Капитан Алатристе. Чистая кровь. Испанская ярость. Золото короля (сборник) Перес-Реверте Артуро
– И сколько же их, еретиков этих?
– Это не еретики, а фламандцы-католики, что, впрочем, дела не меняет. Человек двадцать-тридцать, хоть некоторые сразу же попрыгают за борт… И вот еще что: пока жив хоть один человек из команды – ни слова по-испански! – Алатристе взглянул на Сарамаго Португальца, который внимательно слушал его со своим обычным благопристойно-серьезным выражением на породистом худом лице; из кармана колета, как всегда, выглядывала книга. – Хорошо бы вам, сударь, выкрикнуть что-нибудь на своем языке, да и тем, кто знает сколько-нибудь по-английски или фламандски, – тоже… – Легкая улыбка мелькнула под усами. – Мы ведь с вами – пираты.
Последняя реплика разрядила обстановку. Послышались смешки, все начали переглядываться, откровенно позабавленные, ибо даже и для сего почтенного общества сравнение с пиратами было чересчур лестно.
– А что с теми, которые не бросятся в воду? – осведомился Маскаруа.
– Никто не должен живым добраться до отмели… Чем больше мы их напугаем, тем меньше придется убивать.
– Ну а раненые или те, кто поднимет руки?
– Нынче ночью пленных не будет.
Кто-то присвистнул сквозь зубы, кто-то хлопнул соседа по плечу, кто-то негромко хохотнул.
– А с нашими ранеными что? – спросил Хинесильо Красавчик.
– Заберем с собой на берег – там им окажут помощь. И оплата – там же.
– А вот насчет убитых… – Галеон улыбался во все свое изборожденное рубцами лицо. – Нам заплатят, так сказать, аккордно или же долю убитых разделят на всех?
– Там видно будет.
Галеон оглядел товарищей и заулыбался еще шире:
– Да хорошо бы не «там», а здесь.
Алатристе, выждав несколько мгновений, снял шляпу и, проведя ладонью по волосам, снова надел ее. Взгляд, устремленный на Галеона, был более чем красноречив.
– Для… кого… хорошо?..
Он произнес эти слова врастяжку и сильно понизив голос, с почтительной интонацией, искренность которой не ввела бы в заблуждение даже грудного младенца, а уж тем более многоопытного Галеона. Тот все понял, опустил глаза и ничего не ответил. Ольямедилья приблизился к Алатристе и что-то прошептал ему на ухо. Капитан кивнул.
– Да, этот сеньор сейчас напомнил мне кое-что очень важное. Ни при каких обстоятельствах, никто… – тут он обвел всех заиндевелым своим взглядом, – ни один человек не имеет права спускаться в трюм этого корабля или взять себе в качестве трофея хоть нитку.
Сангонера, заинтересовавшись, вскинул руку:
– А если в трюм удерет кто-нибудь из экипажа?
– В этом случае я скажу, кому идти за ним.
Галеон задумчиво пригладил сальные космы, лежавшие на вороте колета, и высказал то, что было на уме у всех:
– А что ж такое лежит в этой дарохранительнице, на что и глянуть нельзя?
– Что надо, то и лежит. Вас не касается. Да и меня тоже. Надеюсь, однако, что повторять мне не придется. Нельзя – значит нельзя.
– Под страхом смерти? – с грубым смехом осведомился Галеон.
Алатристе взглянул на него пристально:
– Вот именно.
– Знаете, сударь, это, пожалуй, перебор, – заговорил тот, с задорным видом попеременно выставляя вперед то одну ногу, то другую. – Хотел бы вам напомнить, черт возьми, что пугать нас не надо: мы тут все пуганые. И такие угрозы сносить не намерены. Побожусь, что…
– Плевать мне на ваши намерения! – оборвал его капитан. – Я предупредил. Назад хода нет.
– А если нам это не нравится?
– «Мы… нам… нас…»? Сколько вас? Раз. Вот и говорите за себя одного. – Капитан медленно провел двумя пальцами по усам и показал в сторону сосняка. – И с вами лично я готов обсудить все с глазу на глаз вон в том лесочке.
Галеон молча обратился за поддержкой к своим товарищам. Кое-кто – впрочем, далеко не все – поглядывал на него одобрительно. Бартоло Типун, с грозным видом насупив устрашающие брови, поднялся и подошел к Алатристе, готовый стать на его защиту. Да и я потянулся за своим кинжалом. Большая часть, однако, отводила глаза, криво ухмылялась при виде того, как капитан поигрывает пальцами по эфесу своей шпаги. Всякий был бы не прочь полюбоваться Алатристе в роли учителя фехтования: те, кто уже был наслышан о жизненном его пути, успели поведать это остальным, а Галеон со своим низкопробным высокомерием и бахвальством, совершенно неуместным в среде этих людей, битых, мытых и тертых, симпатий себе не снискал.
– Успеется еще… – процедил он, стараясь не терять лица.
Кое-кто из присутствующих скорчил разочарованную гримасу, кое-ко пихнул соседа локтем в бок, сожалея, что нынче задушевных разговоров в лесочке не будет.
– Как только захотите, – мягко отвечал Алатристе, – я к вашим услугам.
Больше никто ничего обсуждать не пожелал, предложенная банкометом ставка всем показалась чересчур высока. Воцарилось спокойствие, Типун вернул брови в первоначальное состояние, и каждый занялся своим делом. Я заметил, что лишь тогда Себастьян Копонс выпустил из пальцев рукоять пистолета.
Под звон мошкары, норовившей облепить наши щеки и лбы, мы осторожно высунули головы из-за гребня высокой дюны. Послеполуденное солнце ярко освещало раскинувшуюся перед нами бухту Санлукара. Между портом Бонанса и мысом Чипиона, милях в пяти от того места, где Гвадалквивир впадает в море, частым лесом высились мачты каравелл, галеонов, шхун и прочих кораблей – крупных и мелких, океанских и малого каботажа, стоявших на якоре или сновавших взад-вперед по всей акватории, уходившей к востоку, в сторону Роты и гавани Кадиса. Одни ожидали прилива, чтобы подняться к Севилье, другие перегружали содержимое своих трюмов на баркасы и лодки, третьи, после того как королевские таможенники поднимутся на борт и освидетельствуют карго, должны были взять курс на Кадис. На левом, дальнем от нас берегу раскинулся цветущий Санлукар: новые дома его спускались едва ли не к самой воде, а на высоком холме виднелись обнесенные стеной старинный замок, герцогский дворец, кафедральный собор и здание таможни, которая в такие дни, как сегодня, казалась, наверное, своим служащим райским садом. Позлащенный щедрым солнцем город у кромки воды, сплошь заполненной рыбачьими лодками, вытащенными на прибрежный песок, кишел людьми, а между стоящими на рейде кораблями и причалами постоянно курсировали суденышки под парусами.
– Вон «Вирхен де Регла», – промолвил Ольямедилья.
Он произнес эти слова, понизив голос, как будто его могли услышать на другом берегу реки, и мокрым платком отер пот со лба. Счетовод был еще бледней, чем всегда: он явно не привык много ходить, а тем более карабкаться по дюнам и продираться через кусты – от жары и нагрузки ему было не по себе. Выпачканный в чернилах палец указывал на крупный галеон, который носом к южному ветру, ерошившему поверхность воды, стоял на якоре между Бонансой и Санлукаром на безопасном расстоянии от песчаной косы, обнаруживавшейся благодаря отливу.
– А вот это и есть «Никлаасберген», – ткнул он пальцем в парусник по соседству.
Я проследил взгляд Алатристе. Натянув шляпу на самые глаза, чтобы солнце не било, капитан внимательнейшим образом рассматривал галеон. «Никлаасберген» стоял чуть в стороне от других кораблей, ближе к нашему берегу, на траверзе мыса Сан-Хасинто и сторожевой башни, предназначенной для дальнего оповещения о подходе берберийских, голландских и английских пиратов. Черный, довольно короткий трехмачтовик, вида уродливого и неуклюжего, с высокой массивной кормой, выкрашенной под стеклянным фонарем в бело-красно-желтый цвет. Паруса убраны. Самое что ни на есть обычное и ничем не примечательное грузовое судно. Развернут носом к югу; орудийные люки открыты – вероятно, чтобы проветрить нижние палубы.
– Стоял на якоре рядом с «Вирхеном», пока не рассвело, – объяснил Ольямедилья. – Потом переместился сюда.
Капитан всматривался в парусник, напоминая мне хищную птицу, которая, чуть стемнеет, ринется на добычу.
– Все золото на борту? – спросил он.
– Нет, не все. Чтобы не возбуждать подозрений, решили не задерживаться рядом с фламандцем… Остаток перегрузят, когда стемнеет. На лодках.
– И сколько же времени у нас в запасе?
– Он поднимет паруса не раньше, чем рассветет и начнется прилив.
Ольямедилья указал на развалины каменного навеса, стоявшего на берегу. За ними угадывалась песчаная отмель, которую отлив оставлял на виду.
– Вот это место, – продолжал счетовод. – Даже когда вода высоко, можно добраться до берега.
Алатристе повел глазами, рассматривая черные скалы, торчавшие из воды.
– Я помню эту мель. Еще бы мне ее не помнить… Галеры всегда старались разминуться с ней.
– Не о чем беспокоиться. В этот час нам будут благоприятствовать прилив, ветер и течение реки.
– Что ж, тем лучше. Но если нас вынесет не на песок, а на эти скалы, ручаюсь, что потонем. И золото утопим.
Ползком, стараясь не поднимать головы, мы вернулись к остальным. Они лежали на разостланных плащах, погрузившись в терпеливое ожидание, неотъемлемое от избранного ими рода занятий. Причем сами, без приказа, движимые безотчетным побуждением, разделились надвое, согласно капитановой диспозиции.
Солнце скрылось за верхушками сосен. Алатристе опустился на землю, придвинул к себе бурдючок и отпил вина. Расстелив одеяло, я улегся рядом с Себастьяном Копонсом, который дремал, лежа на спине, закрыв лицо носовым платком от мошкары и сложив ладони на рукояти кинжала. Ольямедилья подсел к Алатристе. Большими пальцами он вертел, а прочие сцепил в замок.
– С вами пойду, – произнес он негромко.
Я видел, как капитан, задержав на полдороге бурдюк, воззрился на счетовода и лишь после паузы ответил:
– Не самая удачная мысль.
Счетовод – осунувшийся и бледный, с отросшей за время пути эспаньолкой – казался сейчас особенно тщедушным и хилым. Однако губы его сжались упрямо.
– Это моя обязанность. Я – королевский чиновник.
Капитан некоторое время раздумывал, вытирая усы тыльной стороной ладони. Потом отложил бурдюк и откинулся на песок.
– Дело ваше. Никогда не влезаю в то, кто кому что обязан. – Помолчал, предаваясь размышлениям, и добавил, пожав плечами: – Будете под началом у Себастьяна.
– Почему не под вашим?
– Потому что не стоит класть все яйца в одну корзину.
Ольямедилья устремил на меня взгляд, который я выдержал, не моргнув.
– А мальчик?
Алатристе, мельком посмотрев на меня, расстегнул пряжку ремня, сняв его, обмотал вокруг шпаги и кинжала. Положил на свернутое валиком одеяло, служившее ему изголовьем, снял колет.
– Иньиго будет при мне.
И, сдвинув шляпу на лицо, распростерся, намереваясь отдохнуть. Ольямедилья поглядел на него и снова завертел большими пальцами. Сегодня он казался не таким непроницаемо-бесстрастным, как прежде: создавалось впечатление, будто его томит некая мысль, которую он не осмеливается высказать. Но вот он все же решился:
– А скажите, что будет, если люди сеньора Копонса промедлят?.. Или не успеют вовремя извлечь из трюма то, что нам нужно?.. Иными словами… кхм… что будет в том случае, если с вами, капитан, что-нибудь случится?
Алатристе, не шевельнувшись и не сдвигая шляпу, закрывавшую ему лицо, ответил:
– Что будет, не знаю. А вот чего не будет, могу сказать определенно: дела мне – до «Никлаасбергена».
Я заснул. Как часто случалось во Фландрии перед переходом или боем, смежил вежды и постарался использовать досуг, чтобы восстановить силы. Поначалу это была легкая дремота: я то и дело открывал глаза, ловя последний свет дня, посматривая на разлегшихся вокруг товарищей, слушая их дыхание и похрапывание, приглушенные разговоры. Капитан по-прежнему лежал неподвижно, накрывшись шляпой. Но постепенно меня сморило, и я плавно закачался на черных ласковых волнах, уносивших меня в открытое море, до самого горизонта заполненное бесчисленными парусами. Как всегда бывало, появилась под конец и Анхелика де Алькесар. И опять я утонул в глубине ее глаз и ощутил сладостное прикосновение ее губ. Я оглянулся по сторонам, ища, с кем бы поделиться своей радостью, и тотчас увидел в туманной дымке голландского канала неподвижные тени отца и капитана Алатристе. Шлепая по грязи, кинулся к ним и поспел как раз вовремя, чтобы обнажить шпагу перед неисчислимой ратью призраков, встающих из могил в заржавленных латах и шлемах, сжимающих костлявыми руками оружие, глядящих на нас бездонными пустотами глазниц. И открыл рот, чтобы выкрикнуть в тишине древние слова, уже лишенные смысла, ибо время уже вырывало их у меня изо рта одно за другим.
Чья-то рука легла мне на плечо, и я проснулся.
– Пора, – шепнул капитан мне на ухо, почти щекоча его усами.
И я открыл глаза. Костров не разводили, огня не зажигали. Ущербная луна лила слабый свет, в котором, впрочем, можно было разглядеть движущиеся вокруг меня силуэты. Слышались краткие слова, произносимые полушепотом. Я по звуку определял, что происходит: вдвигаются шпаги в ножны, застегиваются пуговицы, плотней затягиваются все ремни, пряжки и крючки, место шляп занимают головные платки, обматывается тряпьем оружие, чтобы бряцаньем своим не выдало раньше времени. Как приказал капитан, пистолеты оставили на берегу вместе со всем прочим скарбом: на захват «Никлаасбергена» мы шли с холодным оружием.
Развязав на ощупь наш баул, я надел свой новый замшевый колет – еще достаточно плотный и толстый, чтобы защитить от скользящих ударов. Потуже приладил ремешки альпаргат, закрепил кинжал на поясе, для надежности прихватив рукоять бечевкой, и перекинул через плечо кожаную перевязь со шпагой, доставшейся от альгвасила. Вокруг меня товарищи высасывали последние капли вина из бурдюков, облегчались перед боем, переговаривались вполголоса. Алатристе на ухо давал Копонсу последние наставления. Отступив на шаг, я наткнулся на счетовода Ольямедилью, который узнал меня и без особой сердечности похлопал по спине, – приняв в рассуждение, сколь кисел сей субъект, это можно было расценить как наивысший знак дружеского расположения. Я заметил, что и у него к поясу прицеплена шпага.
– Пошли! – скомандовал капитан.
И мы, увязая в песке, двинулись. Кое-кого из тех, кто шагал рядом, я узнавал – вот долговязая и худощавая фигура Сарамаго Португальца, вот широкоплечий силуэт Бартоло Типуна, а вот приземистая тень Себастьяна Копонса. В ответ на брошенную кем-то шутку прозвучал сдавленный смех мулата Кампусано. Капитан шикнул, и больше никто уже не осмеливался переговариваться в полный голос.
Когда проходили мимо сосняка, оттуда донеслось ржанье, и я заметил меж деревьев несколько лошадей, а рядом – смутные очертания их хозяев. Без сомнения, это были те люди, которым, после того как галеон сядет на мель, предстояло заняться золотом в трюме. Подтверждая мою догадку, из-под сосен выступили три фигуры, и, приглядевшись, я узнал в них мнимых охотников. Они о чем-то кратко посовещались с подошедшими к ним капитаном и Ольямедильей и вновь скрылись в чаще. Теперь мы поднимались по крутому склону дюны, по щиколотку увязая в песке, и на его светлом фоне четче вырисовывались наши силуэты. Когда достигли вершины, донесся до нас шум прибоя, и легкий ветерок освежил разгоряченные лица. Перед нами возникло обширное темное пятно, на котором до самого невидимого горизонта поблескивали светящиеся точки: кормовые стояночные огни мерцали в черной воде, как отражения звезд. Вдалеке, на другом берегу, можно было различить фонари Санлукара.
Теперь мы приближались к урезу воды, и песок глушил звук шагов. Позади раздался голос Сарамаго Португальца, еле слышно читавшего:
- Передо мной приборы разложили,
- Я высоту стал солнца замерять,
- Спеша найти с усердьем неизменным
- Тех мест расположенье во вселенной[93].
– Что это за бред? – осведомился кто-то, и Португалец, нимало не обидевшись, объяснил, несколько гнусавя и подсвистывая на согласных, что на Лопе и Сервантесе свет клином не сошелся, есть еще и Кэмоинш, а сам он, Сарамаго, перед схваткой всегда повторяет эти строки, идущие у него из глубины души, а кому не пришлись по вкусу «Лузиады», тот может отправляться к такой-то и такой-то матери.
– Передо мной приборы разложили, а мы на вас с прибором положили, – вполголоса откликнулся кто-то.
Иных комментариев не последовало, и Сарамаго продолжал бормотать себе под нос бессмертные октавы. Привязанные к сваям, покачивались на воде две лодки, явно предназначенные для нас: в каждой сидело по человеку. Мы столпились на берегу в ожидании.
– За мной! – сказал Алатристе своим.
Он был без шляпы, в нагруднике из буйволовой кожи, с кинжалом и шпагой у пояса. Разделившаяся надвое команда стала прощаться – зазвучали шуточки, пожелания удачи и неизбежное при сей верной оказии бахвальство насчет того, сколько глоток перережет каждый, только дай. Не было недостатка и в бранных словах, звучавших, когда кто-нибудь оступался в темноте, и призванных скрыть известную тревогу. Себастьян Копонс повел своих людей ко второй лодке.
– Дашь нам отплыть – и давай следом, – тихо сказал ему капитан. – Не сразу, но особенно не тяни.
Тот, по своему обыкновению, ограничился безмолвным кивком и остался на берегу, покуда его партия грузилась в лодку. Последним полез счетовод Ольямедилья, едва различимый в темноте в своем темном одеянии. Предпринимая героические усилия перевалиться через борт, силясь высвободить запутавшуюся между ног шпагу, он шлепал по воде, покуда его не втащили в лодку.
– Пригляди за ним, если сможешь, – прибавил Алатристе.
– Окстись, Диего, – отозвался арагонец, туго обвязывая платок вокруг головы. – Не многовато ли поручений для одной ночи?
Алатристе еле слышно рассмеялся сквозь зубы:
– Кто бы мог подумать, а? Опять резать фламандцев – но уже в Санлукаре…
Копонс тоже хмыкнул:
– Когда рука набита, не все ли равно где…
Войдя в воду примерно по щиколотку, я перенес ногу через борт и устроился на банке. Через мгновение к нам присоединился и капитан.
– На весла! Навались!
Мы разобрали весла, вставили в уключины и начали грести, с каждой минутой удаляясь от берега, а сидевший на корме рулевой направлял лодку к дрожавшему на поверхности воды световому пятну. Вторая лодка держалась поблизости, гребцы почти беззвучно погружали и вытаскивали весла.
– Медленней, – сказал Алатристе. – Медленней…
Я сидел рядом с Бартоло и, уперев ноги в переднюю банку, равномерно подавался вперед, почти достигая подбородком колен, и откидывался назад вместе с тяжеленным веслом. В этот миг я поднимал голову к небу, усыпанному отчетливо видными звездами. А наклоняясь, иногда оглядывался через плечо. Свет на корме галеона был все ближе.
– Ну чем тебе не галеры?.. Все-таки не удалось от них отвертеться… – бормотал рядом со мной Типун, с усилием занося лопасть.
Вторая лодка – на носу виднелся знакомый силуэт Копонса – начала отставать. Потом и вовсе исчезла во тьме – слышался только приглушенный плеск воды. Вот смолк и он. Ветер свежел, легкая зыбь раскачивала лодку, грести в лад становилось все труднее. На полпути капитан приказал смениться, чтобы гребцы не выбились из сил перед боем. Пенчо Шум-и-гам сел на мое место, а Маскаруа заменил Бартоло Типуна.
– Никому ни звука, – шепнул Алатристе. – И глядеть в оба!
Мы были уже совсем близко. Я видел громоздкий темный корпус, врезанные в ночное небо очертания мачт. Горевший на шканцах фонарь высвечивал корму. Второй, стоявший на палубе, озарял бакштаги[94], переплетение снастей и основание грот-мачты. Свет просачивался также из открытого орудийного люка. На палубе не было ни души.
– Суши весла! – приглушенно скомандовал капитан.
Лодка закачалась на мелкой волне. От огромной кормы нас отделяло не больше двадцати футов. В воде, у нас под самым носом, дрожало отражение кормового фонаря. С борта галеона свисала веревочная лестница – шторм-трап.
– Готовь кошки.
Из-под банок достали бухты узловатых тросов с прикрепленными к ним абордажными четырехлапыми крючьями.
– Помалу вперед! Тихо…
Еще несколько ударов веслами – и мы продвинулись к самому борту. Прошли под высоченной черной кормой, отыскивая места, которые сигнальный фонарь оставлял во тьме. Все мы напряженно смотрели вверх, затаив дыхание, ожидая, что в любую минуту там мелькнет голова, раздастся крик, сигнал тревоги, а за ним следом грянет залп из аркебуз или ударит картечь. Весла легли на дно лодки, и та, проскользив еще немного, ткнулась в деревянную обшивку борта как раз под болтающимся шторм-трапом. Мне показалось, что звук этого удара должен был перебудить всех на свете. Однако на галеоне все было по-прежнему тихо. Лодка, будто и ей передалось снедавшее нас напряжение, заходила ходуном, когда мы лихорадочно начали освобождать оружие от тряпья, готовясь к подъему. Я затягивал потуже все шнуры на своем колете, когда увидел совсем близко лицо капитана. Глаз его я различить не мог, но знал – он смотрит на меня.
– Помни, мой мальчик: каждый сам за себя, – тихо проговорил Алатристе.
Я кивнул, хоть и знал, что он не увидит этого. Потом рука его на краткий миг крепко стиснула мое плечо. Я поднял глаза, сглотнул слюну. До палубы было футов шесть с половиной.
– Наверх! – прошептал капитан.
Теперь фонарь освещал ястребиный профиль, густые усы. Позванивая шпагой и кинжалом у пояса, он, глядя вверх, полез по шторм-трапу. Я, не размышляя, последовал за ним, слыша, как мои товарищи, уже не скрываясь, закидывают кошки, с глухим стуком ударяющиеся о палубу и фальшборт. Не существовало уже ничего, кроме напряжения, почти болезненного, судорогой сводившего мои мышцы и все нутро, покуда я карабкался по веревочной лестнице, торопливыми рывками подтягиваясь со ступеньки на ступеньку, скользя по обшивке борта.
– Ах, чтоб тебя!.. – сказал кто-то внизу.
И в тот же миг сверху раздался крик – я увидел голову, смутно освещенную с кормы. Не веря своим глазам, моряк смотрел на карабкающихся по борту. Он и не успел поверить, что это ему не снится, – добравшийся до верха капитан Алатристе по самую рукоять вонзил ему в горло кинжал. Но послышались крики, затопали ноги по палубам. Из орудийных люков показалось еще несколько голов, высунулись – и тотчас скрылись, залопотав по-голландски. Задев меня каблуком, капитан спрыгнул на палубу. Выше, на шканцах, мелькнула фигура: я увидел тлеющий фитиль, а затем – ослепительную вспышку. Грохнула аркебуза. Один из наших, по веревке лезший на борт рядом со мной, разжал руки и опрокинулся в воду, не успев даже вскрикнуть. Раздался всплеск.
– Пошел! Пошел! – кричали, подсаживая друг друга, люди Алатристе.
Сжав зубы, втянув голову в плечи, словно это могло сберечь ее, торопясь что было сил, я одолел последние дюймы, перелез через фальшборт, спрыгнул на палубу – и немедленно поскользнулся, угодив ногой в огромную лужу крови. Весь вымазанный ею, выпрямился, опираясь о бездыханное тело убитого Алатристе моряка. Над ограждением возник Бартоло Типун – глаза выпучены, бородатое лицо перекошено зверской гримасой, чему весьма способствовал огромный тесак, который он держал в зубах. Мы вместе оказались у основания бизань-мачты, рядом с трапом, ведущим на шканцы. Через борт переваливались один за другим наши, и казалось чудом, что на шум, на свист и лязг обнажаемых клинков еще не сбежался весь экипаж галеона, чтобы устроить нам достойную встречу.
Я выхватил шпагу, в левую руку взял кинжал и начал озираться в поисках противника. И он не замедлил появиться: на палубу откуда-то снизу выскочили целой оравой люди, такие же рослые и рыжеватые, как те, кого знавали мы во Фландрии, а другие уже заполнили корму и шкафут, и набралось их, пожалуй, многовато. Увидел, как капитан Алатристе с дьявольским проворством рубит и колет, пробивая себе путь к шканцам, я бросился к нему на помощь, не удосужившись посмотреть, следуют ли за мной Типун и прочие. Повторяя имя Анхелики де Алькесар, как твердят молитву перед смертью, с диким протяжным воплем кинувшись в схватку, я вдруг с необыкновенной, с предельной, так сказать, отчетливостью осознал: если Себастьян Копонс промедлит, то здесь, на палубе «Никлаасбергена», приключения наши и завершатся.
IX. Старые друзья, старые враги
Руки, сжимавшие шпагу и кинжал, онемели. Диего Алатристе охотно отдал бы жизнь – которой, впрочем, оставалось совсем пустяки – за то, чтобы опустить оружие и хоть минутку передохнуть. К этому времени он дрался, руководствуясь старинным правилом: «Делай что должен, и будь что будет», и, быть может, безразличие к исходу, как ни странно, помогало ему оставаться живым в свалке и сумятице рукопашной. Со всегдашним своим хладнокровием он отражал и наносил удары, не осмысляя своих действий, почти не глядя, полагаясь на то, что руки-ноги сами знают, как им поступить в каждый следующий миг. Человеку, попавшему в такую переделку, разум мог только навредить; следовало доверяться лишь безотчетным побуждениям – инстинкту, говоря языком нынешних ученых мужей: только он и мог совладать с судьбой.
…Вонзив шпагу в грудь противника, он оттолкнул его, чтобы легче было извлечь клинок. В воздухе висели стон, крик, брань, а когда время от времени вспышка выстрела озаряла полутьму, можно было видеть плотный клубок сражающихся и кровавые ручьи, стекавшие к самым шпигатам[95] из-за того, что галеон покачивался на легкой зыби.
Алатристе парировал удар короткой сабли, отклонился и сделал выпад, попавший, впрочем, в пустоту. Противник отскочил и тотчас обернулся к тому, кто налетел сзади. Капитан, воспользовавшись этим кратчайшим затишьем, привалился спиной к переборке, перевел дух. Перед ним, хорошо освещенные кормовым фонарем, высились ступени трапа – путь на шкафут был свободен. Чтобы добраться сюда, пришлось уложить троих, а ведь никто не предупредил его, что их будет столько. Там, на высокой кормовой надстройке, вполне можно было бы продержаться до подхода Копонса, но, оглядевшись по сторонам, Алатристе убедился – почти все его люди завязли на палубе, дрались насмерть и не в силах были продвинуться ни на пядь.
Ну, значит, о шкафуте можно забыть, со всегдашним своим смирением подумал он, и вновь кинулся в бой. Всадил кинжал кому-то в спину – быть может, своему недавнему противнику, – повернул лезвие в ране, расширяя ее, вырвал клинок, услышал отчаянный крик. Совсем рядом грохнуло и сверкнуло; зная, что у его людей только холодное оружие, Алатристе кинулся туда, откуда стреляли, рубя вслепую. Кто-то схватил его за руки, он сбил нападавшего с ног и с ним вместе повалился на залитую кровью палубу, ударил противника головой раз и другой, почувствовал, что рука, держащая кинжал, свободна, и просунул его между собой и фламандцем. Тот вскрикнул, ощутив режущее прикосновение, на четвереньках метнулся прочь. Алатристе перекатился в сторону и сейчас же на него грузно свалилось чье-то тело, раздались причитания по-испански: «Пречистая Дева, Иисус Мария…» Он не знал, кто это, а выяснять времени не было. Выбрался из-под него, вскочил на ноги, со шпагой в одной руке, с кинжалом – в другой, огляделся и увидел, что мрак редеет и высвечивается розовым. Крик вокруг стоял ужасающий, и нельзя было ступить шагу, чтобы не поскользнуться на крови.
Звон и лязг. Время замедлило ход, капитан дивился тому, что на каждый его выпад не отвечают десятью-двенадцатью чужими. Почувствовал сильный удар в лицо, ощутил во рту такой знакомый металлический привкус крови. Вскинув шпагу, рубанул наотмашь – и расплывающееся белесое пятно перед ним с воплем отшатнулось. Прилив и отлив рукопашной вновь вынесли его к ступеням трапа, где было светлей, и он с удивлением убедился, что локтем прижимает к боку чью-то шпагу, бог знает как давно вырванную у противника. Выронил ее на палубу, резко обернулся, потому что показалось – кто-то лезет сзади, и, уже занеся шпагу, узнал свирепое бородатое лицо Бартоло Типуна: не разбирая, где свои, где чужие, он размахивал тесаком, и пена текла у него изо рта. Алатристе развернулся в другую сторону – и как раз вовремя: у самых глаз мелькнуло острие короткой абордажной пики. Отпрянул, отбил и сделал выпад с такой силой, что ушиб себе пальцы, когда острие шпаги, с глухим скрипом ввинтившись в тело, наткнулось на кость. Дернул локтем, чтобы высвободить завязший клинок, и, споткнувшись о бухту каната, спиной вперед упал на ступени трапа. О-охх! Показалось, что он сломал себе хребет. Сверху кто-то молотил его прикладом аркебузы, и капитан отдернул голову, вжал ее в плечи. Чувствуя, как дьявольски ломит спину, он хотел застонать: протяжный, сквозь зубы, стон – превосходный способ обмануть боль, заглушить ее, но из глотки не вырвалось ни звука. В голове звенело, во рту по-прежнему было солоно от крови, распухшие пальцы едва удерживали рукоять шпаги. «Не броситься ли за борт? Староват становлюсь для таких дел», – мелькнула горькая мысль.
Переведя дух, Алатристе обреченно вернулся к схватке. «Здесь тебе и конец, Диего», – подумал он. В тот миг, когда он, поднявшись на первую ступень трапа, оказался в круге света, кто-то выкрикнул его имя – и в этом восклицании слышались разом и злоба, и удивление. Капитан не без растерянности обернулся, выставив перед собой шпагу. И с усилием сглотнул слюну вместе со скопившейся во рту кровью, не веря своим глазам. «Пусть меня распнут на Голгофе, если это не Гвальтерио Малатеста».
Рядом со мной умирал Пенчо. Матрос-фламандец, с которым дрался мурсиец, выстрелом в упор снес ему челюсть, так что осколки костей долетели до меня. Он еще не успел опустить пистолет, как уже в следующий миг точным, быстрым и отчетливым движением я полоснул его клинком по горлу, так что матрос рухнул на Пенчо, пробулькав что-то по-своему. Крутя «мельницу», я удерживал на почтительном расстоянии прочих. Трап, ведущий на шканцы, был слишком далеко, пробиться туда я не мог, а потому мне оставалось то же, что и всем, – держаться, пока Себастьян Копонс не подоспеет на выручку. Я уже не шептал имя Анхелики и даже не взывал к Господу Всемогущему – сил хватало лишь на то, чтобы спасать свою шкуру от лишних отверстий. Довольно долго я отбивался, парировал и отражал удары, а кое-какие – и возвращал. Иногда в неразберихе боя мне казалось, что я вижу вдалеке капитана Алатристе, но попытки пробиться к нему не удались. Слишком много людей резали друг друга на этом пути.
Наши дрались грамотно и умело, решительно и со знанием дела, как люди, все поставившие на карту, но и команда галеона далеко превзошла худшие наши ожидания, так что мало-помалу моряки оттеснили нас к борту, на который мы влезли при начале нашего предприятия. Что ж, сказал я себе, по крайней мере, я умею плавать. Палуба была завалена трупами, на каждом шагу мы спотыкались о раненых – стонущих, корчащихся. Становилось жутко. Нет, смерть меня не пугала: это в порядке вещей, как сказал Никасио Гансуа перед казнью. Страшили меня увечья и поражение.
…Очередной противник оказался не рыжим и долговязым фламандцем, а, скорее всего, соотечественником, бородатым и худосочным. Он нанес мне несколько рубящих ударов, орудуя шпагой, как двуручным рыцарским мечом, но успеха не достиг: не растерявшись, я встал потверже и, когда он предпринял третью или четвертую попытку и занес шпагу, с похвальным проворством вогнал ему свой клинок в грудь по самую рукоять, оказавшись так близко к нему, что почувствовал его дыхание и едва не столкнулся с ним лбами. Мы вместе упали на палубу, и, услышав, как сломалось о настил острие шпаги, насквозь пронзившей бородатого, я раз пять или шесть ткнул его в живот кинжалом. Когда он выкрикнул что-то по-испански, я решил было, что ошибся и зарезал своего, но при свете кормового фонаря увидел незнакомое лицо. Значит, на борту есть испанцы, понял я. Да не просто испанцы, а – по одежде и настырности судя – вояки.
Я поднялся на ноги в некотором смятении. Это, черт возьми, в корне меняет дело – и не в нашу пользу. Но предаваться размышлениям мне было недосуг – вокруг шел ожесточенный бой. Ища, чем бы заменить сломанную шпагу, я подобрал с палубы кривую абордажную саблю с коротким широким лезвием и массивной рукоятью. Это тебе не шпага с узкими долами и сходящим на нет острием – таким оружием можно было прорубить себе дорогу и в чаще леса, и в гуще схватки. Последним я и занялся и даже сам поразился тому, какой поднялся вокруг треск и хруст. Наконец я пробился к своим, представленным мулатом Кампусано, у которого из рассеченного наискось лба хлестала кровь, и Кавалером – этот дрался вяло, из последних сил, и отыскивал глазами лазейку, чтобы махнуть за борт.
Перед глазами сверкнул клинок. Еще занося саблю, чтобы отбить выпад, я с ужасом понял, что допустил оплошность. Но было уже поздно: в этот миг что-то острое сверху вниз пронизало замшу колета, вонзилось в тело, и я, объятый ужасом до мозга костей, почувствовал, как ледяная сталь, разрезая кожу и мышцы, въезжает мне меж ребер.
Все сходится, мельком подумал Диего Алатристе, становясь в оборонительную позицию. Золото, Луис де Алькесар, появление Гвальтерио Малатесты в Севилье, а теперь и на борту фламандского галеона. Итальянец сопровождает груз – вот почему получили капитан и его люди столь неожиданный и ожесточенно-умелый отпор: противостояли им не моряки, а такие же головорезы-наемники, как они сами. Проще говоря, перегрызлись собаки с одной псарни.
Но размышлять было некогда: оправившись от первоначального удивления – а нежданная встреча ошеломила итальянца не меньше самого капитана, – черный и грозный Малатеста уже приближался, выставив шпагу. Недавнюю усталость как рукой сняло. Чтобы взбодриться, ничего нет лучше застарелой ненависти – вот и у капитана в жилах вскипела и забурлила кровь. И страсть к убийству пересилила инстинкт самосохранения. Алатристе даже оказался проворней противника и четким парадом отбил первый выпад, причем острие его шпаги прошло в дюйме от лица итальянца, который, споткнувшись, едва успел отшатнуться. «На этот раз, – подумал капитан, – придется тебе обойтись без тирури-та-та и подобных штучек – не до них тебе будет».
Прежде чем Гвальтерио Малатеста опомнился, капитан начал теснить его, одновременно угрожая шпагой и кинжалом, заставляя отступать и не давая итальянцу пространства для маневра. Вот они сшиблись вновь у ступеней трапа: со звоном и лязгом столкнулись массивные гарды, скрестились лезвия кинжалов, – потом схватка увлекла их к противоположному борту. Малатеста, пятясь, споткнулся о винград[96] бронзового орудия, на миг потерял равновесие, и Алатристе с удовольствием заметил, как в глазах противника мелькнул страх, когда он одновременно ткнул кинжалом и нанес рубящий удар шпагой, которая, к несчастью, повернулась в руке так, что пришелся он плашмя. Этой мгновенной заминки хватило, чтобы итальянец, издав крик свирепой радости, с поистине змеиным проворством сделал ответный выпад, – и если бы капитан не отпрянул, то сейчас же покинул бы сию слезную юдоль.
– Как тесен мир! – заметил Малатеста, едва переводя дыхание.
Было видно, что нежданная встреча со старым врагом до сих пор удивляет его. Капитан же промолчал – лишь встал потверже и принял первую позицию. Чуть пригнувшись, выставив клинки, они какое-то время мерили друг друга взглядами, выбирая удобный момент для атаки. Вокруг кипела схватка, и людям Алатристе приходилось солоно. Итальянец исподлобья оглядел место действия:
– На этот раз ты проиграл, капитан. Откусил больше, чем сможешь заглотнуть… – Черный, как парка, с рябым, исполосованным шрамами лицом, он улыбался в сознании своего превосходства. – Надеюсь, тебе хватило ума не брать с собой мальчишку?..
Алатристе знал: это его слабое место – излишняя разговорчивость пробивает бреши в обороне. Он сделал выпад. Острие вонзилось в левую руку итальянца, заставив его выругаться и выронить кинжал. Капитан воспользовался этим и сверху вниз нанес своим кинжалом удар такой силы, что сам едва устоял на ногах. Лезвие ударилось о ствол орудия. Мгновение они с Малатестой стояли вплотную друг к другу, словно обнявшись, потом разом отпрянули, освобождая место для того, чтобы действовать шпагой, причем каждый стремился опередить противника. Затем, опираясь свободной – и болезненно нывшей – рукой о ствол, Алатристе пнул итальянца, отшвырнув того к борту. В это время за спиной у него на шканцах поднялся крик, на палубе засверкали новые клинки. Он не обернулся, но, когда на лице Малатесты вдруг отразилась крайняя озабоченность, если не отчаяние, капитан понял: Себастьян Копонс со своими людьми только что влез на борт «Никлаасбергена» со стороны носа. Подтверждая его догадку, итальянец витиевато выругался на родном языке, помянув Иисуса Христа и Пречистую Деву.
Зажимая рану, я отползал в сторону, покуда не привалился спиной к бухте канатов возле борта. Расстегнулся, чтобы осмотреть правое подреберье, куда угодила шпага, – но ничего в темноте не разглядел. Зато почувствовал, как болит бок и как кровь сочится у меня между пальцами, стекая к пояснице и ляжкам, по ногам на палубу, и без того уже мокрую. Надо что-то делать, мелькнуло у меня в голове, иначе я в самом скором времени помру. От этой мысли, совсем ослабев, я стал жадно глотать воздух, стараясь не лишиться чувств, ибо в сем случае я нечувствительно изошел бы кровью, как приколотый кабанчик. Вокруг шла схватка, и товарищи мои были слишком заняты, чтобы оказывать мне помощь, не говоря уж о том, что на зов мог подоспеть недруг и облегчить мои страдания, полоснув меня по горлу. Так что я предпочел помалкивать и справляться сам. Перевалившись на здоровый бок, я ощупал рану, силясь определить, насколько она глубока. Не больше двух дюймов, спасибо замшевому колету, смягчившему удар, – не зря уплатил я за обновку двадцать эскудо. Дышать было не больно, стало быть, легкое не задето, однако кровь не унималась, и я слабел с каждой минутой. Не законопатишь эту дыру, Иньиго, – можешь заказывать по себе панихиду. Приложить бы щепотку земли, чтобы кровь свернулась и запеклась, но где ж я тебе тут возьму землю? Не было даже чистой тряпицы. Обнаружив, что кинжал мой при мне, отрезал подол рубахи, скомкал и прижал к ране. Невзвидев света от боли, закусил губу, чтобы не взвыть.
В голове мутилось все больше. «Ладно, ты сделал все, что мог», – утешал я себя, чувствуя, что неуклонно соскальзываю в черный бездонный провал, разверзшийся под ногами. Я не думал об Анхелике – да и вообще ни о чем не думал. Слабея с каждым мгновением, я привалился затылком к борту, и мне показалось, что он движется. Ну да, это у меня голова кружится, подумал я. Но тут же заметил, что шум боя отдалился, – голоса и лязг оружия доносились теперь с носа, со шканцев. К борту, едва не задев меня, подскочили какие-то люди, спрыгнули вниз, в воду. Всплеск, испуганный вскрик. В ошеломлении взглянул вверх – показалось, кто-то, обрубив шкоты, поставил марсель на грот-мачте, потому что парус вдруг опустился, надулся от ветра. И тогда губы расползлись в дурацкой гримасе, обозначающей улыбку счастья, – я понял, что мы победили, что люди Себастьяна Копонса сумели перерезать якорный канат и галеон в ночной тьме двинулся к песчаным отмелям Сан-Хасинто.
«Надеюсь, он не сдастся и получит то, что ему причитается, – подумал Диего Алатристе, покрепче перехватывая шпагу. – Надеюсь, у этой сицилийской собаки хватит достоинства не просить пощады, потому что я убью его в любом случае, а безоружных убивать я не люблю». И с этой мыслью, побуждаемый необходимостью спешно завершить дело, не натворив в последний момент ошибок, капитан собрал последние силы и обрушил на итальянца град ударов столь стремительных и яростных, что и лучший в мире фехтовальщик принужден был бы дрогнуть и отступить. Попятился и Малатеста: он с трудом парировал каскад выпадов, однако сумел сохранить хладнокровие и, когда капитан завершил серию, ответил боковым ударом в голову, лишь на волосок не достигшим цели. Кратчайшая заминка позволила итальянцу оглянуться по сторонам, оценить положение дел на палубе и заметить, что галеон неуклонно сносит к берегу.
– Что ж, Алатристе, твоя взяла…
И не успел договорить – клинок кольнул его чуть пониже глаза. Малатеста застонал сквозь зубы, вскинул свободную руку к лицу, по которому заструился тоненький ручеек крови. Не потеряв самообладания, тотчас почти вслепую сделал ответный выпад, едва не проткнув колет Алатристе. Капитан вынужден был отступить на три шага.
– Отправляйся к дьяволу! – процедил итальянец. – Вместе с золотом!
Продолжая угрожать капитану шпагой, он взлетел на фальшборт и спрыгнул вниз, растаяв во тьме, подобно тени. Алатристе, полосуя лезвием воздух, кинулся следом, но услышал только донесшийся из черной воды всплеск. И замер в оцепенении, почувствовав вдруг неодолимую усталость и тупо уставясь туда, где исчез итальянец.
– Извини, Диего, малость замешкались, – услышал он за спиной знакомый голос.
Рядом, тяжело дыша, стоял Себастьян Копонс – голова повязана платком, в руке – шпага, сплошь покрытая засохшей кровью. Алатристе все с тем же отсутствующим видом кивнул:
– Потери большие?
– Половина.
– Иньиго?
– Подкололи… Но ничего, не опасно.
Капитан снова кивнул, не сводя глаз с мрачного черного пятна за бортом. За спиной слышались ликующие крики победителей и предсмертные стоны последних защитников «Никлаасбергена» – их добивали, не слушая мольбы о пощаде.
Когда кровь унялась, мне стало легче и силы мало-помалу начали возвращаться. Себастьян Копонс очень удачно перевязал рану, и с помощью Бартоло Типуна я добрался до трапа, ведущего на шканцы. Наши сбрасывали за борт убитых, предварительно очистив их карманы от всего мало-мальски ценного. Только и слышались зловещие всплески, и никому так и не довелось узнать, сколько же фламандцев и испанцев из экипажа «Никлаасбергена» погибло в ту ночь. Пятнадцать? Двадцать? Или больше? Прочие попрыгали в море во время боя и сейчас уже пошли ко дну или барахтались в темной воде, в пенной струе за кормой галеона, который северо-восточный ветер нес прямо на песчаные отмели.
На окровавленной палубе вповалку лежали тела наших. Тем, кто штурмовал галеон с кормы, досталось крепче – Сангонера, Маскаруа, Кавалер-с-галер, мурсиец Шум-и-гам, всклокоченные, с открытыми или плотно сжатыми ртами, замерли в тех самых позах, в которых застала их старуха-парка. Гусман Рамирес упал за борт, а у лафета пушки, сердобольно прикрытый чьим-то колетом, кончался, негромко постанывая, Андресито Пятьдесят Горячих: кишки из распоротого живота вывалились до колен. Энрикес Левша, мулат Кампусано и Сарамаго Португалец отделались ранами полегче. На палубе валялся еще один убитый, и я довольно долго всматривался в его черты, ибо и вообразить себе не мог, что подобная участь постигнет и счетовода. Глаза его были полуоткрыты, и казалось, он до последней секунды следил за тем, чтобы все шло как должно и в соответствии с тем, за что платили ему его чиновничье жалованье. Лицо было еще бледней, чем обычно, губы под крысиными усиками недовольно кривились, как будто он досадовал, что лишен возможности составить официальный документ – как полагается, по всей форме, на бумаге, пером и чернилами. Смерть не придала значительности облику распростертого на палубе счетовода: он был, как и при жизни, тих и нелюдим. Кто-то рассказал мне, что вместе с людьми Копонса он вскарабкался на борт, с умилительной неловкостью путался в снастях, вслепую махал шпагой, владеть которой не научился, а вскоре, в первые же минуты боя, без стона и жалобы рухнул замертво, отдав жизнь за сокровища, не ему принадлежащие. За короля, которого лицезрел лишь однажды, и то издали, который даже не знал, как его зовут, и при встрече, случись она, не сказал бы ему ни слова.
Завидев меня, Алатристе приблизился, осторожно ощупал рану, потом положил мне руку на плечо. При свете фонаря я заметил на его лице отстраненно-рассеянное выражение: он еще не отошел от боя и с трудом возвращался к действительности.
– Рад видеть тебя живым, – сказал он.
Но я знал, что это неправда. Может, и обрадуется – но потом, когда сердце забьется в прежнем ритме и все станет на свои места: а сейчас это были не более чем слова. Думал он о Гвальтерио Малатесте и о том, куда ветер и течение вынесут галеон. Мельком глянул на трупы своих сподвижников и даже Ольямедилью удостоил лишь беглым взглядом. Ничто, казалось, не занимало его, не отвлекало от дела, из которого он вышел живым и которое еще не было окончено. Хуана Славянина послал на подветренный борт следить, куда идет наш корабль, Хуана Каюка отрядил проверить, не притаился ли где-нибудь уцелевший член экипажа, и еще раз напомнил, чтобы никто ни под каким предлогом не смел спускаться в трюм. «Под страхом смерти», – мрачно повторил он, и Каюк, поглядев на него пристально, кивнул в ответ. После чего, прихватив с собой Копонса, капитан сам полез вниз. Ни за что на свете не мог я пропустить такого, а потому последовал за ними, хоть рана давала себя знать. Впрочем, я старался не делать резких движений, чтобы не разбередить ее.
Копонс нес фонарь и подобранный с палубы пистолет, Алатристе держал шпагу наголо. Никого не встретив, мы прошли несколько кают и кубриков – в самой большой на столе увидели десяток тарелок с нетронутой едой – и оказались перед трапом, ведущим вниз, во тьму. Вот дверь, заложенная массивным железным брусом, запертая на два висячих замка. Себастьян, передав мне фонарь, пошел за абордажным топором, и после нескольких ударов дверь подалась. Я посветил внутрь.
– В лоб меня драть!.. – вырвалось у арагонца.
Здесь лежало золото и серебро, из-за которых мы убивали и умирали на палубе. И было его в буквальном смысле – как грязи: до верхней переборки высились тщательно перевязанные штабеля и ящики. Брусками и слитками, блиставшими, точно в немыслимом золотом сне, был вымощен весь трюм. В далеких копях и рудниках Мексики и Перу тысячи индейцев-рабов под бичами надсмотрщиков отдавали здоровье и жизнь, чтобы добыть эти сокровища, предназначенные для того, чтобы заплатить долги империи, набрать и вооружить армии, продолжить войну едва ли не со всей Европой, а равно и для того, чтобы осесть в карманах банкиров, чиновников, бессовестной знати и самого короля. Золото отсвечивало в зрачках капитана Алатристе, искрилось в широко открытых глазах Себастьяна Копонса и приковывало к себе мой взгляд.
– Дурни мы с тобой, Диего, – промолвил арагонец.
Это была истина очевидная и неоспоримая. И я увидел, как Алатристе медленно склонил голову, соглашаясь со словами товарища. Распоследние олухи и остолопы, если не знаем, как поставить все паруса, как повернуть корабль, чтобы шел не на мель, а в открытое море, в те воды, что омывают берега, населенные свободными людьми, не ведающими богов, не признающими королей.
– Матерь Божья!.. – раздалось позади.
Мы обернулись. Галеон и Суарес Морячок стояли на ступеньках трапа и в ошеломлении смотрели на сокровища. У обоих в руках было оружие, а за спиной – мешки, набитые всем, что попалось под руку.
– Что вы здесь делаете? – спросил капитан.
Всякий, кто знал его, насторожился бы уже от одного лишь тона, каким задал он этот вопрос. Но видно, эти двое капитана не знали.
– Прогуливаемся, – нагло ответил Галеон.
Алатристе провел двумя пальцами по усам. Глаза его застыли и потускнели, как кусочки слюды.
– Я запретил спускаться в трюм.
– Ну да, запретил. – Галеон прищелкнул языком, а потом плотоядная улыбка превратилась в жестокую гримасу, от которой перекосилось покрытое рубцами лицо. – И мы теперь даже понимаем почему.
Он не спускал вспыхнувшего алчным огнем взора с золота, наваленного в трюм на манер щебня. Потом переглянулся с Суаресом, и тот опустил мешок на ступеньку, заскреб в затылке, будто не веря своим глазам.
– Сдается мне, куманек, – сказал ему Галеон, – что надо будет сообщить об этом ребятам. Грех упускать…
Слова застряли у него в горле, когда Алатристе без околичностей всадил ему в грудь шпагу – причем с такой стремительностью, что Галеон еще растерянно смотрел на свою рану, а клинок уже был извлечен наружу. Не успев закрыть рот, он только вздохнул напоследок и рухнул вниз – прямо на капитана, а когда тот увернулся – покатился по ступеням, пока не замер прямо у бочонка с серебром. Увидев такое, Суарес в ужасе выругался и поднял было свою алебарду, но, похоже, передумал – повернулся и со всех ног бросился по трапу вверх, подвывая от ужаса. Вой этот оборвался, когда Себастьян Копонс догнал его, схватил за ногу, повалил, оседлал и, за волосы закинув ему голову, одним взмахом кинжала перерезал горло.
Я смотрел на все это в оцепенении, застыв и не решаясь шевельнуться. Алатристе меж тем вытер лезвие о рукав убитого Галеона, чья кровь уже выпачкала штабель золотых слитков, и вдруг сделал нечто странное: сплюнул, будто в рот попала какая-то гадость. Плюнул, словно бы в самого себя, словно произнося безмолвное ругательство, и, встретившись с ним глазами, я затрепетал: капитан глядел, будто не узнавал меня, и на миг я испугался, что он ткнет шпагой меня.
– Смотри за трапом, – сказал он Себастьяну.
Присев на корточки возле распростертого тела Суареса и вытирая кинжал о рукав его куртки, Копонс кивнул. Алатристе прошел мимо, даже не взглянув на убитого моряка, поднялся на палубу. Я следовал за ним, чувствуя облегчение оттого, что эта жуткая картина больше не маячит перед глазами. Наверху увидел, как Алатристе остановился и несколько раз глубоко вздохнул, словно возмещая нехватку воздуха в трюме. В этот миг раздался крик Хуана Славянина, и почти одновременно заскрипел песок под килем галеона. Движение прекратилось, палуба накренилась набок, наши стали показывать на огоньки, мелькавшие на суше. «Никлаасберген» сел на мель у Сан-Хасинто.
Мы подошли к борту. Во тьме угадывались очертания баркасов, по берегу к самой оконечности косы двигалась цепочка огней, осветивших воду вокруг нашего корабля. Алатристе оглядел палубу.
– Пошли, – сказал он Хуану Каюку.
Тот немного помедлил в нерешительности и с беспокойством спросил:
– А Суарес и Галеон?.. Мне очень жаль, капитан, но я не смог их остановить… – Осекшись, он очень внимательно вгляделся в лицо моего хозяина, благо фонарь с кормы помогал различить его. – Уж извините. Как их не пустишь вниз?.. Не убивать же? – И снова помолчал. – А? – спросил он растерянно.
Ответа не последовало. Алатристе продолжал оглядываться по сторонам.
– Уходим с корабля! – крикнул он тем, кто копошился на палубе. – Помогите раненым.
Каюк все всматривался в него и будто еще ждал ответа. Потом мрачно спросил:
– Так что там с ними?
– Не жди, не придут, – ответил капитан очень холодно и очень спокойно.
И с этими словами наконец обернулся к Хуану, который открыл рот, но не произнес ни звука. Постоял так минутку и, отвернувшись, принялся поторапливать своих товарищей. Лодки и огоньки приблизились еще больше, а мы полезли по шторм-трапу на отмель, обнаженную отливом. Поддерживая Энрикеса Левшу, у которого был сломан и кровоточил нос, а на руках имелись две приличных размеров колотые раны, ползли вниз Бартоло Типун и мулат Кампусано с обвязанной на манер тюрбана головой. Хинесильо Красавчик помогал ковыляющему Сарамаго – в бедре у того была дырка дюйма в полтора длиной.
– Чуть в евнухи не произвели, – жаловался Португалец.
Последними появились Каюк, только что закрывший глаза своему куму Сангонере, и Хуан Славянин. Андресито Пятьдесят Горячих ни в чьей помощи уже не нуждался, ибо минуту назад отдал Богу душу. Из люка, ведущего в трюм, вынырнул Копонс и, ни на кого не глядя, прошел к трапу. А на борт влез человек, и я тотчас узнал в нем того рыжеусого, который давеча секретничал с Ольямедильей. Он был по-прежнему одет как охотник, обвешан оружием, а за ним поднялись еще несколько человек такого же примерно облика. С профессиональным любопытством оглядев палубу, заваленную телами, залитую кровью, рыжеусый окинул взором тело Ольямедильи и подошел к Алатристе.
– Ну как? – поинтересовался он, кивнув на труп счетовода.
– Как видите, – лаконично отозвался капитан.
Рыжеусый посмотрел на него внимательно.
– Чистая работа, – высказался он наконец.
Алатристе промолчал. На борт продолжали подниматься очень хорошо вооруженные люди – кое у кого были аркебузы с зажженными фитилями.
– Ну, кораблем теперь займусь я, – сказал рыжеусый. – Именем короля.
Я видел, как хозяин мой кивнул, и следом за ним направился к борту, по которому уже полз вниз Себастьян Копонс. Алатристе обернулся ко мне все с тем же отсутствующим видом и протянул руку. Я оперся на нее, ощутив такой знакомый запах железа и кожи, перемешанный с запахом крови – крови тех, кого он убил сегодня. Он бережно поддерживал меня, покуда мы не спрыгнули на отмель, оказавшись в воде по щиколотку, а потом, когда побрели к берегу, – и по пояс, отчего стала зудеть моя рана. Выбрались наконец на твердую землю, присоединились к остальным. В темноте вырисовывались силуэты вооруженных людей, а также многочисленных мулов и телег, готовых перевезти содержимое «Никлаасбергена».
– Побожусь, – сказал кто-то, – мы честно заработали свою поденную плату.
И шутейные слова эти произвели действие нежданное и магическое – взломали лед молчаливого напряжения, сковывавший всех. Как всегда бывает после боя – я видел такое во Фландрии не раз и не два, – люди заговорили: поначалу будто нехотя, отрывисто и кратко, перемежая фразы кряхтеньем и вздохами, а потом все живее и вольнее. Вот послышалась наконец и неизбежная похвальба, сопровождаемая смехом и божбой. Стали вспоминать перипетии боя, вызнавать, при каких обстоятельствах сложил голову тот или иной товарищ. О гибели счетовода Ольямедильи никто не сожалел: этот унылый субъект в черном приязни себе здесь не снискал, да и потом, слишком сильно бросалось в глаза, что он – не этого поля ягода. Кто просил его лезть не в свое дело?
– А где же Галеон? Вроде был живой…
– Да, я видел его после боя…
– И Суарес Морячок тоже не сошел на берег.
Те, кто не знал причины, недоумевали, а кто знал – помалкивал. Прозвучало вполголоса несколько реплик, но тем дело и кончилось, ибо Суарес не успел обзавестись друзьями, а Галеона недолюбливали многие. Так что отсутствие обоих никого всерьез не опечалило.
