Найти себя. Лучшая фантастика – 2023 Врочек Шимун

— И на хрен я соглашался? — горестно молвил он. — Глядишь, еще бы кто по той опушке прошел… развязал бы… Главное, сидит сейчас где-нибудь в забегаловке, пиво небось пьет, а тут за него…

И я наконец разозлился:

— Слышь! Лех! Завязывай, да? Хватит уже, наигрались в лешего…

Он лишь печально покосился на меня и не ответил.

— Короче, ты! Цыган… — начал я с подковыркой.

— Я не цыган!

— Ладно, не цыган… Леший. А комбата надурить — слаб?

Леха вздохнул:

— Надуришь такого…

— А чего он тебя про карты спрашивал?

— Ну так меня ж почему связали и бросили? — взвыл Леха. — В карты я у них выиграл! А они говорят: мухлюешь!..

— Лешие?

— Лешие!

И я вновь восхитился, как он, зараза, выкручивается!

— На что играли хоть?

— На белок.

— А ты правда не мухлевал?

Помолчал, посопел:

— Да так… немножко…

И я даже сам не заметил, как вернулся в прежнюю колею.

— Слушай, — сказал я. — Вот ты говоришь: сидит пиво пьет… Ну, этот… настоящий Леха Леший… Так он же теперь никто, получается! И звать его никак! Паспорта нет, прописки нет, на работу хрен устроишься… Два года скрываться? Нет, уж лучше отслужить…

— С таким комбатом? Ну на фиг…

— А долг Родине отдать?

— Да иди ты…

* * *

— Оу! Ты! Боец!

Чисто инстинктивно оправил ремень, обернулся. В курилке сидел рядовой Наумович, а рядом с ним стояло пустое оцинкованное ведро. Устремленный в мою сторону взгляд старослужащего показался мне сильно озадаченным.

Предчувствуя недоброе, приблизился я к курилке.

— Сядь, — велел Наумович и похлопал по доске.

Деликатно присел.

Рядовой Наумович — тоже «дедушка», но в отличие от рядового Горкуши куда более вменяем. Оба прокалывают иголкой дни в карманном календарике, оба считают, сколько осталось до дембеля, но чувства у них при этом, поверьте, совершенно разные. Горкуша — тот втайне сознает, что дма, на гражданке, ничего хорошего его не ждет, вот и упивается властью напоследок, а Наумович… Этот, пожалуй, попроще, понаивнее.

— Дружишь с Лешим? — отрывисто спросил рядовой Наумович.

— Дружу.

— И чего он?

— Н-ну… Леший.

Замолчал старослужащий. Надолго.

— Случилось что-нибудь? — осмелился я полюбопытствовать.

— Дал… ему… ведро, — тяжко одолевая каждое слово, заговорил рядовой Наумович. — Послал к старшине… в каптерку… Говорю: принеси…

— Ведро сельсин-датчиков? — догадался я.

— Угу…

Извечная хохма наших «дедушек». У старшины Леня очень плохо с чувством юмора, зато очень хорошо с чувством собственного достоинства, так что посланному в каптерку салабону влетает всегда по первое число.

— И что?

— Принес…

— Ведро сельсин-датчиков?! — не поверил я.

Мрачный кивок.

— Как они хоть выглядят? (Меня это и впрямь сильно интересовало.)

— Так… хрень какая-то…

— И где они?

Клянусь, большего недоумения мне еще ни на чьем лице видеть не доводилось.

— Когда принес, в ведре были…

И мы оба повернулись к пустому оцинкованному ведру.

* * *

— Леха! — прошипел я, поймав своего дружка за ангаром, где тот копал траншею. — Ты что, совсем нюх потерял?

— А что такое? — не понял он.

И я рассказал ему про Наумовича.

— Сегодня же всем растреплет! Не он — так старшина Лень!

— Да я к старшине и не ходил даже…

— Без разницы! Одного Наумовича хватит!.. Неужели нельзя было, я не знаю… память ему, что ли, отшибить?..

Леха вогнал лопату в грунт, поморгал растерянно.

— Слушай, не догадался… — виновато промолвил он.

Эх, ничего себе! Так он еще и память отшибать умеет?

Глава 3

— Значит, говоришь, ведро сельсин-датчиков?

Комбат сидел посреди бытовки на табурете, уперев кулаки в колени, недвижный как идол. Облачен в галифе, сапоги и майку-алкоголичку. Глаза, по обыкновению, скрыты козырьком офицерской фуражки.

Я укоризненно покосился на Леху. Леший он там, не леший, а смекалки солдатской — ни на грош. Взять ту же траншею. Зачем копал? Внуши сержанту, что траншея выкопана, — и все дела. Все равно потом закапывать!

Теперь вот с сельсин-датчиками. Слухи по дивизиону разлетаются мгновенно. Ничего удивительного, что о Лехиных проказах «Дед» Сапрыкин уже был наслышан. Другое удивляло: затребовал к себе нас обоих.

Медленно, как орудийная башня, повернулся ко мне козырек.

— А ты… — сказал комбат и приостановился. Мне стало зябко. — Считай, что с сегодняшнего числа… Комсомолец?

— Никак нет, товарищ майор!

— Почему?

— Исключили, товарищ майор! Еще в институте!

— За что?

— За аморалку! На летней практике!

— С кем?

— С пионервожатой!

— А-а… Ну, это… бывает… Словом, с сегодняшнего числа ты — мой заместитель по политчасти.

Умолк вновь. Не смея дыхнуть, мы ждали продолжения.

— Позвонили «комиссару». Из штаба округа, — скупо отмерил он информацию. — Едет к нам проверка.

Делать им нечего, в этом штабе округа! Мы — строящийся дивизион, нам бы к осени третий капонир как-нибудь до ума довести, а они наглядную агитацию проверять! Знаем мы эти проверки. Снимут сейчас с бетонных работ всех заподозренных в художественном таланте — и сиди рисуй плакаты. Все спят, а ты рисуй. Потом наедет какое-нибудь вышестоящее существо, глянет мимоходом — и сгинет, после чего стенд снова станет крышкой теннисного стола, а изрисованную тобой бумагу сорвут и отправят по назначению.

— Бытовка, — неумолимо продолжал комбат. — Бытовку — оформить, оборудовать. Красный уголок. График политзанятий.

А все Карапыш! Не заставь он меня тогда заняться живописью, глядишь, обошлось бы… Я с ужасом оглядел стрельчатые своды нашего тесного подземелья — бетонного закутка, ограниченного с боков монолитными стенами. За левой (глухой) стеной таился дизель, за правой (с дверью) — кабина управления стартом.

— Товарищ майор, — отважился я. — А когда…

— Завтра.

— Това-арищ майор! Да как же я до завтра…

Усмехнулся:

— А я тебе помощника дам. Вот рядовой Леший… Чем не помощник?

— Так он же ни петь, ни рисовать!

— А и не надо, — успокоил «Дед» Сапрыкин. — Будет на подхвате. Подержать, подсобть… сбегать куда… с ведром…

Услышав про ведро, я обмер. Намек был более чем прозрачен.

* * *

Да уж, выпала мне ночка. Вовек не забуду. Главное, знаешь же, что не успеешь в любом случае, а все равно, как говаривали в деревне, где я учительствовал полгода, из дресен вылазишь. Леху я гонял вовсю (подай-принеси) и лишь стискивал зубы, чтобы лишний раз не обматерить закадычного своего дружка.

Разумеется, вы вправе спросить, ради чего я так упирался рогом. На подхвате-то не кто-нибудь, а рядовой Леший с цыганскими своими фокусами…

Ну а вдруг? Проверка-то — из штаба округа! Ладно бы свои! Даже если отведет им Леха глаза… От чего отводить-то? От голых стен? Значит, что-то все-таки на стенах должно висеть…

Под утро я до того разнервничался, что разорвал пополам самый жуткий из плакатов, швырнул на пол и принялся топтать ботинками (летнюю полевую форму нам уже выдали). Леха отобрал у меня оба обрывка, жалостливо на меня поглядывая, кое-как склеил истоптанное, прикрепил на место — и разорвать по новой не позволил.

Проверка нагрянула часам к двум.

В бывшую бытовку, а ныне красный уголок, вошли с надменным видом человек пять незнакомых офицеров. За их спинами моталась исполненная отчаяния физия замполита. Судя по всему, наглядная агитация в прочих подразделениях дивизиона критики не выдержала. А нашу стартовую батарею, стало быть, приберегли напоследок как самую раздолбайскую.

— Встать! Смирно! — догадался подать команду Леха.

Я встал. Поясница гудела. Башка — тоже. Мне уже было все равно, что со мной сделают за мои художества.

— Ну вот! — бодро воскликнул кто-то. — Можем же, когда захотим!

Очнулся я, завертел головой. Вы не поверите, но проверяющие вели себя, как в зале воинской славы: с огромным уважением разглядывали они кто наглядную агитацию, а кто и просто голый участок бетона.

Потом я заметил комбата. «Дед» Сапрыкин стоял в проеме и с откровенной ухмылкой наблюдал за происходящим.

* * *

— Ну что? — ворчливо осведомился он, когда высокие гости отбыли восвояси. — Не подвел Леший?

— Никак нет, товарищ майор, не подвел!

Чуть запрокинув голову, комбат еще раз оглядел обезображенные плакатами стены.

— М-да… Век бы стоял и любовался…

И я понял вдруг, почему он прячет глаза под козырьком. Глаза-то у него, братцы, глумливые! А то и вовсе нетрезвые.

— Спасибо за службу, — подбил он итог, опять-таки не без издевки. — Обоим отдыхать до вечера…

В «консервную банку», как мы именовали попросту наш ангар, идти не хотелось — отдохнуть там просто не дадут. Дрыхнущий средь бела дня салабон — зрелище возмутительное и недопустимое, даже если он дрыхнет с разрешения начальства. Раскинули мы в бытовке две раскладушки и отбились.

— Лех, — перед тем как провалиться в сон, пробормотал я. — А вдруг он тоже леший?

— Кто?

— Комбат.

— Да ну, фигня! — поразмыслив, отозвался Леха, но, как мне почудилось, не слишком уверенно.

— А почему ты его тогда обморочить не можешь?

— Не знаю… Боюсь я его…

И вспомнилось мне бессмертное гоголевское: «…от сорочинского заседателя ни одна ведьма на свете не ускользнет».

* * *

Кому-то может показаться, будто мы в нашем ракетном дивизионе только и делали, что выгружали щебень, бетонировали, огребали внеочередные наряды и дурили проверяющих. Ну не без этого, понятно, — строящийся объект, вместо настоящих боевых изделий в капонирах стоят макеты, но, во-первых, с виду их хрен отличишь, а во-вторых, остальное-то все — действующее!

Мне как-то ближе были бетонные работы, нежели возня с аппаратурой. Ибо я и электроника суть вещи несовместные.

Так однажды при моем непосредственном участии мы едва не пальнули (условно, конечно!) по вылезшему на вершину холма колхозному трактору, квалифицировав его как низколетящую малоскоростную цель, и в общем-то были правы. Трудно придумать нечто более низколетящее и менее скоростное.

Вот, скажем, кабина управления стартом. «Дед» Сапрыкин мыслит над выдвинутым из стенки блоком, а я стою рядом, готовый к услугам. В происходящем не понимаю ничегошеньки, твердо знаю одно: как только зеленый огонек перестанет мигать и начнет гореть ровно, дело сделано — блок исправен.

— Отвертку принеси, — велит комбат. — На столе в бытовке…

С лязгом ссыпаюсь из напичканного электроникой вагончика по металлической лесенке. Несколько шагов — и я в бытовке (том самом закутке с бетонным стрельчатым сводом и глухой стеной, отделяющей нас от дизеля), беру со стола отвертку, возвращаюсь…

А «Дед»-то уже навеселе!

Когда успел?!

Вручаю инструмент и тупо смотрю, как неторопливые умные пальцы комбата в течение какой-нибудь минуты заставляют огонек возгореться ровным зеленым светом. И отвертка не потребовалась.

— На!.. — И «Дед» вручает мне отработавшую срок лампу. — В телевизор вставишь. В телевизоре она еще сгодится…

Вечером рассказываю обо всем в казарме.

— Ребята, — говорю. — А как это он?

— Так у него спирт в сейфе, — объясняют мне, снимая заднюю стенку с телевизора. — Ты еще ногу на верхнюю ступеньку ставил, а он уже ключик проворачивал. До секунды все рассчитано, понял?

Да-а, такого, пожалуй, обморочишь…

* * *

А Леху Лешего, между прочим, к регламентным работам распоряжением комбата близко не подпускали. Черт знает почему, но в его присутствии все лампы выходили из параметров, а осциллограф начинал выдавать такие елки зеленые, что мама не горюй!

Дело рядовому Лешему нашлось другое.

В начале июля возле кишлака пробило какую-то там трубу, и вода, предназначенная для колхозных виноградников, принялась заболачивать территорию дивизиона. Командуй стартовой батареей не «Дед», а кто-нибудь другой, кинулся бы к председателю-узбеку и закатил грандиозный скандал, перемежая матерные тирады обвинениями политического характера вплоть до умышленного подрыва нашей обороноспособности. Испуганный председатель поклялся бы мамой, что завтра же все исправят, — ну и, как водится, оказался бы на поверку клятвопреступником.

Но тем-то и славен был майор Сапрыкин, что любую неприятность умел обращать во благо. Две страсти владели его душой: где б чего выпить и где б чего построить. Он мог простить неподшитый подворотничок и скверную выправку, но вид болтающегося без работы военнослужащего приводил его в неистовство.

Так что, сами понимаете, ругаться с протекшим на нас председателем майор не стал. Оглядев из-под низко надвинутого козырька отворившиеся хляби земные, он справедливо рассудил, что до осени трубу узбеки вряд ли починят, удовлетворенно крякнул и тут же отдал приказ: всех солдат (кроме тех, конечно, что несли боевое дежурство) бросить на дренажные работы. Воду отвели в овражек — и за капонирами в скором времени возникло буколическое озерцо, возле которого велено было разбить огород, отрядив для полива и охраны военнослужащего из местных (того самого стукача-узбека). И все лето на обеденном столе стартовиков алел, на зависть радиотехнической батарее, свежий — только что с грядки — помидорный салат.

Стоило, однако, первым плодам порозоветь, повадились туда наши «дедушки», и пришлось комбату сторожа сменить — как не оправдавшего доверия. Сторожем стал Леха Леший.

Вот когда чудеса начались!

Территория части — три квадратных километра. Ну и как там, скажите, можно заблудиться? Тем не менее рядовой Горкуша чуть умом не тронулся, битый час пытаясь выйти к запруде и каждый раз оказываясь возле третьего капонира.

Тогда он поступил по-другому. Сразу после поверки подозвал Леху.

— Ты, пугало огородное! Принесешь помидор, — велел он. — Самый большой. Самый красный. Положено «дедушке»! Понял, да?

— Так точно! — отчеканил тот и ничего не принес.

Я с тревогой ждал, чем кончится дело. Ничем не кончилось. Вечером все повторилось:

— Принесешь помидор! Понял, да? Понял, нет?

— Так точно, принесу!

* * *

Запруда. На вколоченной в грунт штакетине грозная фанерная табличка «Купаться запрещено». Искупался, стою на мостках в чем мать родила, отжимаю трусы. Огородный сторож Леха сидит неподалеку, задумчиво подперев скулу кулаком.

— Слушай, Лех! А ты каждый раз Горкуше память отшибаешь?

— Каждый раз… — вздыхает он.

— Но это ж замучишься! А нельзя так, чтоб враз и навсегда?

Леха поднимает на меня медленно проясняющиеся глаза, но, похоже, последней моей фразы он не расслышал.

— А правду говорят, — спрашивает он, — что на пьяных даже радиация не действует?

— Говорят… А к чему это ты?

— Да понимаешь… В лес-то иногда и по пьянке забредали…

— И что?

— Трудней всего с такими… Начнешь его с пути сбивать, а он и сам уже сбился… Ну и, знаешь, случалось, выбирались…

— Из чащи?

— Ну да…

— А радиация-то тут при чем?.. А-а… — Я наконец догадываюсь, куда он клонит. — Ты про комбата, что ли, про нашего?

Внезапно, прерывая беседу, из-за отдаленного пригорка с грохотом вываливается бульдозер и в клубах белесой пыли направляется прямиком к запруде. Мне становится не по себе. Поговаривают, будто «Дед» садится иногда за рычаги и гоняет по территории.

Кошусь на Леху. Тот спокоен. Стало быть, отставить! Тревога ложная.

Неспешно с достоинством облачаюсь в трусы и панаму.

Бульдозер рычит, гремит, проваливается в ложбины и вскарабкивается на бугры. Медленно, с натугой гусеничный монстр одолевает оставшиеся двадцать метров. Останавливается. Дышит жаром. Наружу выбирается рядовой Наумович в радужных импортных плавках, а «шнурок»-бульдозерист остается в кабине.

— Снимать умеешь?

— Так точно! — Я принимаю протянутый мне фотоаппарат, а «дедушка» Наумович плюхается в пруд, затем выбирается на мостки и нежно обнимает штакетину с табличкой «Купаться запрещено».

— Слышь, только всю пленку не трать!

Делаю два кадра.

Такие снимки в дембельских альбомах ценятся наравне с фотками верхом на боевой ракете. Н-ну… якобы на боевой.

— Молодец!

— Служу Советскому Союзу!

Наумович забирает аппарат и лезет в бульдозер.

— Гони, ямщик!

Раскаленное чудовище взревывает и, развернувшись, пускается в обратный путь.

— Так что ты там насчет радиации?..

* * *

Да нет, ерунда! Даже если допустить, будто «Дед» настолько проспиртован, что его и колдовство не берет… Ладно-ладно, останемся материалистами: не колдовство! Уличный гипноз…

Все равно ведь ерунда получается!

Взять того же Карапыша! Я слышал, тоже выпить не дурак, просто концы поглубже прячет. По-другому ему нельзя — замполит.

И что толку? Дурит его Леха — как хочет!

Кстати, вопрос мой насчет Горкуши, оказывается, был очень даже хорошо расслышан. Когда перед отбоем старослужащий опять подкатился к Лехе с каноническим требованием помидора, дружок мой пристально взглянул в синие горькие глаза и тихо выговорил какую-то полную бредятину:

— Шел, нашел, потерял…

И все! Больше запросов ни от кого не поступало.

Глава 4

Ну и, наверное, несколько слов о том, что собой представляет «старт».

Пологий округлый холм, похожий на черепаший панцирь. Издали он выглядит замшелым, поскольку сплошь порос янтаком (по-русски сказать, верблюжьей колючкой). За вычетом излишней правильности очертаний — ничего особенного, вполне заурядная возвышенность. Но если воспарить над ней подобно орлу или, скажем, американскому спутнику-шпиону, невольно кое-что заподозришь: с двух сторон из холма, будто из торта, вынуто по неглубокому клинышку. Впрочем, как успокоил нас однажды замполит, «сквозь маскировочную сеть не заподозрят».

Клинообразные выемки эти на самом деле весьма обширны и представляют собой два противоположных входа в подземелье, разделенное бетонным брандмауэром. В одной половине — как было уже упомянуто — дизель, в другой — кабина управления «стартом».

И вот вы стоите у краешка широкого бетонного ската, полого уходящего, сужаясь, в земные недра, а над вами натянута маскировочная сеть, непроницаемая, по словам замполита, ни для орлиного, ни для вражеского глаза. Оглянитесь окрест. Всюду унылые серо-зеленые бугры… А, нет! Не всюду. В паре сотен шагов белеет бетонное строение: два длинных стрельчатых свода впритирку друг к другу, бок о бок. Это капониры, где хранятся якобы готовые к старту изделия — то, что беспечные штатские неосторожно именуют ракетами. Строений таких ровно шесть, располагаются они вызывающе правильным кругом, а в центре его притаился наш столь тщательно замаскированный холм, на который все они, так сказать, смотрят в оба.

Ну и на кой, спрашивается, ляд было маскировать?

Впрочем, замполиту виднее.

* * *

К общему изумлению, наша стартовая батарея помаленьку-полегоньку начала выбиваться в лидеры соцсоревнования. Хотя нет, не к общему. Как минимум трое знали, в чем дело: Леха, я и, предположительно, комбат.

Собственно, в смысле боевой подготовки мы и раньше мало кому уступали, но вот дисциплина…

Боевые учения. Объявили атомную угрозу. Влезаем в ПХЗ, напяливаем противогазы, смирно сидим на скамье в укрытии (проще говоря, в той же бытовке), ожидаем дальнейших распоряжений. Минут пятнадцать-двадцать спустя заходят проверяющие — куда ж без них?

По идее, должно прозвучать: «Встать! Смирно!»

Не звучит. Как сидела стартовая батарея на скамейке, привалясь спинами к стене, так и продолжает сидеть.

Тряхнули одного за прорезиненное плечо — спит, мерзавец. Тряхнули другого — тоже.

Хоть бы на стрему выставили кого, раздолбаи!

Так вот с некоторых пор череда подобных казусов прервалась. За одним лишь исключением.

Уснул на посту рядовой Горкуша. Нашли его во втором капонире, где он и прикорнул прямо на бетоне в обнимку со своим «саксаулом». И ладно бы сразу нашли, а то ведь тревогу подняли: часовой пропал… Короче, не скроешь уже!

Не так страшна гауптвахта, как ее последствия, то есть неминуемый гнев комбата. Мысль о том, что его стартовик в течение нескольких суток будет пахать не на территории батареи, а где-то на стороне, для «Деда» невыносима.

Стоим в строю. Перед нами жуткий в своей недвижности майор Сапрыкин и виновный рядовой.

— Этот <…> человек… — клокоча, начинает комбат и не глядя втыкает в Горкушу палец. — Как на пост заступит, так у него <…> задница разбухать начинает… А кожа ж, по закону, должна откуда-то браться! Так у него <…> глаза закрываются… Спит!

Точность образа, конечно, вызывает сомнения (если задница разбухает, то глаза вроде бы должны раскрываться), но фраза врезается в память.

— Ты <…> у меня…

Дальше идет подробное перечисление работ, и, смею заверить, все они будут «дедушкой» Горкушей выполнены.

Напоследок комбат бросает уничтожающий взгляд на рядового Лешего: ты-то, дескать, куда смотрел?..

Сразу после команды «разойдись» отвожу Леху в сторонку.

— Лех, скажи честно! Нарочно усыпил?

— Ты за кого меня держишь? — ощетинивается он. — Нет, конечно!

— Зря… У меня бы он с «губы» не вылезал! А ты видел, как на тебя «Дед» глянул?..