пропустила обед, погрузившись в тонкости патентного дизайна узкой оцинкованной штифтовой петли.

Лоренс Ван Лун, голландец, живет в Атланте и специализируется в их компании на международном патентном праве. Он звонил по поводу кейса «Ю-Икс-Эйч», но, так же как и Сэм, он был заядлым путешественником и, прежде чем перейти к делу, начал расспрашивать ее о том, как она съездила в Европу около месяца назад, о ее десятидневном туре по Италии и Ирландии.

Когда-то Сэм рассказывала о городах мира с точки зрения их культуры, архитектуры и людей, но время и деньги увеличили ее склонность говорить об отелях.

Она рассказала Лоренсу о том, как останавливалась в дублинском «Меррионе», где люкс с видом на сад выходит не на сад, а на боковой проход. Что «Аман» на Гранд-канале просто потрясающий, с безупречным сервисом, а дворик, где она пила чай по утрам, — одно из самых безмятежных мест в городе. Во Флоренции она остановилась в «Вестин Эксельсиор» с великолепным видом на Арно, но покой ее люкса периодически нарушался шумом из бара на крыше. В Риме, как она рассказала Лоренсу, она выбрала «Кавальери», из-за бань и отличных бассейнов.

Но насчет этого она соврала.

Сэм забронировала номер в «Рафаэлло», том самом дешевом отеле, который они с Антоном могли себе позволить в то первое волшебное путешествие в Рим.

Но для Лоренса Сэм немного отошла от правды, рекомендуя рестораны и музеи, которые она посещала в какие-то другие разы. Она не сказала ему, что в Дублине стояла в Длинном зале Старой библиотеки Тринити-колледжа, глядя на чудесный сводчатый потолок со слезами на глазах. Не упомянула Сэм и о том, что во Флоренции она сидела на одной из скамеек в галерее Академии изящных искусств, там, где стоит микеланджеловский Давид, и рыдала.

В Риме ей досталось поровну ностальгии и скорби. Фонтан Треви, Испанская лестница, Пантеон, Колизей и Пьяцца Навона, где Антон сделал ей предложение, когда они пили вино под луной.

Сэм впервые увидела все эти чудесные места вместе с мужем, и теперь, когда Антон умер, она никогда не посмотрит на них с прежним удовольствием.

— Похоже, у тебя было потрясающее путешествие, — сказал Лоренс. — Ирландия и Италия. Значит, страны на «и», хотя тогда надо было еще добавить Индию.

— Исландию, Индонезию, Израиль… — Сэм улыбнулась, когда он засмеялся. — Думаю, нам придется закончить обсуждение отелей и перейти к восхитительному миру контейнеров для использованных прокладок.

— Да, конечно, — отозвался Лоренс. — Но я хочу кое о чем тебя спросить… Надеюсь, я не слишком лезу не в свое дело…

Сэм напряглась, готовясь говорить об Антоне, потому что даже год спустя ей продолжали задавать вопросы.

— Та стрельба в школе, — Лоренс замялся.

Сэм стало стыдно, что она совсем забыла о ней.

— Тебе неудобно сейчас говорить?

— Нет, нет. Это ужасно, конечно… Но я видел по телевизору мужчину… Адвокат подозреваемой, его зовут Рассел Куинн.

Сэм сжала трубку с такой силой, что пальцы задрожали. Она как-то об этом не подумала, но вообще для Расти нет ничего более естественного, чем вызваться защищать того, кто убил двух человек в школьной стрельбе.

— Я знаю, что ты из Джорджии, поэтому подумал, может, вы родственники, — сказал Лоренс и добавил: — Похоже, он суперпрогрессивный адвокат.

Сэм не знала, что сказать. Наконец она выдавила:

— Это распространенная фамилия.

— В самом деле? — Лоренс был всегда рад узнать что-то новое о городе, в который переехал.

— Да. Куинны жили в тех местах еще до Гражданской войны. — Сэм покачала головой, потому что можно было придумать нечто более правдоподобное. Но сейчас оставалось только перевести тему. — В общем, юристы «Ю-Икс-Эйч» говорят, что «Ниппону» предстоит переполох в угловых кабинетах.

Лоренс, немного поколебавшись, перешел к обсуждению рабочих вопросов. Сэм слушала его пересказ кулуарных новостей, но ее внимание переключилось на экран компьютера.

Она открыла сайт «Нью-Йорк таймс». Люси Александер. Стрельба произошла в Пайквилльской средней школе.

Той, которую окончила Сэм.

Она всмотрелась в лицо девочки, ища знакомую форму глаз, изгиб губ, которые могли напомнить Питера Александера, но сходства не нашла. И все-таки Пайквилль — крошечный город. Очень вероятно, что девочка — родственница бывшего парня Сэм.

Она просмотрела статью в поисках подробностей стрельбы. Восемнадцатилетняя девушка принесла в школу оружие. Она открыла огонь прямо перед первым звонком. Пистолет у нее вырвал безымянный учитель, бывший морпех с кучей наград, который теперь преподает подросткам историю.

Сэм прокрутила вниз до следующей фотографии — второго погибшего.

Дуглас Пинкман.

Телефон выскользнул из рук Сэм. Ей пришлось поднимать его с пола.

— Прости, — сказала она Лоренсу слегка дрожащим голосом, — мы можем вернуться к этому вопросу завтра?

Сэм едва расслышала, как он согласился. Она видела перед собой только фотографию.

Когда она училась в школе, Дуглас Пинкман тренировал и футбольную, и беговую команды. Он стал для Сэм первым авторитетом, человеком, который верил, что если она будет упорно тренироваться, усердно работать над собой, то сможет выиграть стипендию в любом университете по своему выбору. Сэм знала, что благодаря своему интеллекту может получить и это, и даже больше, но ее заинтересовала перспектива заставить свое тело работать так же эффективно, как и ум. Кроме того, она действительно любила бег. Свежий воздух. Пот. Выброс эндорфинов. Уединение.

А теперь при плохом самочувствии Сэм была вынуждена ходить с тростью, а мистера Пинкмана расстреляли около его кабинета.

Она прокрутила статью дальше. Два выстрела в грудь разрывными пулями. Смерть Пинкмана, по сообщению анонимных источников, была мгновенной.

Сэм открыла «Хаффингтон пост», зная, что они уделят этому событию больше внимания, чем «Таймс». Вся их первая страница была посвящена этой истории. Баннер вверху: «ТРАГЕДИЯ В СЕВЕРНОЙ ДЖОРДЖИИ». Рядом фотографии Люси Александер и Дугласа Пинкмана.

Сэм просмотрела ссылки:

«ГЕРОЙ-МОРПЕХ ПРЕДПОЧЕЛ ОСТАТЬСЯ АНОНИМНЫМ».

«АДВОКАТ ПОДОЗРЕВАЕМОЙ СДЕЛАЛ ЗАЯВЛЕНИЕ, ЧТО И КОГДА ПРОИЗОШЛО: ХРОНОЛОГИЯ СОБЫТИЙ».

«СУПРУГА ПИНКМАНА ВИДЕЛА, КАК УМИРАЕТ МУЖ».

На адвоката подозреваемой Сэм смотреть не хотела. Она нажала на последнюю ссылку.

Открыла рот от удивления.

Мистер Пинкман женился на Юдифи Хеллер.

Какая странная штука — жизнь.

Сэм никогда не встречала мисс Хеллер лично, но, конечно, знала, кто это. После того как Дэниэл Кулпеппер выстрелил в Сэм, после того как Захария пытался изнасиловать Чарли, но не успел, Чарли побежала на ферму Хеллеров звать на помощь. Пока они общались с мисс Хеллер, ее пожилой отец сидел на крыльце, вооруженный до зубов, на случай если кто-то из Кулпепперов появится раньше, чем полиция.

По понятным причинам, Сэм узнала эти подробности сильно позже. В первый месяц лечения она вообще не могла восстановить последовательность событий. Она до сих пор смутно помнила, как Чарли сидела на краешке ее больничной кровати, снова и снова рассказывая, как они выжили: кратковременная память Сэм представляла собой решето. Глаза ее все еще были завязаны. Она была слепа и беспомощна. Она брала Чарли за руку, не сразу узнавая ее голос, и все время задавала одни и те же вопросы.

«Где я? Что случилось? А где Гамма?»

Каждый раз — десятки, а может, и сотни раз — Чарли отвечала: «Ты в больнице. Тебя ранили в голову. Гамма убита».

Потом Сэм засыпала или проходило несколько минут, и она снова касалась Чарли, и снова спрашивала: «Где я? Что случилось? А где Гамма?»

«Гамма умерла. Ты жива. Все будет хорошо».