Клинки императора Стейвли Брайан

«Если ты хочешь сыграть роль в жизни империи, – снова и снова повторял ей Санлитун, – ты должна научиться скрывать свои чувства. Мир видит то, что ты позволяешь ему видеть, и судит тебя в соответствии с тем, что ты перед ним раскрываешь».

Слово «мир» казалось вполне уместным для тех, кто сейчас наблюдал за ней, – десятки тысяч граждан Аннура собрались в Долине Вечного Сна, чтобы увидеть, как великого человека укладывают на покой в этой узкой, голой расщелине, окаймленной рядами гробниц ее предков. Какое бы горе ее ни снедало, плакать перед ними было недопустимо. Она и так выглядела здесь не на своем месте – молодая женщина посреди кучки престарелых верховных министров, все из которых были мужчинами.

На самом деле позиция, которую она занимала на возвышении, принадлежала ей по праву, и даже дважды: во-первых, благодаря ее императорскому происхождению, а во-вторых, поскольку она совсем недавно получила пост министра финансов – это назначение было оговорено в завещании ее отца. Это был высокий пост, почти равный по важности званию кенаранга или мизран-советника, и она готовилась к нему большую часть своей жизни. «Теперь я готова», – внушала она себе, думая о тысячах прочитанных ею страниц, о бесконечных делегациях, которые она принимала от имени отца, о бухгалтерских книгах, которые изучала далеко за полночь. Адер разбиралась в аннурских финансах лучше уходящего в отставку министра, и тем не менее она не сомневалась, что никто из собравшихся в этой долине не считает ее кандидатуру уместной.

Тысячи глаз, обращенных сейчас в ее сторону, видели в ней прежде всего женщину, слишком долго остающуюся без мужа и детей, достаточно привлекательную для брака (даже без своих имперских титулов), хотя и, возможно, чересчур худую, высокую и меднокожую для города, где в моде были приземистые смуглые женщины с пышными формами. Адер прекрасно знала, что прямые волосы подчеркивают угловатость ее лица, придавая ей излишне суровый вид. В детстве она пробовала делать разные прически; сейчас же некоторая жесткость была ей только на руку. Она хотела, чтобы люди, глядя на возвышение, видели там министра, а не жеманную девчонку.

Разумеется, те, кто стоял достаточно близко к ней, вряд ли запомнят что-либо помимо ее глаз: радужные оболочки, пылающие словно угли. Многие говорили, что глаза Адер сияют даже более ярко, чем у Кадена… Впрочем, какая разница? Несмотря на то, что она была на два года старше, несмотря на тщательное обучение под руководством ее отца, несмотря на близкое знакомство с политической теорией и практикой Аннурской империи, Адер никогда не займет Нетесаный трон. В детстве у нее однажды достало наивности спросить свою мать, почему это так. «Это место для мужчин», – отвечала та, закончив разговор еще до того, как он начался.

Адер ощутила всю тяжесть этого утверждения лишь сейчас, сидя среди этих мужчин в ожидании, пока погребальные носилки с телом ее отца доберутся до них с противоположного конца долины. Хотя на ней, как и на них, были темные министерские одежды, перехваченные в поясе черным кушаком, хотя на ее шее, как и у них, висела золотая цепь высокопоставленного должностного лица, хотя она сидела плечом к плечу с этой горсткой людей, которые под руководством самого императора руководили всем цивилизованным миром, она не была одной из них, и она ощущала их незримые сомнения, их благопристойное негодование, холодное и молчаливое, словно снег.

– Это место дышит историей. Историей и традицией, – произнес Бакстер Пейн.

Пейн выполнял обязанности главного цензора, а также министра налогов и сборов, и хотя он занимал менее значительный пост, чем Адер (а может быть, как раз поэому), он был среди тех, кто наиболее открыто оспаривал ее назначение. Слово «традиция» в его устах звучало как обвинение, но Адер, глядя на Долину Вечного Сна, не могла с ним не согласиться. Начиная с каменных львов Алиала Великого и до фасада гробницы ее собственного отца – барельеф с восходящим солнцем над дверью, ведущей во тьму, – она могла проследить уверенную линию правления династии Малкенианов.

– Традиции – дело хорошее, – заметил Ран ил Торнья. – Проблема только в том, что на них, Кент побери, уходит слишком много времени.

Ил Торнья был кенарангом, то есть главнокомандующим империи, и считался чем-то вроде военного гения. Во всяком случае, Совет министров испытывал к нему достаточное почтение, чтобы возвести его в должность регента на то время, пока Аннур будет ожидать возвращения Кадена.

– Разве вы не погребаете своих солдат, убитых в сражении? – колко парировала она.

Не считая Адер, ил Торнья был самым молодым из собравшихся на возвышении: ему было, наверное, около тридцати пяти лет. Но более важно было другое – он единственный, по-видимому, принял ее назначение на пост министра финансов. По всем статьям он должен был считаться ее союзником, но она не могла не ощетиниться, услышав его тон.

– Несомненно, генерал должен заботиться о павших, – продолжала Адер с ноткой вызова в голосе, но кенаранг лишь пожал плечами.

– Должен, если есть возможность. Я предпочитаю догонять тех, кто их убил.

– На это тоже найдется время, и скоро, – глубоко вздохнув, сказала Адер. – Через месяц Уиниан будет мертв. Будь моя воля, он был бы мертв уже через неделю!

– Я совсем не против скорой расправы, но разве вам не понадобится что-то наподобие суда? Все же этот человек – Верховный жрец Интарры. Подозреваю, что его паства может обидеться, если вы попросту вздернете его на самом высоком суку.

– Мой отец вошел в Храм Света, – начала перечислять Адер, загибая пальцы. – Там он тайно встретился с Уинианом Четвертым. И во время этой тайной встречи он был убит!

Она бы дорого заплатила за то, чтобы знать, зачем ее отцу понадобилось встречаться со жрецом и почему для этой встречи он отказался от защиты эдолийской гвардии… Впрочем, основные детали его убийства были ясны.

– Уиниан получит свой суд, и после этого он умрет, – закончила Адер.

Гулкий, низкий бой барабанов прервал их разговор. Вновь и вновь звучали удары, строгие и торжественные, словно гремела сама земля. Похоронная процессия, еще не видимая за поворотом ущелья, приближалась к ним.

– Для погребения Сантуна Второго было принесено в жертву пять сотен белых быков, – заметил азран-советник Билкун Хеллел. – Как печально, что мы не смогли оказать такие же почести вашему отцу.

Это был розовый, елейный, непомерно толстый человек; его одежда, сшитая из лучшей ткани, сидела на нем вкривь и вкось. Тем не менее его маленькие умные глазки не упускали ничего, особенно в области политики.

Адер отмела замечание взмахом руки.

– Пятьсот быков по десять солнц за каждого – пять тысяч солнц. Эти деньги пригодятся нам в других местах.

Советник приподнял уголок рта в кривой улыбке.

– Я восхищен вашими математическими способностями, однако не уверен, что вы осознаете, какое воздействие подобный спектакль может оказать на умы людей. Он возвеличил бы вашего отца, а вместе с ним и весь ваш дом.

– Мой отец ненавидел все это – все это хвастовство, всю эту мишуру!

– Однако именно ваш отец и отдал распоряжение о церемонии, – с усмешкой возразил Бакстер Пейн.

Адер открыла было рот, чтобы ответить, но передумала. Она пришла сюда оплакивать отца, а не обмениваться колкостями со стариками, которые все равно никогда не станут ее слушать.

В этот момент вся долина притихла: из-за поворота показались первые колонны аннурской пехоты. Ряды маршировали за рядами, подняв копья под одинаково острым углом и сверкая наконечниками в полуденных лучах. В центре каждой шеренги шел знаменосец, над которым на белом шелковом полотнище развевалось яркое восходящее солнце Аннура, а по обе стороны от него барабанщики выбивали ритм процессии на больших шкурах, туго натянутых на деревянные барабаны.

Не считая штандартов, легионы ничем не отличались друг от друга: те же стальные доспехи, те же облегченные шлемы, то же длинное копье, зажатое в каждой руке, тот же короткий меч, висевший у каждого бедра. Лишь струящиеся на ветру вымпелы сообщали, кто они такие: Двадцать седьмой легион, называемый «Шакалами»; «Скала» – Пятьдесят первый легион с северного Анказа; «Долгий Глаз», прибывший от Стены Разлома; «Красный Орел» и «Черный Орел»; Тридцать второй легион – его бойцы называли себя «Ночными Ублюдками». Здесь был даже легендарный Четвертый легион – «Мертвецы», который вел нескончаемую войну в глубинах Поясницы, пытаясь усмирить дикие племена джунглей.

Далее шли войска народного ополчения регионов – менее значительные в военном плане, но гораздо более разнообразные и пестрые. Раалтанцы несли невероятной длины двуручные мечи, а их сверкающие стальные доспехи, должно быть, весили не меньше, чем они сами. На их штандарте была изображена ветряная мельница с вращающимися мечами вместо крыльев. Под эмблемой был вышит девиз «Бури – наша сила». За ними шел отряд из восьмидесяти человек в черных кожаных доспехах, каждый из которых держал в руках вилы.

– Глупцы! – фыркнул Пейн. – Крестьяне-выскочки со своими сельскохозяйственными орудиями!

– Двести двенадцать лет назад, – возразила Адер, – Маартен Генке при помощи такого сельскохозяйственного орудия выкроил себе независимое королевство. После чего пятьдесят четыре года успешно сопротивлялся аннурскому владычеству, используя все те же вилы.

– Хорошее оружие – вилы, – безмятежно заметил ил Торнья. – Большой радиус действия, плюс проникающая способность.

– Восстание Генке было подавлено! – возразил Хеллел. – Еще один бунтовщик, потерпевший поражение.

– И тем не менее его едва ли можно было назвать глупцом, – настаивала Адер, уязвленная тем, что ни один из них, судя по всему, не понял, что она имела в виду.

Из-за поворота показалась следующая группа, и у нее свело живот.

– Сыны Пламени, – пробормотала она, скривившись. – После того что совершил Уиниан, они не должны быть здесь. Им здесь не место!

– В целом я согласен, – ответил Хеллел, проведя рукой по своим редеющим волосам, – однако что тут можно сделать? Эти люди любят Интарру. Наш глубокоуважаемый регент, – он наклонил голову в сторону ил Торнья, – уже арестовал их Верховного жреца. Отберите у них еще и их легион, и они могут устроить бунт.

– Это сложный вопрос, Адер, – добавил Пейн, поднимая ладони вверх, словно пытаясь ее умилостивить. – Тонкий вопрос.

– Я понимаю, что он сложный, – парировала она, – но сложность не может служить оправданием бездействию. Суд над Уинианом, который состоится в ближайшие недели, может дать нам в руки предлог для того, чтобы распустить их ополчение.

Большинство имперских историков считали, что это был мудрый шаг – позволить провинциям иметь собственные маленькие армии. Такие армии давали выход местечковой гордости, не представляя серьезной угрозы для единства империи. Те же самые историки, однако, придерживались совсем другого мнения относительно эдикта Сантуна III, дозволявшего формирование военных орденов по религиозному принципу. «Неблагоразумное и опрометчивое решение», – писал на этот счет Алфер. Гефен шел еще дальше, заявляя, что эдикт был «полностью лишен здравого смысла и исторической прозорливости». «Это было просто-напросто глупо», – присовокуплял Йеррик Старший. Раалтанцы никогда бы не стали объединять свои силы с сай-итами на политической основе, однако в обеих атрепиях можно было найти поклонников Хекета и Мешкента, Эйе и Интарры. Судя по всему, Сантуну никогда не приходило в голову, что эти граждане могут запросто объединить свои силы на почве религии и тем самым создать силу, соперничающую с мощью Нетесаного трона. Как ни удивительно, худшего до сих пор не произошло – большинство религиозных орденов и в самом деле довольствовались небольшими вооруженными отрядами, используя их лишь для охраны своих храмов и алтарей.

Однако Уиниан IV, Верховный жрец Интарры, постепенно наращивал свои силы на протяжении уже более десяти лет. Было сложно дать точную оценку числа его приверженцев, однако Адер полагала, что они исчислялись десятками тысяч человек на двух континентах. Что еще хуже, Интарра была богиней-покровительницей линии самих Малкенианов – императорской династии с сияющими глазами, претендовавшей на законность именно ввиду ее божественной милости. Растущее влияние храма Интарры и ее Верховного жреца могло лишь подорвать доверие к трону. Не нужно было далеко идти, чтобы найти причины, по которым Уиниан мог пожелать убить императора.

Сыны Пламени были одеты не менее аккуратно, чем аннурские легионеры, и так же, как они, отказались от военной пышности ради надежного вооружения и доспехов. Первый отряд был вооружен небольшими арбалетами; за ним двигался лес коротких копий, тупые концы которых слаженно ударяли в землю в такт марширующему войску. И так же, как и над аннурскими легионами, над этим войском реял штандарт с изображением солнца, однако в отличие от символа имперских войск, это было не восходящее солнце, а полная сияющая сфера во всем своем блеске.

Лишь когда иссяк длинный поток военного великолепия, показались носилки с телом Санлитуна. Двенадцать эдолийцев несли их на своих плечах – те же самые двенадцать человек, которым было поручено охранять императора в тот день, когда Уиниан вонзил клинок в его спину. Когда они приблизились, Адер смогла разглядеть аккуратные повязки, которыми заканчивалось правое запястье каждого из гвардейцев: Мисийя Ут, Первый Щит эдолийской гвардии после смерти Кренчана Шо, лично отрубил им кисти рук. «Зачем вам мечи, если ни один из вас не сумел защитить императора?» – сказал он им, рыча от гнева, прорывавшегося сквозь слова.

Адер знала каждого из двенадцати: даже самый молодой из них служил в Рассветном дворце уже больше пяти лет. При виде их ее сердце наполнилось гневом и печалью. Они не исполнили свой долг, и из-за этой оплошности ее отец был мертв. И тем не менее ее отец сам приказал им остаться, когда входил в храм. Сложно защищать человека, который отказывается от защиты.

Если эдолийцы и чувствовали боль в отрубленных конечностях, они показывали ее не больше чем напряжение под тяжестью императорских носилок. Лицо каждого из них выражало столько же эмоций, как если было бы высечено из камня, и несмотря на пот, выступивший у них на лбах, гвардейцы маршировали точно в ногу.

Когда носилки достигли открытого входа в гробницу, вся колонна резко остановилась. Солдаты встали на караул, барабаны смолкли. Адер и остальные министры спустились по деревянным ступенькам со своего возвышения.

Речи, которые произносились перед гробницей, были настолько же многословными, насколько и бессмысленными. Адер слушала, как они плещут над ней, словно холодный дождь: «долг», «честь», «воля», «прозорливость»… То же самое говорили о каждом из императоров на всех погребальных церемониях. Эти слова не имели отношения к ее отцу, такому, каким она его знала. Когда с речами было покончено, массивный крешканец ударил в свой огромный гонг, и она проследовала за носилками в темноту самой гробницы.

В усыпальнице пахло камнем и сыростью, и, несмотря на пылающие на стенах факелы, ее глазам потребовалось некоторое время, чтобы что-нибудь разглядеть. Какая бы суровая пышность ни отличала гробницу снаружи, помещение внутри было маленьким и скромным, это была не более чем пещера, отвоеванная у темноты, с плоским каменным возвышением в центре. Здесь не было ни резьбы, ни висящих по стенам гобеленов, ни сваленных в кучи сокровищ.

– Я как-то ожидал, что здесь будет… – начал Ран ил Торнья, поводя рукой в поисках нужного слова. – Даже не знаю… больше всякой всячины.

Адер сдержала резкую отповедь: другие Верховные министры вошли в гробницу вместе с ней, чтобы отдать императору последние почести, а ил Торнья, каким бы грубияном он ни был, занимал сейчас самую высокую должность в империи. Было совсем неуместно сцепляться с ним на глазах у остальных, особенно учитывая, что он вроде бы был склонен принять ее недавнее назначение.

– Это не в духе отца, – коротко отозвалась Адер. – Для людей он был готов устраивать спектакли, но здесь… одного камня достаточно. Он не стал бы тратить на мертвых ничего, что можно сберечь для живых.

Эдолийцы опустили носилки на камень, выпрямились, освободившись от своего груза, отсалютовали императору перебинтованными обрубками и молча, цепочкой, вышли из усыпальницы. Министры произнесли каждый несколько слов, после чего также удалились, оставив Адер и ил Торнью одних. «Говори то, что ты должен сказать, и дай мне несколько последних минут с моим отцом», – безмолвно твердила она. Однако ил Торнья не вышел и не стал обращаться к трупу с речью.

Вместо этого он повернулся к Адер.

– Мне всегда нравился ваш отец, – сказал он, небрежно кивая в сторону носилок. – Хороший солдат. Отличный стратег.

От его бесцеремонного тона Адер вспыхнула.

– Он был больше чем просто солдатом!

Кенаранг пожал плечами. Ил Торнья занимал пост главнокомандующего немногим больше двух лет, а регентство было для него, разумеется, делом и вовсе новым, однако он, кажется, не испытывал никакого трепета перед столицей, столь естественного для новичка. Также, по всей видимости, не испытывал он большого трепета и перед Адер. Большинство людей тушевались под ее огненным взглядом, однако кенаранг будто бы вовсе его не замечал. Он разговаривал так, словно сидел в трактире, задрав сапоги на стол, а она была трактирной служанкой. Если подумать, он и одет-то был скорее для трактира.

Нет, его одежда была достаточно чистой, но в отличие от министров в их мрачных одеяниях или солдат в их безупречно отдраенных мундирах, в гардеробе ил Торньи не было даже малейшего намека на похороны. На кенаранге был синий плащ с золотой застежкой, накинутый поверх синего же камзола, и то и другое превосходнейшего покроя. С его правого плеча спускалась золотая перевязь; металл был инкрустирован сверкающими драгоценными камнями, скорее всего, бриллиантами. Если бы Адер не знала, что этот человек выиграл десятки битв, причем некоторые из них с весьма сомнительными шансами на успех, она легко могла бы принять его за маскера, случайно забредшего в усыпальницу в поисках выхода на сцену.

Мундир кенаранга был роскошным, но ткань явно служила лишь способом выгодно показать скрытое под ней телосложение. Его портной хорошо знал свое дело – платье было скроено так, чтобы ткань туго обтягивала мышцы, особенно когда ил Торнья двигался. Хотя ростом он был лишь ненамного выше нее, его мускулатура не уступала любой из статуй, что окаймляли Дорогу Богов. Адер попыталась игнорировать его, сосредоточив свое внимание на теле отца.

– Если мои слова обидели вас, прошу прощения, – ответил он, отвешивая неглубокий поклон. – Нисколько не сомневаюсь, что ваш отец был великим знатоком и во всем прочем: налогах, дорогах, жертвоприношениях и всей этой скукотище, за которой должен следить император. И тем не менее он любил хорошего коня и хороший клинок!

Эти последние слова были сказаны так, словно они были высочайшей похвалой.

– Если бы только империей можно было управлять из седла при помощи меча, – отозвалась Адер, старательно соблюдая холодную интонацию.

– Были такие, кому это удавалось. Тот ургул – как его звали, Феннер? У него была своя империя, и говорят, что он практически не слезал с коня.

– Фаннар устроил кровавую резню, которая длилась двадцать лет. Не прошло и нескольких недель после его смерти, как племена снова возвратились к своим застарелым междоусобицам, и от его «империи» не осталось и следа.

Ил Торнья нахмурился.

– Разве у него не было сына?

– Целых три. Двое старших были брошены на погребальный костер вместе с телом отца, а младшего, насколько известно, оскопили и продали в рабство на восток от Костистых гор. Он умер в кандалах в Антере.

– Да, не самая удачная империя, – признал ил Торнья, пожав плечами. Печальная участь Фаннара, по всей видимости, нимало его не взволновала. – Надо будет запомнить это, по крайней мере до того времени, как ваш брат вернется в столицу.

Он устремил на нее спокойный взгляд.

– Вы ведь знаете, я не особенно стремился ко всему этому. К этому регентству.

«К этому регентству»… Словно его назначение на должность самого могущественного человека в империи было не более чем досадным поручением, из-за которого он не мог вернуться к своей выпивке, своим шлюхам и чем еще он там занимался, когда не вел армии к новым победам.

– Тогда зачем же вы согласились?

Его безразличие уязвляло Адер частично еще и потому, что, хотя она и знала, что Аннур никогда не признает женщину на таком месте, втайне она все же надеялась, что Совет министров одобрит это назначение, по крайней мере на несколько коротких месяцев, пока не вернется Каден. Ил Торнья, сколько бы там битв он ни выиграл, казался ей плохо подходящим для роли правителя.

– Почему они вообще избрали вашу кандидатуру?

– Ну, им нужно было найти кого-нибудь. – Если кенаранга и задел ее вопрос, он ничем не показал этого.

– Они могли бы найти кого-нибудь другого.

– По правде говоря, – отозвался он, подмигнув, – я подозреваю, что такие попытки были. Мы голосовали и голосовали, не знаю сколько раз. Вы знаете, что голосующих запирают в этом Шаэлем занюханном зале до тех пор, пока они не назовут имя? – Он испустил долгий, раздраженный вздох. – И там не было эля! Я вам говорю, все не было бы так плохо, если бы там был эль!

«И этот человек, жалующийся на отсутствие эля во время конклава, – тот самый, которого министры избрали регентом?»

– В любом случае, – продолжал кенаранг, не замечая ее негодования, – не думаю, что многие из них так уж хотели видеть меня на этом посту. Скорее всего, в конце концов меня выбрали именно потому, что я не имею никаких планов на дальнейшее правление этой славной империей. – Он сдвинул брови, как бы оправдываясь. – Я не говорю, что собираюсь пренебрегать своими обязанностями! Я прослежу за всем, что должно быть сделано, но я знаю свои ограничения. Я солдат, а солдат не должен переступать пределы своих возможностей, когда он не на поле боя.

Адер медленно кивнула. В таком решении была своя извращенная логика. Различные министерства постоянно маневрировали, ища для себя более выигрышную позицию: финансы против этики, сельское хозяйство против ремесел. Разумеется, никакой регент не стал бы пытаться сам захватить власть, однако тех месяцев, пока Каден не появится в столице, могло с избытком хватить, чтобы нарушить в ту или иную сторону очень тонкое равновесие. Ил Торнья, с другой стороны… обаятельный человек, герой войны, а главное – совершенно равнодушный к политическим интригам.

– Ну что ж, – ответила она, – делегация отправилась за Каденом сразу после смерти моего отца. Если до Изгиба им будет сопутствовать хороший ветер, они, возможно, вернутся уже через несколько месяцев.

– Несколько месяцев! – простонал ил Торнья. – Хорошо хоть не несколько лет… А Каден – какой он из себя?

– Я почти не знаю моего брата. Он провел в Ашк-лане половину своей жизни.

– Его там учат управлять всем этим? – спросил ил Торнья, делая широкий жест, предположительно охватывавший всю огромную империю, простиравшуюся во все стороны за стенами гробницы.

– Очень надеюсь, что так. Тот мальчик, которого я знала, любил бегать по дворцу, размахивая деревянной палкой вместо меча. Будем надеяться, что он окажется столь же яркой личностью, как мой отец.

Ил Торнья покивал, глянул на тело Санлитуна, потом снова повернулся к Адер.

– Итак, – проговорил он, разводя руками. – Уиниан. Вы планируете сами взяться за нож?

Адер подняла бровь.

– Простите?

– Жрец убил вашего отца. После того, как вы покончите с судебным аттракционом, он будет осужден. Меня интересует вопрос: сами ли вы будете его убивать?

Она покачала головой.

– Я пока не думала над этим. Есть же палач…

– Вы хоть раз убивали кого-нибудь? – спросил он, не дав ей закончить.

– Мне не часто предоставляется случай.

Он кивнул, потом показал на тело усопшего.

– Я только хочу сказать: это ваше горе, и не мне указывать вам, как с ним справляться. Теперь ваш отец у Ананшаэля, и Ананшаэль не отдаст его обратно. И тем не менее, когда наступит время, возможно, вам станет легче, если вы расправитесь с ублюдком собственноручно.

Он смотрел ей в глаза еще несколько мгновений, словно удостоверяясь, что она поняла его, затем повернулся на каблуках и вышел.

Лишь теперь, когда она наконец осталась одна, Адер позволила себе повернуться к носилкам с телом отца. Сестры Ананшаэля вычистили, высушили и одели его, а также набили в рот и нос душистые травы, чтобы отогнать запах тления. «Даже благословение Интарры не может спасти от Владыки Костей», – подумала Адер. Император Санлитун уй-Малкениан, одетый в свои лучшие церемониальные одежды, лежал, сложив на груди руки с переплетенными пальцами. Несмотря на бледность, он был почти похож на того отца, которого она помнила. Если он кричал или сопротивлялся в свои последние мгновения, то Сестрам удалось разгладить черты его лица: сейчас, после смерти, оно было таким же суровым и мужественным, каким было при жизни.

Но вот глаза… его пылающие глаза были теперь закрыты. «Я никогда не видела его спящим», – вдруг осознала Адер. Нет, наверняка это случалось когда-то, может быть, когда она была маленькой девочкой, но если так, то воспоминания об этом давно стерлись. Какой бы образ отца она ни извлекала из памяти – везде у него был этот пылающий взгляд. Без него он казался каким-то слишком маленьким и тихим.

Она взяла его руку, и слезы заструились у нее по щекам. Когда неделю назад зачитывали его завещание, она надеялась услышать слова, предназначенные ей – может быть, прощальное выражение любви или утешения. Но с другой стороны, Санлитуну никогда не была свойственна несдержанность. Единственным, что он ей завещал, была «История Атмани» Йентена – «для лучшего понимания истории нашего государства». Это была хорошая книга, тем не менее всего лишь книга. Настоящим его даром было назначение Адер главой министерства финансов, его вера в то, что она подходит для этой работы.

– Благодарю тебя, отец, – прошептала она. – Ты будешь гордиться мной. Если Валин и Каден сумели принять свою судьбу, смогу и я.

Затем, чувствуя, как в груди поднимается гнев, она вытащила кинжал из ножен, лежавших рядом с его телом:

– И когда настанет время казни Уиниана, я и вправду сама возьмусь за нож!

8

– Я думаю, что Тан хочет меня убить, – пожаловался Каден.

Опустив связку черепицы, которую он только что втащил на крышу спального корпуса, он выпрямился и вытер пот со лба. Внизу, на земле, Фирум Прумм пыхтел, подтаскивая к месту следующую связку и прилаживая ее к веревке. Спина и руки Кадена стонали от длительного труда, но в сравнении с тяготами обучения у Рампури Тана перекрывание крыши, поврежденной зимними льдами, казалось праздником. Здесь он, по крайней мере, имел возможность время от времени распрямиться и размять задеревеневшие мускулы без риска получить порку.

– Кончай причитать! – фыркнул Акйил, присаживаясь на корточки, чтобы поудобнее ухватиться за связку, и с кряхтением взваливая ее себе на плечо. Каден понятия не имел, как его другу удается работать, когда у него перед глазами постоянно болтается копна черных кудрей. По традиции ему следовало бы обрить свой скальп, как поступали другие монахи, но традиция не являлась правилом, а Акйил был чрезвычайно искусен в балансировании на тонкой грани между тем и другим. – Первый месяц с новым умиалом всегда хуже всего. Помнишь, как Роберт заставил меня таскать камни для нового козьего загона с вершины Вороньего Круга?

При воспоминании об этом он застонал.

– Мне не кажется, что это такая уж тяжелая работа, – возразил Патер, когда Акйил сгрузил связку черепицы к его ногам. Мальчишка сидел, взгромоздясь на конек крыши, словно маленькая горгулья на фоне суровых заснеженных пиков. Ему едва исполнилось восемь лет, он все еще ходил в учениках и ему не довелось пока познакомиться с по-настоящему жестоким умиалом.

– Еще бы тебе казалось! – Акйил наставил на мальчишку указующий перст. – Мы-то здесь надрываемся, таскаем тяжести, а тебе только и дела, что сидеть наверху!

– Я их укладываю! – запротестовал Патер, обиженно расширив карие глаза и показывая ему в качестве демонстрации плитку черепицы, которую держал в руках.

– Ах, укладываешь, – вскинул брови Акйил. – О да, это сложная задача! Приношу свои извинения.

– Это же просто работа, – заметил Каден, хватаясь за толстую веревку и принимаясь тащить. – С тех пор как я начал учиться у Тана, не прошло и одного дня, чтобы он меня не избил. У меня скоро на коже целого места не останется!

– Просто работа? – воскликнул Акйил, устремляя на него вопросительный взгляд, словно не верил своим ушам. – Что значит просто работа? Работа – это бедствие, мой друг, и возможно, ведущее к фатальному исходу!

Несмотря на боль от ран, Каден едва скрыл улыбку. Носить камни и втаскивать черепицу на крышу – может быть, для Акйила это и впрямь казалось непомерным трудом. Молодой послушник провел в Ашк-лане не меньше времени, чем Каден, но хинскую этику и образ жизни принимать не спешил, по крайней мере, перемены в нем происходили не так скоро, как хотели бы многие из старших монахов. Шьял Нин, настоятель, а также некоторые из умиалов не теряли веры в юношу, однако во многом он оставался тем девятилетним воришкой, что когда-то прибыл сюда из злачного Ароматного Квартала в Аннуре.

Каден пробыл в Ашк-лане всего лишь несколько месяцев, когда Блерим Панно – Монах Стертые Пятки, как его называли послушники, – неспешной походкой вошел во двор монастыря. Подол его коричневой рясы был обтрепан, но, не считая этого, долгая прогулка от Изгиба не нанесла ему никакого видимого вреда. Чего нельзя было сказать о трех мальчишках, тащившихся следом за ним, мальчишках, которым вскоре предстояло стать послушниками, – они выглядели измотанными и напуганными. Все трое хромали, поскольку их ноги были стерты до волдырей, все трое сгибались под тяжестью холщовых мешков, которые они несли на спинах, и из всех троих лишь один Акйил нашел в себе силы оглядеться по сторонам. Его карие глаза обвели смышленым, оценивающим взглядом холодные каменные строения Ашк-лана, напомнив Кадену взгляд Эдура Уриарте, министра финансов при его отце. Впрочем, когда этот взгляд добрался до самого Кадена, новичок окаменел, словно ощутив на своей коже острие невидимого кинжала.

«Это кто?» – подозрительно спросил он у Панно. Он ужасно растягивал гласные, широко открывая рот, так что Каден, выросший среди сладкозвучного аристократического выговора, принятого при императорском дворе, едва мог разобрать его речь.

«Его зовут Каден, – ответил Панно. – Он здешний ученик, как и ты».

Акйил тряхнул головой.

«Я знаю эти глаза. Это какой-то принц или лорд, или еще кто-нибудь. Мне никто не говорил, что тут будут принцы с лордами!» – Он злобно выплюнул эти титулы, словно они были худшими ругательствами.

Панно положил спокойную руку на его плечо.

«Тебе никто не говорил этого, потому что здесь действительно нет ни принцев, ни лордов. Здесь есть только хин. Возможно, Каден происходит из рода Малкенианов, и, возможно, наступит день, когда он вернется к своей семье, но здесь и сейчас он ученик, такой же, как и ты».

Акйил мерил Панно взглядом, словно проверяя истинность его слов.

«Хочешь сказать, он не будет мне указывать, что делать?»

Услышав это, Каден вспыхнул. Он хотел было возразить, что не привык указывать людям, что делать, даже когда не жил в монастыре, однако Панно ответил прежде, чем он успел придумать гневную отповедь.

«Он здесь для того, чтобы учиться слушаться, а не командовать».

Словно желая подтвердить сказанное, он повернулся к Кадену.

«Каден, будь добр, сбегай к Белому пруду и принеси свежей холодной воды для наших братьев. Они прошли с восхода немалое расстояние и, должно быть, хотят пить».

Каден насупился, сочтя приказание несправедливым, а Акйил, увидев это, расплылся в широкой нахальной улыбке. Это не походило на начало крепкой дружбы.

Однако за восемь лет между сыном императора и воришкой из Ароматного Квартала, как ни странно, установились товарищеские отношения. Как и сказал Блерим Панно, монахи хин не обращали внимания на различия в статусе и воспитании, так что через какое-то время мальчики забыли о том, что родители Акйила, которых он никогда не знал, были повешены согласно законам, установленным Каденовым отцом, и что когда-нибудь, если юноши вновь вернутся к своим прежним занятиям, самого Акйила могут казнить по приказу, на котором Каден поставит свою печать.

– Как бы там ни было, – продолжал Акйил, разминая шею и потирая натруженную руку, – твои слезливые истории не стоят и кучки поросячьего дерьма. Я что-то не вижу, чтобы Тан доставал тебя сейчас.

– Преимущества общинной работы, – объяснил Каден, передавая другу следующую связку черепицы. – Пока я занят монастырскими трудами, Тан позволяет мне забыть о моем обучении.

– В таком случае, пожалуй, стоит растянуть эту работу.

С этими словами Акйил сунул связку черепицы Патеру и с довольным вздохом уселся на крышу. Каден посмотрел вниз, во двор монастыря. Клонящееся к закату солнце озаряло каменные строения и чахлые деревца. Было тепло, несмотря на то, что в темных углах еще прятались островки грязного снега. По гравийным дорожкам, склонив головы и погрузившись в размышления, прогуливались несколько монахов, а в тени медитационного корпуса щипали редкую весеннюю травку две отбившиеся от стада козы, но Шьял Нина, отрядившего их на починку крыши, нигде не было видно.

– Это были последние! – крикнул снизу Фирум. – Хотите, я залезу к вам?

– Не нужно, – прокричал Акйил в ответ. – Мы почти закончили!

– Правда? – скептически переспросил Каден, поглядывая на оставшиеся связки.

Он снова взглянул во двор. Для отлынивающих от работы у хин имелись суровые наказания, хотя Акйил, похоже, так и не выучил этот урок, да и Патер понемногу перенимал дурные привычки у старшего товарища.

– Кончай ты все время оглядываться, – укоризненно заметил Акйил, растягиваясь на черепице. – Никто не собирается нас здесь выслеживать.

– Ты в этом так уверен, что готов рискнуть получить порку?

– Конечно, уверен! – лениво отозвался тот, кладя голову на сплетенные пальцы и закрывая глаза. – Это была одна из первых вещей, которым я научился в Квартале: люди никогда не смотрят вверх.

Патер ссыпался к ним с верхушки крыши, позабыв про неуложенную связку черепицы.

– Это воровская мудрость, да? – жадно спросил он. – Правда, Акйил?

Каден простонал.

– Патер, сколько раз тебе говорить: нет никакой «воровской мудрости»! Это просто название, которое Акйил придумал для изобретенных им правил – кстати, они обычно не работают.

Акйил, приоткрыв один глаз, пронзил Кадена гневным взглядом.

– Не верь ему, Патер! Это действительно воровская мудрость, Каден просто никогда о ней не слышал, потому что провел свои молодые годы во дворце, где с ним носились как с писаной торбой. Скажи спасибо, что хоть здесь нашелся кто-то, способный позаботиться о твоем образовании… А кстати, Каден! – Он поспешил поменять тему, прежде чем тот успел обидеться на «писаную торбу». – Тан задает тебе столько работы, что мы так и не поговорили об этой козе, которую ты потерял.

При словах Акйила в мозгу Кадена всплыло непрошеное воспоминание – сама-ан, картинка зарезанной козы, – а вместе с ним пришел холодный, ползучий страх, встопорщивший кожу между лопатками. Это, конечно, была небрежность мышления – позволить словам другого диктовать содержание своих мыслей; поэтому он сразу же отбросил и образ, и эмоцию. Впрочем, вечернее солнце было теплым, ветерок доносил до крыши смолистый аромат можжевельника, и не было большой беды в том, чтобы позволить себе отдохнуть пару минут, прежде чем снова идти разыскивать умиала. Бросив еще один взгляд в сторону монастыря, Каден устроился на черепице рядом со своими друзьями.

– Что ты хочешь знать? – спросил он.

– Это ты мне скажи, – отозвался Акйил, поворачиваясь и опираясь на локоть. – Я знаю только, что коза была растерзана. И что ты не нашел никаких следов…

– И еще мозги! – вклинился Патер. – Кто-то съел ее мозги!

Каден кивнул. Он воссоздавал в памяти эти события чаще, чем признавался, однако так и не смог ничего добавить к прежнему воспоминанию.

– Да, примерно так.

– Это был лич! – объявил Патер, протискиваясь между двумя старшими товарищами и возбужденно жестикулируя. – Это мог сделать лич!

Акйил ленивым взмахом руки отмел нелепое предположение.

– Патер, что может понадобиться личу в Костистых горах, да еще посреди зимы?

– А может, он скрывается! Может, его соседи узнали, что он лич, и ему пришлось бежать посреди ночи. Или нет, – продолжал вдохновенно придумывать мальчишка. – Он, наверное, наложил на кого-нибудь кеннинг! Что-то жуткое, и…

– …и потом пришел к нам, чтобы резать наших коз? – хохотнул Акйил.

– Ну а что? Они действительно так делают, – возразил Патер. – Едят мозги и пьют кровь, и все такое.

Каден покачал головой.

– Ничего подобного, Патер. Они такие же люди, как и мы, просто… извращенные.

– Они плохие! – убежденно воскликнул мальчик. – Поэтому их всех надо повесить или обезглавить!

– Они действительно плохие, – согласился Каден. – И мы действительно должны их казнить. Но не потому, что они пьют кровь.

– Вообще-то они могут пить кровь, – некстати заметил Акйил, тыча Патера под ребра, чтобы подзадорить его.

Каден снова покачал головой.

– Мы должны казнить личей, потому что они обладают слишком большим могуществом. Нельзя допускать, чтобы кто-то имел возможность искажать ткань реальности по своей прихоти. Только боги могут иметь такую власть.

Сотни лет назад Атмани, правители-личи, потеряли рассудок и едва не уничтожили весь мир. Каждый раз, когда Каденом овладевало сомнение в том, что личи заслуживают ту ненависть и поношения, которые их окружают, ему достаточно было вспомнить их историю.

– Слишком много власти! – воскликнул Акйил. – Слишком большое могущество! И это я слышу от человека, который, поцелуй его Кент, однажды станет аннурским императором!

– Если верить Тану, у меня в голове недостаточно мозгов даже для того, чтобы стать хорошим монахом, – фыркнул Каден.

– Тебе и необязательно становиться монахом. Ты ведь собираешься править половиной мира!

– Может, и так, – с сомнением протянул Каден.

Сейчас Рассветный дворец и Нетесаный трон казались невероятно далекими, словно смутное воспоминание о детском сне. Как знать, может быть, его отец будет править еще тридцать лет – лет, которые Каден проведет в Ашк-лане, таская воду, перекрывая крыши и получая побои от своего умиала, а как же еще.

– Я не против работы или битья, если я чувствую, что все это часть какого-то большого замысла. Но вот Тан… ему вообще нет до меня дела, я для него словно какое-то насекомое.

– Ты должен радоваться, – заметил Акйил, перекатываясь на спину и устремляя взгляд в несущиеся по небу облака. – Я всю жизнь из кожи вон лез именно для того, чтобы от меня никто ничего не ожидал. Разочарование окружающих – ключ к успеху!

Он повернулся было к Патеру, но Каден опередил его.

– И это тоже не воровская мудрость, – заверил он мальчика. Потом снова повернулся к Акйилу. – Знаешь, что Тан заставил меня делать на прошлой неделе? Считать. Он заставил меня пересчитать все камни во всех зданиях Ашк-лана.

– И тебя это огорчает? – спросил Акйил, тыча в него пальцем. – Да мне давали более трудные задания, когда мне не исполнилось и десяти лет!

Каден приподнял брови.

– Ты всегда был семи пядей во лбу, я знаю.

– И нет необходимости бросаться непонятными словами. Не все из нас выросли под руководством учителя-манджари.

– Не ты ли заявлял, что все знания, которые нужны человеку, он может получить от мясника, моряка и шлюхи?

Акйил пожал плечами.

– Без мясника с моряком можно обойтись.

Патер изо всех сил пытался поспеть за их диалогом, поворачивая голову то к одному, то к другому.

– Что такое шлюха? – заинтересованно спросил он, но тут же, вспомнив их предыдущую беседу, перешел к другому вопросу: – Если козу убил не лич, то тогда кто?

Сцена снова встала перед мысленным взором Кадена: разбитый череп, выскобленный дочиста.

– Говорю тебе, я не знаю.

Он снова посмотрел во двор. Его взгляд скользнул мимо каменных строений и гранитных утесов, туда, где солнце опускалось к бесконечным травянистым равнинам.

– Скоро стемнеет, – сказал он. – Если я не вымоюсь и не найду Тана до ужина, то мне придется еще хуже, чем той козе.

* * *

Умберский пруд представлял собой не столько пруд, сколько выемку в скалах в полумиле от монастыря. Белая река здесь приостанавливала свой бег, собирая силы в гулкой, неподвижной тишине, прежде чем перелиться через край уступа головокружительным водопадом, низвергаясь на сотни футов в глубокое ущелье, откуда затем ленивой змеей выползала на равнину далеко внизу. Для Кадена, привыкшего в детстве мыться в медных бассейнах, которые дворцовые слуги наполняли горячей водой, было настоящим потрясением, когда он понял, что в Ашк-лане единственное место, где можно помыться – это пруд за пределами монастыря. Однако за прошедшие годы он привык к этому. Вода здесь была обжигающе холодной даже летом, а зимой тем, кто отваживался искупаться, приходилось пробивать во льду прорубь; делали это ржавым топором с длинной рукояткой, который монахи специально оставляли между камней. Тем не менее после долгого дня, проведенного за тасканием черепицы под яростным горным солнцем, окунуться в холодную воду было, пожалуй, приятно.

Прежде чем входить в воду, Каден помедлил. Было здорово на несколько минут оказаться наедине с собой, вдалеке от Тана с его заданиями, от Патера с его вопросами и Акйила с его вечными подначками. Он наклонился, зачерпнул пригоршню прозрачной воды и глотнул, потом выпрямился, чувствуя, как ледяная струя стекает вниз по гортани, и глядя на головокружительную тропу, спускавшуюся к подножиям гор и равнине внизу.

В последний раз его ноги ступали по этой тропе восемь лет назад. Он шел тогда, вытягивая тощую шею, чтобы взглянуть на свой новый дом – дом, который словно прилепился к горам, таким высоким, что верхушками они протыкали облака. Каден был испуган: он боялся этого холодного каменного дома и боялся показать свой страх.

«Но почему? – умоляюще вопрошал он своего отца перед отъездом из Аннура. – Почему ты сам не можешь научить меня, как управлять империей?»

Суровое лицо Санлитуна разгладилось, и он ответил: «Когда-нибудь так и будет, Каден. Настанет день, и я буду тебя учить, как мой отец учил меня – отличать правосудие от жестокости, храбрость от глупости, настоящих друзей от льстецов-прихлебателей. Когда ты вернешься, я научу тебя принимать взвешенные, суровые решения, которые из мальчика делают мужчину. Но есть кое-что, очень важное, первостепенное, чему я не в силах тебя обучить. Что это, ты узнаешь у хин».

«Но почему? – умоляюще спросил Каден. – Они ведь не правят империей! Они не правят даже царством, они вообще ничем не правят!»

Его отец загадочно улыбнулся, словно услышал от мальчика какую-то очень тонкую шутку. Потом улыбка исчезла; он взял запястье своего сына и сильно сжал его особым образом – это называлось «солдатским захватом». Каден изо всех сил постарался ответить тем же, хотя его пальчики были слишком малы, чтобы как следует обхватить мускулистое предплечье отца.

«Десять лет, – сказал тот, сменяя обличье родителя на императорский лик. – Это не так долго по меркам человеческой жизни».

Страницы: «« « 12345678 » ... »»