Капитан Алатристе. Чистая кровь. Испанская ярость. Золото короля (сборник) Перес-Реверте Артуро

Гансуа очень везло в ту ночь: он отходил целую масть, одной рукой сбрасывая карты, а другой горделиво упершись в бок. И только потом, сгребая выигрыш, поднял глаза на судейского:

– Не затруднит ли вас повторить последнюю фразу, а то я отвлекся?

Писец, почтя себя уязвленным, отвечал, что подобные вещи читаются только единожды и, раз так, придется приговоренному укладываться в дорогу, с позволения сказать, втемную, не вникая в суть и подробности дела.

– Такому человеку, как я, – ответил тот с отменным хладнокровием, – человеку, не привыкшему праздновать труса и сызмальства взявшему себе за правило отступать для того лишь, чтоб противник смог причаститься Святых Тайн, человеку, который участвовал в пятистах формальных поединках, не считая драк без повода и вызова и всякой прочей поножовщины, а потому не считая, что со счета я давно сбился, так вот, говорю: такому человеку подробности нужны как рыбе зонтик… Желаю знать, сказано ли в вашей бумаге, что мне крышка?

– Сказано. Завтра в восемь.

– А чья подпись под приговором?

– Судьи Фонсеки.

Никасио окинул своих товарищей многозначительным взглядом, а те в ответ прижмурили глаз, безмолвно подтверждая, что слышали и поняли. Можно было не сомневаться – доносчик, стражник и ювелир прихватят с собой в дальнюю дорогу еще одного спутника.

– Конечно, – философическим тоном заметил Гансуа, – означенный судья может вынести мне приговор и тем самым лишить меня жизни… Был бы он человеком чести – вышел бы ко мне со шпагой в руке, вот тогда бы мы посмотрели, кто чью жизнь заберет.

Последовали новые важные кивки и покачиванья головой – верно, мол, говорит, все истинно, как в Священном Писании. Судейский всего лишь пожал плечами. Капеллан – благодушного вида августинец с грязными ногтями – приблизился к Никасио:

– Хочешь исповедаться?

Тот, продолжая тасовать колоду, оглядел его сверху донизу:

– Неужто, отче, похож я на корову, от которой хотят получить молока не на утренней дойке, так на вечерней?

– Облегчи душу.

Смертник прикоснулся к висевшим у него на шее ладанкам и четкам.

– О моей душе мне и заботиться, – ответил он, помолчав. – Завтра утром я уже смогу потолковать об этом не здесь, а кое-где еще, и с Тем, Кто разбирается в этом лучше вашего…

Сидевшие за столом вновь одобрительно закивали. Многие из них знавали Гонсало Барбу: когда при самом начале исповеди он покаялся в восьми убийствах, чем донельзя смутил юного и неопытного священника, то поднялся с колен со словами: «Если уж от таких пустяков вас в пот бросает, лучше прекратим это». Когда же падре принялся настаивать, ответил: «Ступайте с богом: не тому, кого позавчера рукоположили, исповедовать человека, который убийствам счет потерял».

Игроки продолжали тасовать и сдавать карты, а судейский с монахом направились к дверям. Никасио, вспомнив что-то, вернул их с полдороги.

– Да, вот еще что… Месяц назад, когда мой кум Лукас Ортега всходил на эшафот, одна из ступенек подломилась и он чуть не сверзился… Мне-то наплевать, но, радея о тех, кто придет за мной, попрошу вас все привести в божеский вид, ибо не каждый владеет собой, как я.

– Починим, – успокоил его судейский.

– Ну и все на этом.

Представители власти удалились, игра возобновилась, вновь забулькало вино и зазвенела гитара Хинесильо.

В маслянистом свете сальных свечей ложились на стол карты. Бдение продолжалось – проникшиеся важностью момента севильские удальцы пили и играли. То и дело раздавалось «черт возьми», «чтоб я сдох», «провалиться мне на этом месте».

– А неплохая была жизнь, – вдруг задумчиво подал голос герой дня. – Собачья, конечно, а все же неплохая.

Послышались удары колокола на недальней церкви Спасителя. Хинесильо почтительно оборвал мелодию. Все, включая Никасио, обнажили голову и бросили игру, чтобы молча осенить себя крестным знамением. Звонили к мессе.

Когда рассвело, небо показалось мне в точности как на картинах Диего Веласкеса, и доставленный на площадь Святого Франциска Никасио Гансуа твердым шагом стал подниматься на плаху. Мы с капитаном Алатристе и еще несколькими из тех, кто был с ним ночью, явились заблаговременно, чтобы занять место, – площадь от улицы Сьерпес и до паперти была плотно забита густой толпой: люди теснились вокруг эшафота, занимали все балконы, и, по слухам, через опущенные жалюзи в окнах дворца наблюдали за казнью августейшие особы. Хватало здесь и простонародья, и знати, а на лучших, загодя арендованных местах слепили глаза мантильи и кринолины дам, фетровые шляпы с перьями, золотые цепи и тонкого сукна колеты мужчин. В толчее сновало среди зевак разнообразное ворье и жулье, а искуснейшие карманники, подтверждая старинную истину: «В городе живешь – клювом не щелкай», «блюли исконный свой обычай: прийти пустым – уйти с добычей». К нам присоединился и дон Франсиско де Кеведо, с живейшим вниманием следивший за происходящим, поскольку, по его словам, именно в ту пору сочинял он свою «Жизнь пройдохи по имени дон Паблос», и устроители казни подгадали как нарочно, чтобы обогатить нашего поэта впечатлениями.

– Не всегда вдохновение черпаешь у Сенеки и Тацита, – сказал он, поправляя очки.

Никасио наверняка предупредили, что среди зрителей будут их величества, ибо, когда его верхом на муле в саване смертника вывезли из ворот тюрьмы, он умудрился связанными спереди руками закрутить усы, а потом еще и помахать приветственно публике на балконах. Удалец наш был чисто умыт, гладко причесан, свеж и бодр, а о вчерашнем бдении напоминали только слегка воспаленные белки глаз. По дороге к эшафоту он, замечая знакомого, раскланивался с ним столь церемонно, словно направлялся на загородную увеселительную прогулку – на пикник, сказали бы нехристи-англичане. Держался, одним словом, до того достойно и молодцевато, что, глядя на него, с досады, что такого человека сейчас казнят, самому хотелось удавиться.

У гарроты дожидался палач. Зрители не могли не отдать должное мужеству и хорошим манерам Никасио, который с полнейшим самообладанием начал взбираться на помост, а когда так и не починенная ступенька заходила у него под ногой ходуном, удостоил судейского, ошивавшегося тут же, сурового взгляда. Вскинув руки, приветствовал он товарищей и Марикиску, под присмотром десятка головорезов занимавшую почетное и удобное место в первом ряду, успевавшую и плакать навзрыд, и при этом еще без умолку восхищаться тем, как красиво свершает ее избранник уготованный ему путь. Потом послушал немного давешнего августинца, важно наклоняя голову всякий раз, когда тот произносил что-нибудь уместное или толковое. Когда же палач начал проявлять нетерпение, сказал ему:

– Не суетитесь, ваша милость, поспеете – не конец света, и мавры не высадились.

Потом от доски до доски, твердым голосом и ни разу не сбившись, прочел «Верую», ловко приложился к распятию и попросил палача, чтоб, вящего благообразия ради, вытер ему слюни, сразу же как потекут, а колпак не натянул, избави бог, криво. Когда же палач, по обычаю, произнес: «Простите меня, брат мой, я всего лишь исполняю свой долг», ответил, что прощает всех и каждого, отсюда и до самой Лимы, но если этот самый долг исполнит он не как должно, то на том свете будет с него взыскано полной мерой и без снисхождения. Потом уселся, а когда надевали ему ошейник гарроты, не моргал и не гримасничал и вид имел даже отчасти скучающий. В последний раз закрутил усы и при втором повороте винта остался до того безмятежен и спокоен, что лучше и не бывает. Казалось, он просто глубоко задумался.

VII. За двумя зайцами

Прибыл флот, и вот Севилья, Испания и вся Европа собрались с толком распорядиться потоками золота и серебра, готовыми хлынуть из его трюмов. Сопровождаемый от Азорских островов нашей океанской эскадрой, огромный «флот Индий», весь горизонт заполнивший своими парусами, начал входить в устье Гвадалквивира, и первые галеоны, нагруженные товарами и сокровищами так, что едва не черпали воду бортами, бросили якоря на рейде Санлукара или в бухте Кадиса. В соборах служили благодарственные молебны, вознося хвалу Господу за избавление от штормов, пиратов и англичан. Арматоры и купцы подсчитывали грядущие барыши, торговцы ставили лотки и палатки для новых товаров и хлопотали об их доставке, банкиры готовили векселя и переводные письма, а кредиторы короля – фактуры и счета, надеясь на скорое их погашение, и таможенники потирали руки в предвкушении. Весь город принарядился и украсился: оживилась торговля, на монетном дворе разводили огонь под тиглями, чтобы плавить слитки и штамповать реалы и эскудо, чистились склады и хранилища в башнях Золота и Серебра, на набережной Ареналь не протолкнуться было от тех, кто занимался делом или просто пришел поглазеть на суматоху, а чернокожие рабы и невольники-мориски приводили в порядок молы и причалы. Подметали и мыли мостовые у дверей частных домов и лавок, прибирались постоялые дворы, таверны и бордели, и все обитатели Севильи – от надменного аристократа до самого убогого нищего и последней уличной потаскухи – ликовали, надеясь что-нибудь да урвать от сокровищ.

– Повезло, – молвил граф де Гуадальмедина, поглядев на небо. – В Санлукаре будет хорошая погода.

Перед тем как отправиться нам выполнять поручение – со счетоводом Ольямедильей должны мы были встретиться ровно в шесть на плавучем мосту, – Кеведо и граф решили устроить капитану проводы. И мы сошлись в маленьком кабачке, прилепившемся к стене дока и выстроенном из досок и парусины, взятых с ближней свалки. Под навесом на свежем воздухе стояло несколько столов и табуретов. Место было отличное – тихое и малолюдное, а каких-нибудь моряков, которые в этот час могли забрести сюда, нечего было опасаться. Словом, самое то, чтобы чокнуться на прощанье. И вид, отсюда открывавшийся, тешил взор – портовая суета, грузчики, плотники, конопатчики, работавшие на кораблях, пришвартованных по обоим берегам. На другой стороне Гвадалквивира блистала и переливалась в солнечных лучах бело-красно-охристая Триана, по водной глади сновали взад-вперед рыбачьи баркасы и прочие мелкие суденышки, и предвечерний бриз надувал их кливера.

– За то, чтоб вернулись не с пустыми руками! – провозгласил Гуадальмедина.

Мы сдвинули фаянсовые кружки и дружно выпили. Вино было так себе, но выбирать не приходилось. Дону Франсиско до смерти хотелось отправиться с нами вниз по реке, но это было совершенно невозможно по очевидным причинам, и потому поэт досадовал. Он был и оставался человеком действия и с удовольствием внес бы в свой послужной список захват «Никлаасбергена».

– Любопытно было бы взглянуть на ваших новобранцев, – сказал он, протирая стеклышки носовым платком, извлеченным из-за обшлага.

– И мне тоже, – отозвался граф. – Весьма, надо думать, живописное воинство. Однако нельзя – надо держаться в сторонке… С этой минуты за все отвечаешь ты, Алатристе.

Кеведо водрузил очки на нос, и от саркастической ухмылки усы его встопорщились.

– Узнаю манеру Оливареса… Это очень похоже на него: если выгорит – почестей не ждите, а провалитесь – не сносить вам головы. – Он сделал два больших глотка, отставил стакан, задумчиво оглядел его и добавил сокрушенно: – Иногда я начинаю жалеть, что втравил вас в это, капитан.

– Меня никто не принуждал, – без всякого выражения ответил Алатристе, не отводя глаз от дальнего берега, на котором раскинулась Триана.

Стоический тон капитана заставил графа улыбнуться.

– Рассказывают, – вполголоса и явно не просто так проговорил он, – будто наш Филипп Четвертый входит в малейшие подробности вашего предприятия. Он в восторге от того, какую рожу скорчит старый Медина-Сидония, когда до него дойдут новости… Тем более что золото есть золото и его католическое величество нуждается в нем не меньше, чем мы, грешные.

– Больше, – вздохнул Кеведо.

Гуадальмедина облокотился о стол и еще больше понизил голос:

– Вчера ночью, при обстоятельствах, о коих распространяться не стану, государь изволил осведомиться, кто руководит всем предприятием… – Он помолчал, давая нам возможность осознать и прочувствовать сказанное. – Спрошено было у твоего друга, Алатристе. Понимаешь? И тот назвал твое имя.

– Воображаю, каких турусов на колесах вы там нагородили… – сказал Кеведо.

Граф, задетый этим «воображаю», воззрился на поэта:

– Никаких не турусов! Чистую правду!

– И что же ответил великий Филипп?

– Как человек молодой и любитель острых ощущений, он выказал живейший интерес. Вплоть до того, что собрался инкогнито отправиться к месту действия, дабы утолить свое любопытство… Но Оливарес поднял крик до небес.

За столом повисло неловкое молчание.

– Ну вот, – высказался наконец дон Франсиско, – только помазанника Божьего там и не хватало.

Гуадальмедина вертел в руках стакан:

– Так или иначе, в случае успеха никого из нас не забудут.

Вспомнив что-то, он сунул руку в карман и вытащил оттуда вчетверо сложенный лист бумаги, скрепленный двумя печатями – Верховного суда и командующего галерным флотом.

– Совсем забыл, – сказал граф, протягивая документ капитану. – Держи пропуск. С ним тебе разрешат доплыть вниз по реке до Санлукара… Сам понимаешь: как только окажешься на месте, бумагу немедля сожжешь. И уж с той минуты, если спросят, что ты там забыл, отговариваться будешь сам. – Он улыбнулся и погладил бородку. – Бреши, что в голову придет.

– Поглядим, как покажет себя Ольямедилья, – заметил Кеведо.

– В любом случае ему незачем лезть на абордаж. Он там нужен для того лишь, чтобы оприходовать золото. А ты, Алатристе, будешь заботиться о его здоровье.

– Сделаем, что можно.

– Уж постарайся.

Капитан заложил бумагу за ленту шляпы. Он был, по обыкновению, холоден и невозмутим, зато я весь изъерзался на своем табурете – еще бы: столь густейшим образом поминались здесь августейшие и высокие особы, что простому мочилеро мудрено было сохранить спокойствие.

– Судовладелец, конечно, начнет протестовать, – продолжал Альваро де ла Марка. – Медина-Сидония придет в неописуемую ярость. Однако никто из тех, кто посвящен в интригу, пикнуть не осмелится… С фламандцами дело обстоит иначе. Их жалобам будет дан законный ход – иными словами, начнется классическая, душу выматывающая бюрократическая волокита и канитель. И потому необходимо, чтобы все это напоминало нападение пиратов… – С лукавой улыбкой он поднес к губам стакан. – Сам понимаешь, никто не будет требовать найти золото, которого вроде бы и не существует.

– Имейте в виду, Диего, – добавил Кеведо, – если попадетесь, все умоют руки.

– Включая нас с доном Франсиско, – отчеканил без околичностей граф.

– Вот именно. Ignoramus atque ignorabimus, что в вольном переводе с латыни значит: «Слыхом не слыхали».

Оба они выжидательно уставились на капитана, но он, по-прежнему не сводя глаз с дальнего берега и раскинувшейся на нем Трианы, лишь коротко кивнул, не прибавив к этому ни слова.

– И в этом случае, – продолжал Гуадальмедина, – советую смотреть в оба, ибо платить за разбитые горшки придется тебе, и никому иному.

– Если попадетесь, – добавил поэт.

– А потому, – завершил свою речь граф, – надо исхитриться, чтобы никто из твоих не попался… – Он быстро глянул на меня и повторил: – Никто.

– Сие означает, – подвел итог дон Франсиско, чей острый разум неизменно побуждал его изъясняться как можно более четко и точно, – что у вас, Диего, два пути: победить или умереть, рта не раскрыв. Ясно?

Да уж куда ясней! Любую хмарь предпочтешь такой ясности.

Простившись с нашими друзьями, мы с капитаном двинулись вниз по Ареналю, покуда не дошли до плавучего моста, у которого уже поджидал нас явившийся, как всегда без опоздания, счетовод Ольямедилья. Он зашагал рядом, не размыкая губ, – постный, чопорный, сухой и унылый. Вы не поверите, но, покуда мы шли через мост к стенам замка инквизиции, тотчас всколыхнувшего в моей душе самые мрачные воспоминания, освещали нас косые лучи заходящего солнца. Мы были готовы пуститься в путь: счетовод надел черный кафтан, просторный и мешковатый, Алатристе, по обыкновению, был в плаще и шляпе, со шпагой и с кинжалом, а я волок за спиной огромный баул, предусмотрительно набитый всякой всячиной: съестные припасы, два шерстяных одеяла, бурдючок вина, два пистолета, собственный мой кинжал – защитные кольца были уже починены в лавке на улице Бискайнос, – порох и пули, шпага альгвасила Санчеса, нагрудник из буйволовой кожи для моего хозяина и другой, полегче, новый, из хорошо выделанной толстой замши, купленный для меня за двадцать эскудо на улице Франкос. Сборным пунктом определили постоялый двор «У негра», куда мы и пришли одновременно с наступлением темноты, оставив за спиной плавучий мост вместе со множеством баркасов, галер и прочих судов, ошвартованных вдоль всего берега. В Триане на каждом углу размещались таверны, кабачки, дешевые ночлежки, всякого рода притоны, так что появление таких подозрительных и к тому же вооруженных личностей никого не удивило бы. Заведение оказалось довольно смрадным: патио под открытым небом служило таверной, над которой в дождливую погоду натягивали парусиновый навес. Сидевшие там люди все как один были в плащах и шляпах, что объяснялось как вечерней прохладой, так и родом занятий большинства посетителей: здесь принято было прятать лицо, кутаться в плащ, оттопыривавшийся спереди кинжалом, а сзади – кончиком шпаги. Мы втроем заняли стол в углу, заказали поесть и выпить и с видом величайшего безразличия огляделись по сторонам. Кое-кто из наших уже прибыл: за столом по соседству я увидел Хинесильо Красавчика, без гитары, зато с длиннющей шпагой у пояса, и Гусмана Родригеса – оба сидели, как сказал поэт, «усы плащом прикрыв, а брови – шляпой»; а вскорости пожаловал и Сарамаго Португалец: он пришел один, сел и при свече погрузился в чтение. За ним появился маленький, жилистый и молчаливый Себастьян Копонс, который, ни на кого не глядя, спросил вина. Все делали вид, что друг с другом не знакомы. Постепенно подтягивались и остальные – входили вперевалку парами или поодиночке, позванивая оружием, сторожко озирались, молча, не окликая знакомых и ни с кем не здороваясь, усаживались кто где. Потом взорам нашим предстали разом трое – Хуан Каюк, кум его Сангонера и мулат Кампусано, которому благоприятные отзывы, полученные капитаном через графа Гуадальмедину, позволили покинуть убежище в церкви Спасителя. Уж на что хозяин таверны был человек ко всему привычный, но даже он малость обеспокоился при виде такого наплыва людей определенного сорта, однако Алатристе рассеял его подозрения несколькими серебряными монетами, благодаря коим самый любознательный из кабатчиков делается слепым, глухим и немым, тем паче что капитан присовокупил к деньгам дружеский совет не болтать, ибо перерезанную глотку ни за какие деньги не заштопаешь. Еще через полчаса все были в сборе. К моему удивлению – Алатристе ничего не говорил мне об этом, – последним пришел не кто иной, как Бартоло Типун: в берете, надвинутом на густые сросшиеся брови, с широченной улыбкой, открывавшей темные глубины щербатой пасти. Он подмигнул капитану и стал расхаживать под арками взад-вперед, стараясь не привлекать к себе внимания: с тем же успехом мог бы остаться незамеченным бурый медведь на поминальной мессе. И хотя хозяин мой ни разу словом не обмолвился о причинах, побудивших его предпринять шаги к освобождению галерника, которого, между нами говоря, к удальцам можно было причислить лишь из-за наличия у него уда, я полагаю, что руководствовался капитан Алатристе скорее чувствами – если, конечно, допустить, что таковые у него имелись, – нежели здравым смыслом, ибо он с легкостью мог бы пригласить в нашу компанию кого-нибудь почище. Ну, как бы то ни было, примкнул к нам преисполненный благодарности Бартоло Типун. И видит бог, ему было за что благодарить – капитан избавил его от приятной обязанности шесть лет сидеть на цепи да под свист бича распугивать сардин тяжеленным веслом.

Ну, стало быть, как я сказал, все были в сборе. Когда счетовод Ольямедилья ознакомился с плодами капитановой вербовки, на лице его мелькнула тень удовлетворения, хоть он и остался безмолвен, бесстрастен и брюзглив, как всегда. Помимо перечисленных мною, в строю были также следующие персоны, чьи полученные при крещении имена, равно как и заслуженные воровской жизнью клички, я вскоре узнал. Итак: мурсиец Пенчо Шум-и-гам, отставные солдаты Энрикес Левша и Андресито Пятьдесят Горячих, украшенный шрамом сальноволосый Галеон, двое трианских морячков: Суарес и Маскаруа, потом некий бледный, с кругами под глазами малый, похожий на вконец обнищавшего идальго, откликавшийся на прозвище Кавалер-с-галер, потом бритоголовый, рыжебородый, вечно улыбающийся парень с могучими ручищами, знаменитый севильский сутенер по имени Хуан Славянин, живший за счет четырех или пяти девиц, которых пестовал едва ли не как родных дочек – вот-вот: «едва ли не», да не вполне! Вообразите себе, господа, это изысканное общество, с полным правом могущее называться «гоп-компания», этих молодцов, закутанных в плащи, под которыми при малейшем движении брякала и звякала смертоносная сталь. Если не знать, что они на твоей стороне, пусть хоть в данную минуту, душа уйдет не то что в пятки, а еще куда подальше. Капитан, увидев, что все налицо, положил, к вящему облегчению кабатчика, несколько монет на стол, мы поднялись и вместе с Ольямедильей по переулочкам, где было темно как у волка в пасти, двинулись к реке. Даже не оглядываясь – по звуку шагов за спиной, – я безошибочно определил, что наши новобранцы один за другим выскальзывают в двери таверны и гуськом направляются следом.

Погруженная во мрак Триана дремала, а все, что бодрствовало, благоразумно старалось убраться прочь с дороги. Луна была на ущербе, но все же ее тусклого света хватило, чтобы разглядеть стоящий у берега баркас со спущенным парусом. Один фонарь горел на носу, другой – на земле, а на борту темнели две неподвижные фигуры – надо полагать, шкипер и матрос. Алатристе остановился, мы со счетоводом замерли рядом, а все прочие, приблизившись, сгрудились вокруг. По приказу капитана я принес и опустил фонарь к его ногам. Смутно белевшее в полумраке полотнище паруса делало зрелище еще более мрачным: едва вырисовывались кончики усов и бород, надвинутые до самых глаз шляпы и тускло посверкивало металлом оружие. Наши новобранцы, отыскав знакомых, начали переговариваться вполголоса и приглушенно пересмеиваться, однако отрывистая команда Алатристе заставила всех умолкнуть.

– Пойдем вниз по реке. Предстоит работа, какая – скажу, когда прибудем на место… Вы все уже сделали свой выбор, так что назад ходу нет. Излишне напоминать, чтоб держали язык за зубами.

– Обидно слышать такое… – раздался в ответ чей-то голос. – Каждый из нас в свое время водил знакомство с дыбой и кобылой, так что молчать умеем.

– Просто хочу, чтобы вы это себе уяснили… Вопросы?

– Когда заплатят остальное?

– Когда дело сделаем. Я полагаю – послезавтра.

– И тоже – золотом?

– Чистым и звонким, как детский смех. Двуспальными дублонами – такими же, что вы получили в задаток.

– А много ль душ придется загубить?

Я украдкой взглянул на Ольямедилью: завернувшись в свой черный кафтан, он ковырял землю носком башмака и, казалось, думал о чем-то совсем постороннем. Без сомнения, этот человек, привыкший водить перышком по бумаге, нечасто слышал столь откровенные речи.

– Таких умельцев, как мы с вами, зовут не чакону плясать, – ответил Алатристе. Переждав раздавшиеся после этих слов смешки и одобрительное чертыханье, он указал на баркас. – Грузитесь, господа, устраивайтесь поудобней. И помните, что с этой минуты вы – в строю.

– В каком это смысле? – осведомился кто-то.

В немощном свете фонарей все увидели, как капитан словно бы невзначай опустил левую руку на эфес шпаги. Глаза его пронизали тьму.

– А в таком, что, если кто не подчинится приказу или начнет своевольничать, – медленно проговорил он, – я того убью на месте.

Ольямедилья устремил на него пристальный взгляд. Наступила такая тишина, что слышно было бы, как муха пролетит. Каждый переваривал услышанное, надеясь, что оно усвоится. И в этой тишине до нас долетел плеск весел невдалеке – где-то возле ошвартованных у берега суденышек. Все дружно обернулись в ту сторону – из тьмы вынырнула лодка с полудюжиной гребцов и тремя темными фигурами на носу. Себастьян Копонс – у него это заняло меньше времени, чем потребовалось мне, чтобы рассказать об этом, – прыгнул к берегу, наведя на подплывающих два огромных пистолета, как по волшебству появившиеся у него в руках, а в руке Алатристе молнией сверкнул обнаженный клинок.

– За двумя зайцами… – прозвучал знакомый голос.

Слова эти, послужив паролем, успокоили и капитана, и меня, тоже схватившегося за кинжал.

– Свои, – сказал Алатристе.

Он вложил шпагу в ножны, а Копонс спрятал пистолеты. Лодка ткнулась носом в берег неподалеку от нашего баркаса, и в слабеньком свете фонаря обрисовались три фигуры. Алатристе приблизился. Я следом.

– Надо же попрощаться с другом, – сказал тот же голос.

Теперь я узнал графа де Гуадальмедину. Как и оба его спутника, он был в плаще и шляпе. За спиной у них, в шлюпке, я различил зажженные фитили двух аркебуз – новоприбывшие тоже были готовы ко всяким неожиданностям.

– У меня мало времени, – не слишком приветливо произнес капитан.

– Мы не помешаем, – ответил граф. – Делай свое дело.

Один из тех, кто стоял на носу, был рослый, широкоплечий, грузный, другой – тоньше и стройнее, в шляпе без перьев, и оба до самых глаз завернуты в плащи. Капитан еще мгновение разглядывал их, а я смотрел на него и в красноватом свете фонаря видел ястребиный профиль, густые усы, сощуренные глаза под широким полем шляпы, пальцы, поглаживающие рукоять шпаги. Весь облик его дышал мрачной угрозой, и, думаю, люди на носу не могли не ощущать ее. Наконец он обернулся к Себастьяну, стоявшему ближе остальных, почти неразличимых в темноте, и коротко приказал:

– Пошли!

Один за другим наши головорезы – первым шел Копонс, следом – все прочие – двинулись к сходням, поочередно попадая в пятно света, отбрасываемого фонарем, звеня и гремя железом, которым были обвешаны. Одни закрывали лица, проходя мимо фонаря, другие – напротив, с вызовом снимали шляпы. Кое-кто даже остановился, чтобы бросить любопытный взгляд на троих укутанных в плащи незнакомцев, а те взирали на этот диковинный парад в совершенном молчании. Счетовод Ольямедилья, поравнявшись с капитаном, принял озабоченный вид и на миг замедлил шаги, словно сомневался, стоит обратиться к незнакомцам или же нет. Решил, что не надо, занес ногу над планширом нашего баркаса и, запутавшись в полах своего мешковатого одеяния, свалился бы в воду, если бы чьи-то сильные руки, вовремя подхватив, не втащили его на палубу. Замыкавший шествие Бартоло Типун нес фонарь, который отдал мне, прежде чем перевалиться через борт с таким звоном и грохотом, словно на поясе у него и через плечо висела целая оружейная лавка. Алатристе стоял неподвижно, не сводя глаз с тех троих.

– Все, – сухо произнес он.

– Что ж, славное воинство… – заметил рослый.

Алатристе силился рассмотреть его в темноте. Голос этого человека показался ему знакомым. Его спутник – тот, что был ниже ростом и тоньше, – который до этого молча наблюдал за погрузкой, теперь внимательно оглядывал капитана.

– Жизнью своей клянусь, – сказал он наконец, – они и на меня страх навели.

Он говорил ровным тоном человека, получившего хорошее воспитание и привыкшего к тому, что никто не осмелится ему возражать или противоречить. При первых звуках этого голоса Алатристе застыл, словно каменное изваяние. Несколько мгновений я слышал только его размеренное дыхание. Потом он положил мне руку на плечо:

– Поднимайся на борт.

Я повиновался и вместе со своим баулом и с фонарем полез по сходням. Перевалился через планшир и устроился на носу среди уже лежавших там людей, завернутых в плащи, пахнущих потом, железом, кожей. Копонс подвинулся, и я присел рядом с ним на баул. Отсюда мне был виден Алатристе, по-прежнему стоявший на берегу лицом к тем троим. Вот он поднял руку, словно собираясь снять шляпу, но движение свое не завершил, ограничившись тем лишь, что прикоснулся к полю, словно отдавая честь, потом закинул плащ на плечо и поднялся по сходням.

– Ни пуха ни пера, – сказал Гуадальмедина.

Никто не отозвался. Шкипер отдал швартовы, его помощник оттолкнулся от берега веслом и поднял парус. И вот, подхваченный течением и легким бризом, который дул со стороны берега, рябя дрожавшие на черной воде редкие огоньки Севильи и Трианы, наш баркас бесшумно заскользил вниз по реке.

Мы плыли по Гвадалквивиру под бесчисленными звездами, а слева и справа черными тенями тянулись деревья и кусты. Севилья осталась далеко позади – за излучиной реки; ночная сырость пропитала деревянную обшивку баркаса и нашу одежду. Притулившись рядом со мной на палубе, дрожал от холода счетовод Ольямедилья. Прижавшись затылком к баулу, натянув одеяло до подбородка, я время от времени поглядывал на хозяина, сидевшего на носу вместе со шкипером. Над головой у меня подрагивало под ветром светлое пятно паруса, то открывая, то закрывая светящиеся точки, которыми усеян был небосвод.

Почти все хранили молчание. Черной бесформенной грудой заполняла нша команда узкое пространство палубы, и в плеск воды за кормой вплеталось мерное дыхание и похрапывание спящих или – изредка – приглушенный разговор тех, кто еще бодрствовал. Кто-то напевал нарочито тоненьким голоском. Рядом со мной, завернувшись в плащ и прикрыв лицо шляпой, сном праведника спал Себастьян Копонс.

Кинжал впивался мне в поясницу, так что я в конце концов отстегнул его. Какое-то время я созерцал звезды над головой, желая обратить свои мысли к Анхелике де Алькесар, однако образ ее ускользал, вытесняемый той неизвестностью, что поджидала нас в конце пути. Я слышал наставления, которые граф Гуадальмедина давал капитану, слышал разговоры моего хозяина с Ольямедильей и в общих чертах представлял себе, как планировалось захватить фламандский галеон. Замысел состоял в том, чтобы взять его на абордаж, когда он бросит якорь на рейде Санлукара, а потом, воспользовавшись приливом, подогнать к берегу, где в укромном месте будет ждать наряд испанских гвардейцев, которые к этому времени уже прибудут в Санлукар сушей и в нужный момент вступят в дело. Что касается команды «Никлаасбергена», то, во-первых, это моряки, а не солдаты, а во-вторых, сыграет свою роль внезапность нападения. Указания относительно дальнейшей их судьбы даны были самые недвусмысленные, ибо вся наша затея должна была выглядеть как налет обычных, только очень уж наглых пиратов. Да и потом, если в жизни на что-то и можно полагаться, так это на то, что мертвые не проболтаются.

На заре, когда первые лучи еще невидимого солнца высветили дубовые рощи и купы тополей, тянувшиеся вдоль восточного берега, стало совсем холодно. Люди беспокойно зашевелились во сне, придвигаясь друг к другу в поисках тепла. Проснувшиеся завели вполголоса беседу, чтобы убить время, пустили вкруговую бурдючок вина. Совсем рядом со мной, полагая меня спящим, шушукались трое или четверо – Хуан Каюк, его кум Сангонера и кто-то еще. Речь шла о капитане Алатристе.

– Он не переменился, – сказал Хуан. – Все такой же – слов даром не тратит и спокойствия не теряет.

– Надежный человек?

– Как папская булла. Одно время он жил в Севилье, зарабатывал шпагой, как и все мы. Я с ним вместе прятался на Апельсиновом Дворе… Рассказывали, какая-то у него в Неаполе вышла неувязка. Со смертельным исходом.

– А еще говорят, он служил в солдатах во Фландрии.

– Ну да. – Каюк немного понизил голос. – Воевал вместе вот с этим арагонцем, что дрыхнет без задних ног, и с мальчишкой… А еще раньше был при Ньипорте и Остенде.

– Ловок драться?

– У-у, не то слово… А при этом еще – крепко себе на уме и настырен как бес… – Каюк замолчал, вероятно сдавливая с боков бурдюк: я услышал, как забулькало вино. – Как глянет ледяными своими глазищами – уноси ноги, пока цел. Я видел, как он орудует шпагой, – дырявит людей почище мушкетной пули.

Опять помолчали и побулькали. Я предположил, что беседующие рассматривают моего хозяина, неподвижно сидевшего на корме вместе со шкипером, державшим в руках румпель.

– Он и вправду капитан? – спросил Сангонера.

– Вряд ли. Однако все зовут его «капитан Алатристе».

– Болтать, видно, не любит…

– Вот уж нет. Он шпагой разговаривает. А дерется, побожусь, еще лучше, чем молчит. Один мой приятель служил с ним вместе на галерах в Неаполе… Лет десять-пятнадцать назад. Так вот, на Босфоре турки взяли их на абордаж, перебили чуть ли не всех, осталось не более дюжины, и среди них – Алатристе. Они отступали с боем, потом забаррикадировались на мостике и сдерживали натиск турок, покуда все не были убиты или ранены… Их повезли в Константинополь, но тут, по счастью, появились две мальтийские галеры и спасли уцелевших…

– Смелый человек, стало быть?

– Уж за это я ручаюсь.

– С дыбой, наверно, тоже знаком?

– Это мне неизвестно. Но сейчас, судя по всему, с властями у него мир. Если уж сумел отмазать нас от галер и обеспечить ноли ме тангере[92], стало быть, пользуется кое-каким влиянием.

– Как по-твоему, кто были эти трое на шлюпке?

– Понятия не имею. Но полагаю, важные птицы. Как и те, кто принанял нас за такие деньги.

– А этот, в черном? Который едва не свалился за борт?

– Тоже, надо думать, человек непростой. Но эспадачин из него, как из меня Мартин Лютер.

Снова побулькали и удовлетворенно отдулись. Затем беседа возобновилась.

– А мне нравится наше предприятие, – заметил кто-то. – Я так считаю, что лучше ничего и быть не может: впереди – золото, рядом – товарищи.

Каюк негромко засмеялся:

– Это называется: «Считал, да не спросясь хозяина». Ты сперва добудь его, золото это. Так просто, за красивые глаза, не дадут. Попотеть придется.

– Видит бог, я согласен! За тысячу двести реалов я им луну с неба достану.

– Да и я тоже, – поддержал третий.

– Тем паче что нам с этой колоды сдали сплошные козыри: чистое золото, а не что-нибудь, сверкает как солнце…

Послышалось бормотание – происходил подсчет наличности.

– А вот любопытно было бы узнать, – осведомился Сангонера, – заплатят, как обещали, или выжившие получат больше? Покойникам-то деньги ни к чему.

Раздался приглушенный смех Хуана Каюка:

– Не надейся – не узнаешь, пока все не кончится. Это, кстати, неглупо придумано – а то бы мы под шумок перерезали друг друга.

Горизонт над верхушками деревьев набух розовым, стали видны кусты и ухоженные сады, тянувшиеся вдоль берега. Я поднялся и, огибая распростертые на палубе тела спящих, прошел на корму к Алатристе. Шкипер, облаченный в шерстяной бушлат и выцветший берет, от предложенного мною вина отказался. Придерживая локтем штурвал, он внимательно следил за тем, чтобы держаться на середине фарватера и не столкнуться с плывущими по реке бревнами. Лицо у него было загорелое, и за все время пути он не проронил ни слова. Алатристе пил вино и жевал ломоть хлеба с копченым мясом, а я тем временем сидел рядом, наблюдая, как все ярче разгорается заря на чистом, безоблачном небе, которое, впрочем, у нас над головой оставалось сумрачно-серым, так что лежащие вповалку на палубе не проснулись.

– Что там поделывает Ольямедилья? – спросил капитан.

– Спит. Ночью чуть не околел с холоду.

Мой хозяин улыбнулся:

– Без привычки.

Я улыбнулся в ответ. Зато у нас чего-чего, а уж этого в избытке.

– Неужели он полезет с нами на абордаж?

– Кто его знает… – пожал плечами Алатристе.

– Надо будет присмотреть за ним… – озабоченно молвил я.

– Мой тебе совет – за собой смотри.

Мы помолчали, потягивая вино из бурдюка. Капитан мерно работал челюстями.

– Ты стал большой, – сказал он, обратив ко мне задумчивый взор.

Я почувствовал, как от радости меня словно обдало мягким жаром.

– Хочу стать солдатом! – выпалил я.

– Я-то думал, наши мытарства под Бредой отбили у тебя охоту воевать.

– Нет. Хочу в солдаты. Как мой отец.

Он перестал жевать, мгновение разглядывал меня, а потом мотнул головой в сторону разлегшихся на палубе людей:

– Не очень-то это завидная судьба.

Мы еще помолчали, покачиваясь вместе с палубой. Теперь небо за деревьями налилось цветом и светом и тени померкли.

– Как бы то ни было, – вдруг продолжил Алатристе, – в полк ты сможешь записаться лишь года через два, не раньше. А образование твое мы с тобой как-то упустили из виду. Так что послезавтра…

– Я же читаю книги! – перебил я. – Порядочно пишу, знаю четыре правила арифметики и латинские склонения.

– Этого мало. Преподобный Перес – славный человек, и в Мадриде он займется с тобой всерьез.

И снова замолчал, в очередной раз скользнув взглядом по спящим. Восходящее солнце высветило рубцы и шрамы у него на лице.

– В нашем мире, – договорил он, – пером иной раз сумеешь дотянуться дальше, чем шпагой.

– Но ведь это нечестно.

– Однако это так.

Эти три слова он произнес после недолгого молчания и с нескрываемой горечью. Я же лишь пожал плечами, укрытыми одеялом: в шестнадцать лет я был уверен, что дотянусь до чего угодно и провались она, вся наука преподобного Переса, век бы ее не видать.

– Послезавтра еще не настало, капитан.

Я выговорил эту фразу с облегчением, но также и с вызовом, не сводя при этом глаз с реки, простиравшейся перед нами. Не оборачиваясь к Алатристе, я знал: он смотрит на меня очень внимательно, а наконец взглянув на него, увидел, как радужки его зеленоватых глаз стали красными от бьющих в них рассветных лучей.

– Ты прав, – сказал он, протягивая мне бурдюк. – Впереди еще долгий путь.

VIII. На рейде Санлукара

Солнце было в зените, когда мы добрались до венты Тарфия, где Гвадалквивир поворачивает на запад и впереди, по правому борту, уже начинают угадываться заливаемые приливом земли Доньи-Аны. Плодородные поля Альхарафе и густо поросшие лиственными лесами берега Кори и Пуэблы сменялись мало-помалу песчаными дюнами, сосняком и кустарником, где время от времени мелькали лани или кабаны. Стало жарко и влажно, и люди, скученные на палубе, откинули одеяла, сбросили плащи, расстегнули колеты и куртки. При свете дня отчетливо предстали передо мной небритые лица, щетинистые подбородки, торчащие усы, и грозному их виду не противоречили груды оружия у пояса или на перевязи через плечо – шпаги, кинжалы, короткие рапиры, пистолеты. Погода не баловала, спали вповалку, в тесноте и неудобстве, и потому от грязной одежды, от засалившихся волос шибало в нос едким запахом, памятным мне по Фландрии. Запах походной жизни. Запах войны.

Закусить я решил отдельно от прочих, отсев в сторонку вместе с Себастьяном Копонсом и Ольямедильей – он был мне так же неприятен, как и раньше, однако я почел моральным долгом своим взять на себя попечение об этом человеке, выглядевшем среди прочих сущей белой вороной. Мы выпили вина, кое-чем подкрепились, и, хотя беседа не клеилась – старый солдат из Уэски и счетовод королевского казначейства были в смысле немногословия два сапога пара, – я оставался рядом с ними. Рядом с Себастьяном – в память фламандских наших передряг и мытарств, рядом с канцеляристом – потому, что так уж обстоятельства сложились. Ну а капитан шестьдесят с лишним миль пути провел, не покидая своего места на корме, рядом со шкипером, не спуская глаз с воинства, попавшего ему под начало, и задремывая лишь на краткое время, – он тогда закрывал лицо шляпой, словно не хотел, чтобы его видели спящим. Алатристе вглядывался в каждого так пытливо, будто пытался угадать его достоинства и пороки и, стало быть, понять, на что может рассчитывать. Все видел, все примечал – кто как ест, кто как зевает и засыпает; чутко прислушивался к гвалту, начавшемуся, когда Гусман Рамирес извлек колоду карт и пошла игра. Присматривался к тем, кто пил мало, и к тем, кто много, к молчунам и к болтунам; слушал божбу Энрикеса Левши и трубный хохот мулата Кампусано. Останавливал взгляд на каменно-неподвижном Сарамаго Португальце, который как улегся с книгой, подстелив плащ, так во весь путь и не вставал. Одни – как Кавалер-с-галер, Суарес или бискаец Маскаруа – вели себя скромно и тихо, другие в буквальном смысле места себе не находили, как Бартоло Типун, который, никого не зная, мыкался по палубе и тщетно силился завязать разговор то с тем, то с этим. Были здесь говоруны и занимательные рассказчики вроде Пенчо Шум-и-гама или сутенера Хуана Славянина, который неизменно пребывал в самом лучезарном расположении духа и в блеске немыслимых подробностей повествовал о том, сколь благотворно воздействуют на мужскую силу растолченные в порошок кусочки носорожьего рога – средство, проверенное лично, испытанное на себе. Были и люди замкнутые – такие, как Хинесильо Красавчик, с двусмысленной улыбочкой на ангельски смазливом личике и жестким взглядом, предупреждавшим, что связываться с ним небезопасно, или Андресито Пятьдесят Горячих, всем видом своим показывавший, что плевать ему на все, или вовсе отпетый Галеон – весь в рубцах и шрамах, полученных явно не по неосторожности цирюльника. И вот, покуда наш баркас шел себе вниз по течению, одни толковали о бабах или деньгах, другие для препровождения времени резались… нет, покуда еще только в карты, а третьи вспоминали истинные или вымышленные случаи из своей солдатской жизни, начавшейся, если верить им, в Ронсевальском ущелье, или куда там еще их Брут отчаянный водил. Только и слышалось:

– Потому что, Девой Пречистой клянусь, я – древний христианин: ни чистотой крови, ни древностью рода не уступлю королю.

– А я еще чище. Ибо как ни крути, а король наш – наполовину фламандец.

Так что сторонний наблюдатель решил бы, что воинство, плывущее на сем баркасе, есть цвет благородного рыцарства, какое только найдется в Арагоне, Наварре и обеих Кастилиях. Даже здесь, на столь ограниченном пространстве палубы и при немногочисленности нашей рати, неизменно, как водится, возникало соперничество между уроженцами разных провинций, и свои сбивались в кучку, сторонясь чужих, и эстремадурцы язвили арагонцев, а те подкалывали валенсианцев, которые, в свою очередь, дразнили бискайцев, поминая все их недостатки и слабости, а сближала всех и роднила только общая ненависть к кастильцам. Звучали рискованные шуточки, отпускались шпильки, и каждый пыжился и кичился, корча из себя в сто раз больше того, кем был на самом деле. И вся эта шатия являла собой Испанию в миниатюре, ибо воспетые Лопе и Тирсо основательность, честь и гордость, считавшиеся свойствами национального духа, сгинули вместе с прошлым веком и ныне встречались разве лишь на театральных подмостках. Остались при нас только надменность да свирепость, так что если вспомнить, как мы сами к себе относились, какие жестокие нравы царили у нас, какое презрение питали мы к уроженцам иных краев и земель, то не вызовет удивления та ненависть, которая окружала нас в Европе и во всем мире.

Что же до участников нашего предприятия, то все вышеперечисленные пороки свойственны им были в полной мере, а вот добродетель пристала, как бесу – нимб над головой, лилейные крыла и арфа в руках. И при всей разности тех скудоумных, кровожадных и хвастливых людей, что плыли на нашем баркасе, было меж ними и нечто общее: всех пьянило обещанное золото, все с профессиональным тщанием насаливали свою ременную сбрую, а когда доставали из ножен клинки – почистить или наточить, – сталь под солнечными лучами лоснилась ослепительным блеском. Я не сомневался, что мой хозяин, привычный и к таким людям, и к подобной жизни, мысленно тасовал колоду своих нынешних сподвижников, сравнивая их с теми, кого знавал прежде, и, значит, способен был предугадать или предвидеть, как покажет себя каждый из них, когда настанет ночь. Короче говоря, на кого можно положиться, а на кого – нет.

Еще засветло свернули мы в последнюю излучину реки, по берегам которой высились белые горы солеварен. Меж песчаных дюн и сосен виден стал порт Бонанса, стоявший в небольшой бухте, заполненной галерами и другими кораблями, а чуть поодаль – колокольня кафедрального собора и кровли самых высоких домов. Это и был Санлукар-де-Баррамеда. Матрос убрал парус, шкипер повел наш баркас к противоположному берегу широченной реки, милях в двадцати пяти отсюда впадавшей в океан.

Мы высадились прямо в воду, благо причалили к длинной песчаной косе, далеко вдававшейся в реку. Из ближнего сосняка нам навстречу тотчас двинулись трое. Одеты они были на манер крестьян, собравшихся на охоту, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что с таким оружием, как у них, кроликов стрелять не ходят. Ольямедилья окликнул и отозвал в сторонку потолковать с глазу на глаз того, кто был, по-видимому, старшим, – рыжеусого малого с военной выправкой, не вязавшейся с деревенским платьем, – а наша команда разлеглась в тени сосен на усыпанном опавшими сухими иголками песке. Счетовод продолжал беседу, время от времени бесстрастно кивая. Оба по временам поглядывали на довольно крутую возвышенность, вздымавшуюся шагах в пятистах, и рыжеусый пускался в пространные пояснения. Но вот наш счетовод простился с мнимыми охотниками, и те, окинув нас пытливым взглядом, двинулись в гущу сосняка. Ольямедилья же, украшая собой пейзаж, как чернильная клякса, подошел к нам:

– Всё там, где и должно быть.

Потом отвел в сторону моего хозяина и стал что-то говорить ему, понизив голос. Алатристе в продолжение его речи иногда вскидывал голову и оглядывал нас. Но вот счетовод замолк и дважды кивнул, отвечая на вопросы капитана. Потом они присели на корточки, Алатристе вытащил кинжал и принялся что-то рисовать на песке, то и дело поднимая глаза на счетовода, который всякий раз утвердительно наклонял голову. Так продолжалось довольно долго, пока хозяин мой не застыл в задумчивости. Потом подошел к нам и сообщил, как именно будем мы брать «Никлаасберген», – сообщил в немногих словах, деловито и сухо:

– Пойдем на двух лодках. Те, кто на первой, полезут на шканцы. И шуму побольше. Однако не стрелять. Пистолеты оставим тут.

Эти слова вызвали ропот, и кое-кто недовольно переглянулся с соседом. Пуля, конечно, дура, зато бьет точней шпаги, и притом издали.

– Там будет свалка и к тому же в темноте. Не хочу, чтобы мы перестреляли друг друга… Кроме того, если обнаружим себя раньше времени, с галеона по нам откроют огонь, прежде чем мы успеем подняться на борт. – Он помолчал, невозмутимо оглядывая слушателей. – Кому из вас, господа, приходилось служить королю?

Почти все подняли руки. Засунув большие пальцы за ременный пояс, Алатристе очень серьезно оглядывал одного за другим. Голос его был так же холоден, как и взгляд:

– Я имею в виду тех, кто на самом деле был на войне.

После этих слов многие замялись, затоптались, искоса переглядываясь. Двое опустили руки сразу, несколько человек – выждав, когда капитан отведет от них глаза. Помимо Копонса, былую принадлежность к испанской армии подтвердили Хуан Каюк, Сангонера, Энрикес Левша, Андресито Пятьдесят Горячих. Алатристе указал поочередно на Славянина, Сарамаго Португальца, Хинесильо Красавчика и морячка Суареса:

– Вот эти девятеро зайдут с носа. Но не раньше, чем первая партия завяжет бой на шканцах. Надо будет внезапно ударить в спину. Замысел в том, чтобы по якорной цепи незаметно и без шума взобраться на палубу. Встречаемся на корме.

– Кто старший? – спросил Пенчо Шум-и-гам.

– Себастьян Копонс возьмет под начало тех, кто пойдет с носа. А со мной на корму пойдут Типун, Кампусано, Гусман Рамирес, Маскаруа, Кавалер и Галеон.

Слегка сбитый с толку, я глядел на тех и на других. Различие бросалось в глаза. Потом я сообразил, что Алатристе отдал лучших Себастьяну, оставив при себе самых недисциплинированных и ненадежных, если не считать мулата и Бартоло, который, хоть храбр был больше на словах, в присутствии капитана постарался бы не подкачать. Все это означало, что людям Копонса отводилась решающая роль, тогда как «партии кормы» предназначалось взять на себя основную тяжесть схватки: случись что не так, запоздай или промедли Копонс, потери там будут самыми большими. Так что отправлялись они, по совести говоря, на убой.

– Потом, – продолжал капитан, – перерубим якорный канат, и парусник приливом отнесет к берегу, на отмель возле песчаной косы напротив мыса Сан-Хасинто. Для этого получите два топора… Мы все останемся на борту, пока корабль не сядет на мель… Тогда сойдем на берег, и на этом наше дело будет окончено. Дальнейшим займутся другие – они предупреждены и будут нас ждать.

Все снова начали переглядываться. Тишину нарушал только доносившийся из сосняка однотонный треск цикад да звон роящихся над нами мошек.

– Сильное сопротивление ожидается? – осведомился Хуан Каюк, в раздумье покусывая кончик бакенбарда.

– Не знаю. Да уж стол нам не накроют.

Страницы: «« ... 1112131415161718 »»

Читать бесплатно другие книги:

Их приход на Землю изменил мир до неузнаваемости. Флора и фауна не просто стали другими, они стали м...
Современная американская писательница Кэти Мари (К.М.) Уэйланд, лауреат престижных литературных прем...
Если ты стремишься познать что-то тайное, мистическое, подумай, все может происходить на самом деле,...
«Показать все, что скрыто!», «Истина где-то рядом», «Если ты не параноик, это не значит, что за тобо...
На родине главного героя в родительском огороде забил ключ… Вроде бы ничего такого, бывают в природе...
Я шла устраиваться на новую работу и ошиблась домом. Кто мог знать, что за дверью роскошного особняк...