Осколки прошлого Слотер Карин

Энди заглянула в окно дома. Свет был выключен — во всяком случае, насколько ей было видно. Может, Паулы не было дома. Энди руководствовалась только ее онлайн-расписанием. «Приус» мог принадлежать жильцам. Или Майк мог заменить на него свой пикап.

От этой мысли у нее по спине пробежал холодок, но она пошла к двери. Из деревянных кашпо свисали петунии-переростки. Участки пожухлой травы на аккуратном газоне показывали, где жаркое техасское солнце выжгло землю. Поднимаясь по ступеням на крыльцо, Энди оглянулась. У нее было чувство, что она вторгается на чужую территорию, хотя не факт, что это чувство было оправданным.

Я не собираюсь калечить тебя. Я просто хочу, чтобы ты испугалась до усрачки.

Может быть, поэтому Майк поцеловал Энди? Он знал, что угрозы на Лору не подействовали, и решил сделать с Энди что-то ужасное, чтобы надавить на нее?

— Ты кто, на хрен, такая?

Энди была так увлечена своими мыслями, что не заметила, как входная дверь перед ней открылась.

Паула Кунде крепко сжимала в руках алюминиевую бейсбольную биту. На глазах — темные очки. Вокруг шеи обмотан шарф.

— Ау? — Она ждала ответа, замахиваясь битой, как будто в любой момент была готова нанести удар. — Чего тебе нужно, девочка? Отвечай.

Энди отрепетировала ответ в машине, но вид поднятой в воздух биты моментально выбил все мысли у нее из головы. Все, что она смогла из себя выдавить, было заикающееся:

— Й-я-я…

— Господи боже. — Паула наконец опустила биту и облокотила ее о дверной косяк. Она выглядела совсем как на фото с сайта факультета, только старше и гораздо злее. — Ты из моих студентов? По поводу оценок? — Голос колючий, как кактус. — Предупреждение на будущее, дебилы. Я не собираюсь исправлять ваши оценки. Можешь лить свои крокодиловы слезы всю дорогу обратно до колледжа.

— Я, — снова начала Энди. — Я не…

— Черт, да что с тобой не так?! — Паула оттянула шарф на своей шее. Он был шелковый и совсем не подходил для такой погоды, к тому же совершенно не сочетался с шортами и майкой. Она наклонилась к Энди. — Если ты не можешь ничего сказать, тогда уноси отсюда свою…

— Нет! — запаниковала Энди, когда она попыталась закрыть дверь. — Мне нужно поговорить с вами.

— О чем?

Энди молча уставилась на нее. Она буквально чувствовала, как губы пытаются сложиться в слова. Шарф. Очки. Охрипший голос. Бита в руках.

— О том, как вас душили. Пакетом. Пластиковым пакетом.

Губы Паулы сжались в тонкую линию.

— Ваша шея, — Энди коснулась собственной. — Вы надели шарф, чтобы спрятать следы, а ваши глаза, наверное…

Паула сняла очки.

— Что с ними?

Энди с трудом сдержалась, чтобы не ахнуть. Один ее глаз был молочно-белого цвета. Другой покраснел так, как будто она очень долго плакала или задыхалась. Или и то, и другое.

Паула спросила:

— Что ты здесь делаешь? Что тебе нужно?

— Поговорить… про мою мать. В смысле — вы же знаете ее? Мою мать?

— И кто же твоя мать?

Хороший вопрос.

Паула проводила взглядом проехавшую мимо машину.

— Ты скажешь, наконец, хоть что-нибудь или так и будешь стоять, открыв рот, как глупая маленькая рыбешка?

Энди почувствовала, как ее решимость начинает испаряться. Нужно было срочно что-то придумать. Она не могла сдаться сейчас. Внезапно она вспомнила об игре, в которую они играли на занятиях по актерскому мастерству, — своего рода упражнении на импровизацию. Она называлась «Да, и…». Нужно было соглашаться с любым утверждением собеседника и дальше на этом выстраивать диалог.

Она сказала:

— Да, и я очень растеряна, потому что недавно узнала о своей матери много такого, чего не могу понять.

— Я не собираюсь быть персонажем твоего романа воспитания. Так что проваливай, или я звоню в полицию.

— Да, — практически крикнула Энди. — Да, хорошо, вызывайте полицию. И они приедут.

— В этом и заключается смысл вызова полиции.

— Да, — еще раз сказала Энди. Она уже начинала понимать, что в эту игру все-таки должны играть оба участника. — И они зададут много вопросов. На которые вам не хотелось бы отвечать. Например, откуда у вас бельмо на глазу.

Паула снова глянула Энди через плечо.

— Это твоя машина на подъездной дорожке? Похожая на упаковку гигантских прокладок?

— Да, и это «Релайант».

— Сними обувь, когда будешь заходить внутрь. И хватит уже этой хрени с «Да, и…», примадонна. Здесь тебе не драмкружок.

Паула ушла, оставив ее стоять в дверях.

Энди одновременно и взволновало, и жутко напугало то, что она сумела зайти так далеко.

Вот оно. Сейчас она все узнает о своей матери.

Она кинула сумку с ноутбуком на пол. Оперлась рукой о комод в коридоре. Стеклянная миска с мелочью звякнула о мраморную столешницу. Она сняла кеды и поставила их рядом с алюминиевой битой. Мокрые носки она решила запихнуть в обувь. Энди так разнервничалась, что вспотела. Она вытерла руки о футболку и шагнула в небольшую гостиную Паулы.

У этой женщины было весьма радикальное представление о дизайне. Внутри ничего не напоминало о XIX веке, кроме нескольких деревянных панелей на стенах. Все было выкрашено в белый цвет. Белая мебель. Белые ковры. Белые двери. Белая плитка.

Энди пошла на звуки стучащего по доске ножа, доносившиеся из дальнего коридора. Она толкнула двойные двери, открыв их ровно настолько, чтобы просунуть внутрь голову. Кухня была еще белее: от столешницы до шкафчиков, от плитки до плафонов на лампах. Паула Кунде и телевизор с выключенным звуком на стене были единственными цветовыми пятнами.

— Ну заходи уже, — Паула махнула ей длинным поварским ножом. — Мне нужно дорезать овощи, пока вода не выкипела.

Энди открыла дверь до конца. Зашла на кухню. По запаху она поняла, что готовился бульон. От огромной кастрюли на плите поднимался пар.

Паула нарезала брокколи на соцветия:

— Ты знаешь, кто это сделал?

— Что… — Энди поняла, что она имела в виду Капюшона. Она покачала головой, соврав таким образом только отчасти. Капюшона послал кто-то. Кто-то, кого, очевидно, знала Лора. И кого могла знать Паула Кунде.

— У него были такие странные глаза… — Голос Паулы оборвался. — Это все, что я могла сказать легавым. Они хотели, чтобы я поговорила с полицейским художником, но какой смысл?

— Я могла бы… — Эго Энди взбунтовалось. Она хотела предложить нарисовать Капюшона, но не рисовала ничего, даже просто каракулей, с первого года в Нью-Йорке.

Паула фыркнула.

— Господи, девочка. Если бы мне давали доллар каждый раз, когда ты не заканчиваешь предложение, то я уж точно не жила бы в Техасе.

— Я просто… — Энди пыталась придумать какую-то ложь, но потом задумалась, не мог ли Капюшон действительно сначала прийти сюда? Может, Энди неправильно поняла смысл разговора у Лоры в кабинете? Может, Майка послали в Остин, а Капюшона — в Белль-Айл?

Наконец она сказала Пауле:

— Если у вас есть бумага, то, может, я могла бы нарисовать его?

— Вон там, — Паула показала локтем на небольшой столик в конце кухни.

Энди открыла ящик. Она ожидала увидеть там обычный хлам — запасные ключи, фонарик, монетки, горсть старых ручек, — но там оказалось всего два предмета: заточенный карандаш и блокнот для рисования.

— Значит, искусством увлекаешься? — спросила Паула. — Это что-то семейное?

— Я… — И без взгляда на выражение лица Паулы Энди поняла, что опять это сделала.

Она открыла блокнот с кучей белых листов. Энди не стала тратить время на раздумья о том, как будет рисовать и есть ли у нее вообще талант. Не стала она и объяснять Пауле, что только ее самоуверенность позволяет ей думать, что она еще не утратила навык. Она просто надавила на бумагу острым концом карандаша и набросала лицо Капюшона, как она его помнила.

— Да-да-да, — Паула закивала прежде, чем Энди закончила. — Так этот подонок и выглядел. Особенно глаза. О человеке можно очень много понять по его глазам.

Энди поймала себя на том, что всматривается в белый левый глаз Паулы.

Та спросила:

— Откуда ты знаешь, как он выглядит?

Энди не стала отвечать на этот вопрос. Она перевернула страницу и нарисовала другого мужчину — с квадратной челюстью и в бейсболке с Алабамой.

— А что насчет этого парня? Вы его тут видели?

Паула внимательно посмотрела на рисунок.

— Нет. А что, он был вместе с тем?

— Может быть. Я не уверена. — Она судорожно замотала головой. — Я не знаю. Я ничего не знаю, на самом деле.

— Это я уже поняла.

Энди нужно было время на раздумья. Она убрала карандаш и блокнот обратно в ящик. Весь этот разговор уходил куда-то в сторону. Энди была не настолько глупа, чтобы не понимать, что ею манипулируют. Она пришла за ответами, а пока что ей только задавали вопросы.

— Ты похожа на нее, — произнесла Паула.

Энди словно насквозь прошило молнией.

Тыпохожананеетыпохожананеетыпохожанасвоюмать.

Очень медленно Энди повернулась к ней.

— Больше всего глазами, — Паула указала на свои глаза кончиком ножа. — И форма лица, как сердечко.

Энди застыла на месте. Она продолжала прокручивать слова Паулы в голове, потому что ее сердце стучало так, что она почти ничего не слышала.

Глаза… Форма лица…

— Но она никогда не была такой робкой, как ты. Может, это у тебя от отца? — поинтересовалась Паула.

Энди не знала. Она вообще ничего не знала, кроме того, что ей нужно срочно облокотиться на столешницу и напрячь ноги, чтобы не упасть.

Паула продолжала резать овощи.

— Что ты о ней знаешь?

— Что… — Энди снова осеклась. В ее животе как будто носился рой пчел. — Что она тридцать один год была моей матерью.

Паула покачала головой.

— Интересная выходит арифметика.

— Почему?

— Действительно, почему?

Стук, с которым нож ритмично ударялся о доску, отдавался у Энди в голове. Ей нужно было перестать реагировать. Ей нужно было задавать свои вопросы. Она их целый список составила, пока ехала сюда семь часов подряд, и теперь…

— Не могли бы вы…

— Еще один доллар, девочка. Не могла бы я что?

Энди было нехорошо. Она чувствовала какое-то странное онемение во всем теле уже несколько дней. Ее руки и ноги были готовы взлететь куда-то к потолку, а связь между мозгом и ртом, казалось, была утрачена безвозвратно. Но она не могла вести себя как обычно и наступать на те же грабли. Только не сейчас. Никогда она не была так близка.

— Вы можете… — Энди попробовала третий раз. — Откуда вы ее знаете? Мою мать?

— Я не стукачка.

Стукачка?

Паула оторвала взгляд от доски. Выражение ее лица невозможно было прочитать.

— Я не пытаюсь быть стервой. Хотя, должна признать, быть стервой — это то, что у меня действительно получается. — Она порубила собранный вместе пучок сельдерея и моркови. Куски получались абсолютно идентичными. Нож двигался так быстро, что возникало ощущение, будто он не двигается вообще. — Я научилась готовить на кухне в тюрьме. Там нужно работать быстро.

В тюрьме?

— Всегда хотела научиться. — Паула взяла горсть овощей и пошла к плите. Закидывая все в кастрюлю с бульоном, она сказала Энди: — Прошло больше десяти лет, прежде чем я получила эту привилегию. Только старушкам дают доступ к ножам.

Больше десяти лет?

— Я так понимаю, этого ты не нашла, когда меня гуглила? — спросила Паула.

Язык Энди словно бы прилепился к нёбу. Она была слишком шокирована, чтобы воспринимать новую информацию.

Стукачка. В тюрьме. Больше десяти лет.

Энди уже несколько дней подряд говорила себе, что Лора — преступница. Но своими ушами услышать, что ее теория подтверждается, — было словно удар под дых.

— Я плачу за то, чтобы это не выпадало в поисковиках. Это недешево, но… — Она пожала плечами и снова посмотрела на Энди. — Ты же меня гуглила, верно? Нашла мой адрес в базе по налогам на собственность. Посмотрела расписание моего курса, почитала дерьмовые отзывы студентов? — Она улыбнулась. Ей явно нравился эффект, который она производила. — А потом ты почитала про мою научную карьеру — университет Беркли, Стэнфорд, Общественный университет Коннектикута. Легко можно вычеркнуть лишнее. Да?

Энди только кивнула в ответ.

Паула принялась нарезать картошку.

— Есть женское исправительное учреждение рядом с Вест-Конн. Данбери — ты, наверное, слышала о нем из того ТВ-шоу. Раньше там можно было получить научную степень. Теперь нет. Там как-то гостила Марта Стюарт. Но это было уже после моей двадцатки.

Двадцатки?

Паула снова подняла взгляд на Энди.

— В университете все знают. Это не секрет. Но разговаривать об этом я тоже не особенно люблю. Мои бунтарские деньки позади. Черт, да с учетом моего возраста, в общем-то, большая часть моей жизни позади.

Энди посмотрела на ее руки. Пальцы казались тонкими и жесткими, как кошачьи усы. Что такого ужасного должен сделать человек, чтобы его посадили в федеральную тюрьму на двадцать лет? Может, Лора должна была отсидеть столько же, но вместо этого похитила кучу денег, сбежала и построила новую жизнь, пока Паула Кунде считала дни до того момента, когда станет достаточно старой, чтобы работать на тюремной кухне?

— Я должна… — У Энди настолько сжало горло, что ей было тяжело даже вдохнуть. Ей хотелось все обдумать, но это сложно было делать в душной кухне под пристальным взглядом Паулы. — Идти, вот. Я должна идти.

— Успокойся, Бэмби. Я не в тюрьме встретила твою мать, если тебя это так сильно волнует. — Она взялась за еще одну картофелину. — Конечно, я не знаю, что ты там себе навыдумывала, потому что ты особо не задаешь мне никаких вопросов.

В горле встал ком, Энди невольно сглотнула. Она попыталась вспомнить свои вопросы.

— Как… Как вы с ней познакомились?

— Как, еще раз, ее имя?

Энди не могла понять правил этой жестокой игры.

— Лора Оливер. В смысле, Митчелл. Она была замужем, а сейчас…

— Я знаю, как работает брак. — Паула разрезала пополам болгарский перец. Острым кончиком ножа она стала выковыривать семена. — Когда-либо слышала про «КвеллКорп»?

Энди сначала покачала головой, но потом ответила:

— Фармацевтическая компания?

— Какой была твоя жизнь?

— Моя жи…

— Хорошие школы? Дорогие машины? Крутая работа? Симпатичный бойфренд, который запишет тебе видео на Ютубе, когда решит сделать предложение?

Энди наконец-то начала улавливать по-настоящему жесткие нотки в ее голосе. Ее тон уже не был нейтральным. Улыбка превратилась в усмешку.

— О… — Энди стала пятиться к двери. — Я правда должна…

— Она хорошая мать?

— Да, — ответ сорвался сам собой, Энди над ним даже не задумалась.

— Ходила вместе с тобой на школьные танцы, записалась в родительский комитет, фотографировала тебя на выпускном?

Энди на все это только кивала, потому что это было правдой.

— Я видела по новостям, как она убила того пацана. — Паула отвернулась от Энди, чтобы вымыть руки в раковине. — Хотя все теперь и говорят, что она невиновна. Что она пыталась спасти его. Пожалуйста, не двигайся.

Энди стояла совершенно неподвижно.

— Я не…

— Я это не тебе сказала, девочка. «Пожалуйста» — это патриархальный конструкт, созданный, чтобы заставить женщин извиняться за свои вагины. — Она вытерла руки кухонным полотенцем. — Я о том, что сказала твоя мать, прежде чем зарезать пацана. Это по всем новостям.

Энди посмотрела на телевизор, беззвучно висящий на стене. Там снова показывали видео из дайнера. Руки Лоры были подняты в воздух, и она снова показывала этот странный жест — четыре пальца на правой руке и один на левой, демонстрирующие Джоне Хелсингеру, сколько у него осталось пуль. На экране уже появились титры, но Энди была не в состоянии воспринимать происходящее.

— Эксперты проанализировали видео, — сказала Паула. — Они уверены: твоя мать сказала Хелсингеру «Пожалуйста, не двигайся», подразумевая «Пожалуйста, не двигайся, или кровь из твоей глотки окажется на полу».

Энди положила руку на шею. Пульс яростно бился в пальцах. Она должна была почувствовать облегчение из-за того, что ее мать оказалась невиновна, но каждая косточка подсказывала ей, что нужно убираться из этого дома. Никто не знал, что она здесь. Паула могла разделать ее, как свинью, и это было бы самым мудрым решением.

— Забавно, правда? — Паула облокотилась на столешницу и уперла в Энди свой единственный здоровый глаз. — Твоя милая маленькая пожилая мамочка хладнокровно убивает пацана, но уходит безнаказанной, потому что кто-то решил, что она сказала: «Пожалуйста, не двигайся», а не «Аста ла виста». Удачливая Лора Оливер. — Паула, казалось, перекатывала эту фразу во рту, пробуя ее на вкус. — Ты видела выражение ее лица, когда она это делала? По мне, наша подруга была не особо расстроена. Выглядело так, будто она точно знает, что делает, да? И что она не имеет ничего против такого расклада. Как и всегда.

Энди снова застыла, но не от страха. Она хотела услышать, что скажет Паула.

— Спокойная, как удав. Никогда не плачет над пролитым молоком. Все проблемы с нее — как с гуся вода. Вот что мы всегда о ней говорили. Точнее, те из нас, кто что-то вообще говорил. Ты знаешь Лору Оливер, но ты не знаешь ее. Она такая только снаружи. В тихом омуте черти водятся. Думала об этом?

Энди хотелось замотать головой, но ее словно парализовало.

— Мне очень неприятно это говорить, девочка, но твоя мать полна отборного дерьма. Эта тупая сука всегда была артисткой, которая разыгрывает спектакль своей жизни. Ты не думала об этом?

Энди наконец смогла покачать головой, но про себя думала:

Режим Мамы. Режим Исцеляющей доктора Оливер. Режим Жены Гордона.

— Стой здесь, — Паула вышла с кухни.

Энди не смогла бы пойти за ней, даже если бы хотела. У нее было такое ощущение, будто ступни приклеены к плиткам пола. Ничто из того, что эта страшная незнакомка сказала о ее матери, не было новостью, но Паула облекла это в такую форму, что Энди начала понимать: те грани, которые демонстрировала ее мать, не были разными сторонами одного целого. Это был камуфляж.

Ты понятия не имеешь, кто я. Никогда не имел и никогда не будешь.

— Ты еще здеь? — крикнула ей Паула из какого-то дальнего конца дома.

Энди потерла лицо руками. Ей пока что стоило забыть обо всем, что сказала Паула, и убираться отсюда к чертям. Эта женщина в любом случае была опасна. Она явно к чему-то подводила. Энди не стоило сюда приходить.

Она открыла ящик стола, вырвала портреты Капюшона и Майка из блокнота, пихнула себе в задний карман и открыла двери кухни.

За ними стояла Паула Кунде и целилась дробовиком ей в грудь.

— Господи! — Энди отскочила обратно к двери.

— Руки вверх, идиотка!

Энди медленно подняла руки.

— Тебя прослушивают?

— Что?

— Жучки? Микрофоны? — Паула сначала похлопала по футболке Энди спереди, потом сзади, затем проверила карманы на джинсах.

— Она послала тебя, чтобы загнать меня в ловушку?

Что?

— Да ладно тебе. — Паула ткнула стволом в грудь Энди. — Говори, мартышка. Кто тебя послал?

— Н-н-никто.

— Никто, — Паула хмыкнула. — Скажи своей матери, что твое глупое представление а-ля ежик в тумане меня почти убедило. Но если я когда-либо увижу тебя еще раз, я буду жать на курок этой штуки, пока она не опустеет. А потом я перезаряжу ее и приду за ней.

Энди чуть не описалась от страха. Каждая частичка ее тела дрожала. Она держала руки в воздухе, не спуская глаз с Паулы, и медленно двигалась по коридору. Она споткнулась о порог гостиной.

Паула положила дробовик на плечо. Она внимательно смотрела на Энди еще несколько секунд, а потом ушла обратно на кухню.

Энди поперхнулась желчью, когда резко развернулась и побежала. Она перемахнула через диван, потом через единственную ступеньку в фойе, снова споткнулась на плиточном полу. Колено пронзила боль, она схватилась за комод в прихожей. Мелочь посыпалась из стеклянной миски на пол. Каждый нерв в ее теле был словно в капкане. Ей никак не удавалось надеть кеды. Потом она поняла, что внутрь были впихнуты чертовы носки. Она оглянулась через плечо, засовывая носки в сумку и вставляя ноги в обувь. У нее так вспотели руки, что ей едва удалось повернуть ручку входной двери.

Вот черт.

На крыльце стоял Майк.

Он улыбнулся Энди точно так же, как он улыбался ей, когда они вышли из бара в Масл-Шолс.

— Какое удивительное совпа…

Энди схватила в руки биту.

— Эй-эй-эй. — Руки Майка взлетели в воздух, когда она завела биту за плечо. — Спокойно, красавица. Давай просто поговорим…

— Заткнись на хрен, чертов псих! — Энди так крепко схватилась за биту, что у нее свело пальцы. — Как ты меня нашел?

— О, это забавная история.

Энди подняла биту выше.

— Подожди! — Его голос стал заметно выше: — Бей сюда, — он показал место у себя на боку, — ты легко можешь сломать мне ребро. И я, наверное, свалюсь, как дымящийся мешок дерьма. Или ткни ею в центр грудной клетки. На самом деле солнечного сплетения не существует, но…

Энди замахнулась битой, но не сильно, потому что не хотела бить его на самом деле.

Майк без труда схватил конец биты рукой. Для этого ему пришлось отступить на шаг назад. Ноги он расставил на ширину плеч. Вернее, на ширину стопы, как вскоре выяснила Энди, ударив его со всей силы по яйцам.

Он свалился на землю, как дымящийся мешок дерьма.

— Фух, — он закашлялся. Потом закашлялся снова. Он зажал руки между ног, катаясь по крыльцу. Из его рта шла пена — точно так же, как у Капюшона, но в этот раз все было по-другому, потому что он не умирал — он просто страдал.

— Отличный удар.

Энди подпрыгнула.

За ее спиной стояла Паула Кунде. Дробовик все еще лежал у нее на плече. Она сказала:

— Это же парень со второго рисунка, верно?

В этот момент ярость Энди по поводу Майка явно превосходила страх перед Паулой. Ей уже до смерти надоели люди, которые вели себя с ней как с боксерской грушей. Она обшарила его карманы. Нашла бумажник и дурацкий брелок с кроличьей лапкой. Он не сопротивлялся. Был слишком занят сжиманием своих яиц.

— Подожди, — сказала Паула. — Твоя мать не посылала тебя сюда, верно?

Энди пихнула бумажник и ключи в свою сумку и перешагнула через корчащегося на крыльце Майка.

— Я сказала, подожди!

Энди остановилась. Она обернулась и кинула на Паулу самый злой и презрительный взгляд, какой только могла изобразить.

— Тебе понадобится это, — Паула порылась рукой на дне миски с мелочью и достала оттуда сложенную долларовую купюру. Она отдала ее Энди. — Клара Беллами. Иллинойс.

— Что?

Паула так сильно хлопнула дверью, что затрясся весь дом.

Кто еще такая Клара Беллами?

Почему Энди слушала эту хренову психопатку?

Она запихала купюру в карман и спустилась по ступенькам. Майк все еще пыхтел, как сломанный глушитель. Энди не должна была испытывать чувство вины за то, что ударила его, но не могла от него избавиться. Чувство вины оставалось с ней и когда она садилась в «Релайант», и когда отъезжала от дома, и когда свернула на следующую улицу. Она испытывала вину ровно до того момента, как увидела белый пикап Майка за углом.

Вот урод.

Он сменил магнитный логотип на двери.

СТРИЖКА ГАЗОНОВ ДЖОРДЖА.