Вызов Кеннеди Эль

12. Конор

Я не могу понять Тейлор. Тогда, у барной стойки, я думал, что между нами установилась связь. Иногда я могу быть полным идиотом, но я всегда чувствую, когда девушка искренне целует меня в ответ. Она точно что-то почувствовала. Но как только мы остановились, она снова закрылась в себе, хлопнула перед моим лицом дверью, и теперь я везу ее домой с твердым убеждением, что она опять на меня злится.

Я не могу понять, чего она от меня ждет. Я бы оставил ее в покое, ушел бы из ее жизни, если бы знал, что Тейлор и правда этого хочет, но, по-моему, это не так.

– Поцелуй был ошибкой? – спрашиваю я, взглянув на пассажирское сиденье.

Она вновь надела свой свитер, и это чертовски обидно. Шелковый топ, который скрывается под ним, чертовски соблазнителен. Мой член до сих пор под впечатлением.

Она долго молчит, смотря в окно, словно желая оказаться как можно дальше от меня. Наконец она бросает на меня быстрый взгляд и говорит:

– Это был хороший поцелуй.

Хороший?

Охренеть. Это самая прохладная реакция на поцелуй, которую я только получал в своей жизни. И вряд ли это можно считать ответом на мой вопрос.

– Тогда в чем дело? – уточняю я.

– Просто… – Она вздыхает. – Ну подумай обо всех тех людях, которые смотрели на нас в баре.

Если честно, я никого, кроме нас, не замечал. Когда я с Тейлор, я смотрю только на нее. Что-то в ней манит меня, и дело не только в том, что мое тело желает ее. Да, я бы с радостью вытрахал ей мозги, но я не из-за этого заявился сегодня в кафе без приглашения.

Тейлор Марш понятия не имеет, какая она классная, и это охренеть как обидно.

– Прости, если поставил тебя в неловкое положение, – хрипло говорю я. – Я этого не хотел.

– Нет, я знаю. Но ты же должен понимать, что сказали бы люди, увидев такого, как ты, с такой, как я.

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

– Черт возьми, Конор, брось притворяться! Тут же все очевидно! Я знаю, ты пытаешься меня утешить, и это мило, но давай посмотрим правде в глаза. Люди смотрят на нас и думают: «Что он делает с ней?» Мы – мишень для насмешек.

– Чушь какая. Я так не считаю.

– Боже мой, ты же сам слышал это на банкете! Ты слышал ту хрень, которую говорили про нас Абигейл и ее армия кретинов.

– Ну и что? Меня не колышет, что думают другие. – Я не живу с оглядкой на мнения окружающих и не стараюсь угодить кому-то, кроме себя самого. Я бы с радостью попытался угодить и Тейлор, если бы она, мать твою, мне позволила.

– Ну, может быть, должно колыхать. Уверяю тебя, они о нас ничего хорошего не думают.

В ее голосе слышится холод – впервые за все то время, что мы знакомы. Даже ненависть. Она направлена не на меня, но я начинаю понимать, до чего же глубоко в ней засели комплексы.

Мой следующий выдох получается рваным, негодующим.

– Я буду твердить это, пока до тебя не дойдет: в тебе нет ничего ненормального, Тейлор. Между нами нет никакой деспотичной иерархии. Я хочу тебя. Я хочу тебя с того момента, как увидел, как ты идешь ко мне на той вечеринке.

Ее бирюзовые глаза слегка расширяются.

– Я серьезно, – говорю я. – За день у меня возникает тысяча грязных мыслей о тебе. Той ночью в моей комнате, когда ты водила пальцами по моим волосам, у меня едва не случился стояк, хотя я просто лежал.

Я останавливаюсь у дома Тейлор и паркую джип. Я поворачиваюсь к ней, но она все так же глядит прямо перед собой.

Во мне опять крепнет негодование.

– Я понимаю. У тебя проблемы с восприятием своего тела. Что-то в твоей жизни заставило тебя ненавидеть свою внешность и прятаться в легинсах и мешковатых свитерах.

Наконец Тейлор поворачивает голову ко мне.

– Ты понятия не имеешь, каково это – быть мной, – резко говорит она.

– Не имею. Но, мне кажется, если бы ты попыталась – хоть немного – принять себя, то, возможно, поняла бы, что у всех остальных тоже есть свои комплексы. И может быть, тогда ты поверишь парню, который говорит тебе, что ты его дико привлекаешь. – Я пожимаю плечами. – Носи все, что ты, черт возьми, хочешь, Тейлор. Но у тебя невероятное тело, и ты должна уметь демонстрировать его, а не прятаться всю свою жизнь под бумажным пакетом.

Она резко отстегивает ремень безопасности и берется за ручку двери.

– Тейлор…

– Спокойной ночи, Конор. Спасибо, что подвез.

И она уходит, хлопнув дверью.

Что я, мать твою, сделал?

Я хочу выскочить и побежать за ней, но слышу внутренний голос, который меня останавливает. Это тот голос на задворках сознания, из-за которого возникают все мои самые тупые идеи. Саморазрушительный, самоуничижительный засранец, который берет все хорошее, легкое и чистое и просто, мать твою, разрывает все в клочья.

Правда в том, что Тейлор совсем меня не знает. Она понятия не имеет, каким ублюдком я был в Лос-Анджелесе и какую хрень я делал, чтобы вписаться в коллектив. Она понятия не имеет, что чаще всего я до сих пор не вписываюсь: здесь, там, где угодно. Что годами я примерял маски, пока чуть не забыл, какой я на самом деле. Я никогда не был доволен результатом.

Я все пытаюсь убедить Тейлор быть с собой помягче, ценить свое тело и то, кем она является, но я не способен убедить в этом даже самого себя. Так какого черта я прицепился к такой девушке, как она, – хорошему человеку, которому не нужны мои загоны, – если я даже сам в себе не разобрался?

Вздыхая, я тянусь к коробке передач. Вместо того чтобы побежать за Тейлор, я еду домой. И говорю себе, что это к лучшему.

13. Тейлор

Я чувствую облегчение, когда в четверг ко мне на обед приезжает из Кембриджа мама. После двух дней игнорирования звонков от Конора и вопросов от Саши по поводу случившегося, мне нужно на что-то отвлечься.

Мы заскакиваем в новое веганское кафе в Гастингсе. Отчасти из-за того, что мать ворчит даже при мысли о том, чтобы слопать очередное жирное блюдо, но больше из-за того, что я не могу спокойно есть при ней углеводы. Я выгляжу как мамина фотография «до» в коллаже «до и после» в какой-нибудь рекламе европейского медицинского спа. Айрис Марш высокая, стройная и идеальная. Во время моего полового созревания она давала мне надежду, что однажды я проснусь и буду выглядеть, как ее юный клон. Но в шестнадцать до меня дошло, что этого не произойдет. Видимо, я пошла в отца.

– Как проходят занятия? – спрашивает она, вешая пальто на спинку стула, когда мы приступаем к еде. – Нравится на работе?

– Да, все прекрасно. Я твердо поняла, что начальное образование – это мое. Детишки просто потрясающие. – Я в шоке качаю головой. – И они так быстро учатся. Видеть, как они развиваются за такой короткий период времени, – это невероятно.

Я всегда знала, что хочу быть учителем. Мама некоторое время пыталась убедить меня последовать ее примеру и заняться профессорской работой, но эта затея была обречена на провал. Меня приводит в ужас одна мысль о том, чтобы стоять каждый день перед залом, полным студентов, в беспощадном фокусе их внимания. А вот маленькие дети устроены так, что видят в учителях прежде всего авторитетных взрослых. Если относишься к ним справедливо, с добротой и состраданием, то они тебя любят. Конечно, всегда есть сорванцы и хулиганы, но в этом возрасте дети и близко не такие придирчивые.

– А ты как? – спрашиваю я. – Как работа?

Мама невесело усмехается.

– Мы почти пережили худшее из последствий Чернобыля. К сожалению, это означает, что денежные отчисления на исследования почти иссякли. Но было здорово, пока они у нас имелись.

Я смеюсь в ответ. Сериал канала HBO был лучшим и одновременно худшим, что случилось с департаментом ядерной физики и инженерии в Массачусетском технологическом институте со времен Фукусимы. Внезапная популярность даровала новый стимул антиядерным демонстрантам, которые начали собираться рядом с кампусом или на конференциях за его пределами. Это привело еще и к потоку грантов на исследования – и наплыву фанатов сериала, которые думали, что спасут мир. Только потом они осознают, что робототехника, автоматика и аэрокосмическая инженерия приносят намного больше денег, и меняют специальность до того, как их родители узнают, что в основе их чеков за обучение лежали фантазии, пробужденные парнем, который придумал «Очень страшное кино-4». Но сам сериал прекрасен.

– А еще мы наконец-то нашли человека на место доктора Мацуки. Мы наняли девушку из Суринама, которая училась с Алексис в Мичиганском государственном университете.

Доктор Алексис Браншо – или тетя Алексис, как ее звали, когда она жила с нами – пока читала по приглашению лекции в МТИ, похожа на маминого злого французского близнеца. Они вдвоем с бутылкой «Бакарди 151» были сущим стихийным бедствием. Какое-то время я задавалась вопросом, не была ли тетя Алексис причиной, почему мама редко вступала в отношения.

– Впервые в нашем департаменте будет больше женщин, чем мужчин.

– Класс. Крушите атомы и патриархию. А что с внеклассными занятиями? – спрашиваю я.

Она усмехается.

– Знаешь, нормальные дети не хотят слышать про сексуальную жизнь своих матерей.

– И кто в этом виноват?

– Справедливо.

– Как великодушно с твоей стороны.

– Если честно, – говорит она, – я загружена работой. Департамент пересматривает учебную программу для подготовки магистерской диссертации на следующей год, и мы с доктором Раппом присматриваем за подопечными доктора Мацуки. Элен пыталась свести меня в прошлом месяце с партнером ее мужа по сквошу, но у меня жесткая позиция относительно мужчин средних лет, которые до сих пор грызут ногти.

– А у меня фальшивый парень.

Не знаю, почему я это выпалила. Видимо, из-за низкого уровня сахара в крови. Я сегодня не завтракала, а вчера на ужин съела только чашку винограда, пока готовилась к тесту по методам диагностического и коррекционного чтения.

– Ясно. – Моя мать выглядит сбитой с толку – впрочем, ее можно понять. – Что значит «фальшивый парень»?

– Ну, это началось как вызов, а потом стало шуткой. А теперь мы вроде как больше не дружим, потому что я разозлилась на него за то, что стала нравиться ему по-настоящему, и игнорирую его сообщения.

– Ага, – отзываетя мама. Ее глаза цвета голубого океана прищуриваются, словно она решает загадку. Моя мама всегда была гениальной. Никого умнее я не знаю, это точно. Но когда дело касается меня, мне всегда кажется, что мы работаем с разным материалом для чтения. – А он тебе, случайно, не начал нравиться?

– Точно нет.

Ладно, может быть, это не совсем правда. Я знаю, что если позволю себе, то обязательно начну испытывать чувства к Конору. Я снова и снова прокручивала наш поцелуй в голове с той самой секунды, как он высадил меня у дома. Я еле могла сосредоточиться на учебе вчера вечером, потому что не могла перестать думать об упругости его губ, жаре его тела, каменной твердости его члена, прижимающегося к моему животу.

Нельзя отрицать, что он той ночью меня хотел. Он попросил меня поехать с ним домой, потому что хотел меня трахнуть, это без сомнений.

Но в этом и суть. Я понимаю, что, как только я сдамся, Конор очнется от этой фантазии и поймет, что должен быть с кем-то намного горячее. Я видела, с какими девушками встречаются парни из его команды, – я буду все равно что жирное бельмо на глазу.

Я не хочу остаться за бортом, когда Конор все это поймет.

– А из-за чего вы поссорились? – с любопытством спрашивает мама.

– Не важно. Глупо было с моей стороны вообще об этом заговаривать. – Я ковыряюсь вилкой среди остатков риса с цветной капустой и пытаюсь убедить себя его доесть. – Мы все равно знакомы только несколько недель. Это пунш на вечеринке Каппы во всем виноват. Не надо было мне пить из двадцатилитрового ведра из-под краски.

– Да, – говорит она с ухмылкой. – Мне кажется, я лучше тебя воспитала.

Но, когда мы идем обратно к ее машине, я резко вспоминаю кое о чем.

– Мам?

– Да?

– По-твоему, я… – Одеваюсь как бомжиха? Обладаю чувством стиля училки по литературе? Так и умру старой девой? – По-твоему, я так одеваюсь из-за комплексов?

Она останавливается рядом с машиной и сочувственно встречается со мной взглядом. Даже с ее «минималистичным» стилем – ее гардероб состоит в основном из черных, серых и белых нарядов – она всегда выглядит очень эффектно и собранно. Наверное, это легко, когда одежда сшита по твоей фигуре.

Расти с такой мамой, как она, всегда было сложно. Не то чтобы она не прилагала усилий: она была моей извечной поддержкой и спасателем самооценки. Постоянно говорила мне, какая я красивая, как она мной гордится, как она мечтает о таких же густых и блестящих волосах, как у меня. Но, несмотря на ее старания, я не могла перестать сравнивать себя с ней – и сравнение было отнюдь не в мою пользу.

– Я считаю, что твоя одежда ничего не говорит о твоем уме, доброте, остроумии и чувстве юмора, – тактично говорит мама. – Я считаю, что ты вправе носить то, в чем тебе удобно. Вместе с тем… если тебе некомфортно от того, как ты одеваешься, то, может быть, это повод к разговору со своим сердцем, а не гардеробом.

Что ж, один голос за бомжиху от мамы.

* * *

После расставания с мамой, по пути к квартире я решаю наступить на гордость и написать Конору.

Я: Ты дома?

Стоит мне только нажать на «отправить», как внутри все словно тугим узлом завязывается от волнения. После того как я два дня его игнорировала, у него есть полное право списать меня со счетов. Последнее время я вела себя как мразь, я прекрасно это осознаю. Несмотря на недостаток тактичности, Конор не хотел меня обидеть, и у меня не было веских причин так стремительно сбегать. Никаких, если не считать того, что я ощущала себя неуверенной, уязвимой и, в общем-то, меня тошнило от себя, поэтому я выместила все на нем, вместо того чтобы объяснить свои чувства.

Экран загорается.

КОНОР: Да.

Я: Я зайду, ладно?

КОНОР: Да.

Два «да» подряд – это не очень многообещающе, но он хотя бы ответил.

Когда десять минут спустя он открывает дверь, поспешно натягивая на голую грудь футболку, меня пронзает та же трепетная страсть, что и во время нашего поцелуя, – она точно разряды электричества, взбирающиеся по позвоночнику. Мои губы помнят его губы. Моя кожа вибрирует от воспоминаний о его руках, скользящих вверх по моим ребрам. О боже. Это будет намного труднее, чем я ожидала.

– Привет, – говорю я, потому что мое сознание до сих пор на парковке у бара «У Малоуна».

– Привет. – Конор придерживает дверь и кивает, чтобы я вошла. Его соседи либо не дома, либо прячутся, пока он отводит меня наверх в свою спальню.

Мать твою. Я даже соскучилась по тому, как пахнет его комната. Его шампунем с запахом океана и одеколоном, который был на нем вечером во вторник.

– Тейлор, я хочу…

– Нет. – Я останавливаю его, вытягивая вперед руку, чтобы между нами оставалось пространство. Я не могу ясно мыслить, когда он так близко. – Сначала я.

– Ну ладно. – Пожимая плечами, он садится на маленький диванчик, пока я собираюсь с духом.

– Я хреново с тобой поступила, – с сожалением говорю я. – Прости. Ты был прав: мне было стыдно. Я не люблю внимание – и позитивное, и негативное. Поэтому, когда полный зал людей таращится на меня, – это худшее, что может со мной произойти. Ты начал исполнять тот дурацкий танец только потому, что подумал, что спасаешь меня от худшей участи, а я даже не поблагодарила тебя за попытку. Это было несправедливо. А что касается… – почему-то мне кажется, что я не смогу произнести слово «поцелуй», не застонав, – того, что было на улице, то я просто запаниковала. Твоей вины в этом нет.

– Ну, если не считать того, что я начал давать тебе модные советы, – замечает он с самоуничижительной ухмылкой.

– Да, тут виноват только ты, идиот. Ты уж должен был понимать.

– Поверь мне, я знаю. Я уже получил взбучку от Деми и Саммер. Это девушки моих друзей, – поясняет он, когда замечает мой озадаченный взгляд.

– Ты говорил с девушками своих друзей по поводу нашей ссоры? – Почему-то меня это трогает.

– Да. – Он очаровательно пожимает плечами. – Мне нужно было, чтобы кто-то сказал, где я облажался. По всей видимости, критика наряда – это преступление против женского пола.

Я фыркаю.

Конор поднимает руки в примирительном жесте.

– И я даже не это имел в виду. Просто в моем мозгу произошло короткое замыкание после… – слегка меня передразнивая, он подмигивает и говорит: – того, что было на улице, и я напрочь потерял здравомыслие, или как называется то, что мешает мне выставлять себя ослом. – Он улыбается той дерзкой улыбкой, от которой сердце у меня в груди так и колотится. – Ты простишь меня?

– Прощаю. – Я замолкаю. – А ты простишь меня за то, что я вела себя с тобой, как мразь?

– Прощаю. – Он осторожно приближается ко мне и теперь возвышается надо мной своей накачанной фигурой. – Ну что, опять друзья?

– Друзья.

Конор заключает меня в объятия, и я не могу отделаться от чувства, будто никогда их и не покидала. И мне даже не хочется, чтобы они заканчивались. Не знаю, как он это делает, как заставляет чувствовать себя комфортно от одних объятий или улыбки. – Хочешь поехать со мной в кампус? У меня занятие через час. Можем взять кофе.

– Звучит здорово. – Я сижу на его кровати, пока он одевается и ходит между комнатой и ванной, собираясь. – Я кое-что хотела спросить.

– Да? – Он останавливается в дверях с зубной щеткой во рту.

– Не хочешь потусить на этих выходных? Может, вместе пройдемся по магазинам в Бостоне?

Конор поднимает вверх палец и исчезает. Несколько секунд спустя он возвращается, вытирая полотенцем рот.

– Не могу, детка. У меня полуфинал в Буффало.

– А, блин, точно. Я же знала. Не страшно. В другой…

– Возьми мой джип. – Конор бросает полотенце в корзину для белья.

– Что?

– Да, приезжай на игру, – говорит он, и у него загораются глаза. – Приедешь в Буффало на моем джипе, а я спрошу у тренера разрешение не ехать обратно на автобусе. Можем остаться там на ночь и заняться шопингом, потусить, все что угодно.

– Уверен? Дело-то нешуточное.

Он вновь пускает в ход свою дерзкую ухмылку. Пользуемся тяжелой артиллерией, я смотрю.

– Если мы выиграем, я хочу, чтобы ты отпраздновала с нами. Если проиграем, составишь мне компанию, когда я буду пить с горя, и поднимешь настроение.

– Да? Не знаю, готова ли я тешить твое самолюбие в тех объемах, в которых это потребуется.

Он смеется. Приятно снова иметь возможность с ним шутить. Все, что нужно, – притворяться, что того дурацкого поцелуя не было и в помине, и все запросто вернется на круги своя.

Если только не обращать внимания на то, что мы вместе проведем выходные за городом.

– Ну что, план такой? – спрашивает он.

– Я «за», – соглашаюсь я.

– Класс. – Он берет свой рюкзак, и мы спускаемся в прихожую. Конор открывает дверь и пропускает меня вперед. – Кстати, не то чтобы я не был благодарен за приглашение, но зачем нам шопинг?

Я оборачиваюсь и подмигиваю ему.

– Хочу устроить себе преображение.

14. Конор

Полуфинал против Миннесоты обещает быть жарким с самых первых минут игры. Болтовня в соцсетях не на шутку нас разозлила, и когда мы с парнями в пятницу вечером вступаем в игру, мы уже на взводе и готовы порвать в клочья этих уродов. Но мы стараемся придерживаться нашего плана игры – давить на соперника, не расслабляться. Миннесота – техничная команда, но они не смогут выдержать наше давление в течение шестидесяти минут. Мы не дадим им даже прикоснуться к шайбе и на каждом шагу будем дышать им в затылок. Каждая передача ясно даст им понять: сдавайтесь, а то будет больно. Первый период мы заканчиваем без голов. А во втором, прямо с порога, Хантер завладевает шайбой в выходе один на один и бьет прямо в ворота, выводя нашу команду в лидеры.

– Молодец! – гремит тренер со скамьи, хлопая своей папкой по ограде из плексигласа.

Он объявляет замену, и мы с Хантером откидываемся на ограду и льем себе в рот воду из бутылок с логотипами производителя спортивного питания. Остаток нашей линии садится на скамью, приклеившись взглядами ко льду. Защитники Брайара с трудом удерживают Миннесоту вне зоны, и тренер рявкает на них, чтобы они собрались.

– Чувак, ты должен повторить тот трюк, – говорит Баки Хантеру. – Трахни этого рыжего Дика и просто лети вперед – ему не хватит скорости за тобой успеть.

Баки прав. Хантер сегодня на льду самый быстрый. Никто не может его остановить.

Мы меняемся на лету, выходя с капитаном вместо Алека и Гэвина. Мы чуть ли не плавим лед, готовые увеличить отрыв еще одним голом. Но у Миннесоты, похоже, вся жизнь проносится перед глазами, потому что, когда Хантер в следующий раз принимает пас, номер девятнадцать из Миннесоты вбивает его в борт. Глаза мне заволакивает красная пелена, когда я вижу, как мой капитан ударяется о лед, и не успевает еще прозвучать свисток, как я вдавливаю засранца в стекло.

– Слезь с меня, красавчик, – рычит он.

– Еще чего.

Мы мутузим друг друга кулаками и локтями. В какой-то момент обе скамьи пустеют – игроки занимают кто мою, кто другую сторону в этой драке – и я чувствую град ударов по ребрам. В итоге мы с девятнадцатым оба садимся на свои штрафные скамьи. Оно того стоило, мать твою.

Миннесота уравнивает счет броском одного из нападающих прямо под конец второго периода. Мы тащимся в нашу раздевалку, чувствуя на себе давящую тяжесть этого счета – 1:1.

– Неприемлемо! – Тренер Дженсен набрасывается на наших защитников в ту же секунду, как распахивает дверь. – Мы им поддались в последние три минуты. Где была наша защита, а? Дрочила в углу?

Мэтт, который весь сезон был лидером по очкам в защите, стыдливо опускает голову.

– Простите, тренер. Это я виноват. Не смог перехватить тот пас.

– Мы все поняли, тренер, – говорит Хантер со стальным блеском в глазах. – В третьем мы с ними покончим.