Найти себя. Лучшая фантастика – 2023 Врочек Шимун

— Денег дай на такси, че.

Ефим не стал спорить, достал, похмыкивая, пятисотку:

— Виноват, товарищ машина.

От него шел сладкий пивной аромат. Когда раскрывал рот — сильнее. Максим забрал пятисотку, развернулся и пошел в сторону перекрестка.

— Папку надо читать, урод, — шипел он, набирая адрес в приложении. — Час ночи!

Когда подъехало такси, Ефима на улице не было. Максим сел на заднее сиденье, сгорбился, сдвинул дрожащие плечи и почти всю дорогу смотрел в одну точку.

* * *

Утром Ефим встретил его простецким «прости» и протянул олимпийку.

Максим закрыл за собой дверь, решительно сел и медленно начал:

— Еще раз я проснусь с дымом внутри…

Ефим заулыбался:

— Не. Все. Не будет.

Максим смотрел хищно:

— …я тебя блевотиной умою!

Улыбка Ефима прокисла.

— Иди в жопу.

— Сам иди.

— Скажи спасибо, что я презики в тебе не забыл.

Максим офонарел. Он почувствовал, как по затылку и шее течет холодная колючая волна. В глазах Ефима, сейчас особо похожих на глаза мопса, не было ни раскаяния, ни стыда. Максим встал и направился к двери.

— Э, ты куда это? — Ефим остановил его, перегородив выход. Максим долго набирал воздуха, а затем выдавил тихо:

— Забытый предмет стоит автонизму жизни. А если б я рипнулся?

— Я же сказал. Все. Не будет больше.

И снова ни в голосе, ни в глазах его не было глубины. Максим почувствовал себя в западне.

— Где твой предыдущий автонизм? — спросил он. Ефим метнулся к вешалке-пальме и стащил куртку:

— Все будет нормально, увидишь. Поехали по адресу. Пожалуйста. Нас ждут.

— Я не хочу с тобой работать.

— А больше не с кем, — запросто ответил Ефим.

Платформа № 12 внезапно оказалась отмытой. Пусть не до блеска, но до родного матового цвета металла. Максим остановился перед ней в недоумении, провел ладонью по волосам. Ефим не торопил, просто ждал возле кнопки обращения, молча перебирал документы, выуженные из кармана.

— Ладно, — выдохнул Максим. Он повыше застегнул олимпийку, которую теперь можно было не снимать, потом протянул Ефиму бананку. — Не забудь, пожалуйста.

Пахла платформа теперь свежо и пронзительно — металлом. Максим просунул руку в паз и отметил, что внутри он тоже начищен. Тут же сработала дуга. Темнота стояла перед глазами секунды четыре, простреливала цветными бликами и дрожала. Затем рассеялась.

Максим очнулся на платформе маленькой СТО. Где-то работал пневмоключ, слышались стук и звуки шиномонтажа. Пахло маслом и яблочной отдушкой.

— Пошли поедим. — Ефим стоял рядом и расстегивал ворот форменной рубашки.

Под его нависшим животом виднелась сумка-бананка.

На улице было удивительно солнечно, ветер приносил горечь листвы.

Прошли по сухому бурьяну в ворота небольшого оживленного рыночка, а затем свернули в распахнутую дверь кафешки. Их встретил крепкий запах пива и смеси специй. Пространства было мало: три метра в одну сторону, два поперек. Стены украшали простые обои в сине-голубой ромбик. С полки позади кассы хитро и гордо смотрели целых два портрета Сталина. Возле одного из портретов стояло потемневшее металлическое распятие.

— Какой-то тут тухлый вайб, — подытожил Максим, оглянувшись.

— Чего?

Ефим кивнул темноволосой женщине, протиравшей столики. Та поспешила за кассу. Максим ухмыльнулся:

— Дизайн всратый, говорю.

— Начальнике будет плов? — запела женщина низким голосом. Ефим кивнул:

— Плов, лаваш, палку свиного… А тебе чего? — обернулся он. Максим попросил взять банку «Монстра».

— Знаешь, какой тут плов? Ты вообще когда-нибудь ешь?

Максим проследил, чтобы Ефим рассчитался за обед из своей сумки.

Они сели за липкий столик у окна. Ефим разломил лаваш, предложил Максиму. Максим отказался раскрытой ладонью.

— Где мы сегодня были?

— Хм, сейчас расскажу…

Максим открыл банку энерготоника. Женщина появилась из-за плеча Ефима и поставила перед ним кружку пива.

— Ты собрался пьяным меня водить? — возмутился Максим.

— Алкоголь в малых дозах безвреден в любых количествах, — махнул Ефим на еду, словно закуска все оправдывала. Он пододвинул к кружке солонку. — Хуже пива лучше нет! Смотри, фокус. — Ефим всыпал щепотку соли в кружку, соль упала комком на дно и вдруг словно взорвалась, пиво вспенилось и приподняло над кружкой белую шапку. Ефим по-детски заулыбался. — Так вот, короче, семейный скандал. Муж вменяемый, жена заведенная, на мужика кричит, типа задолбал, скотина… Вызывали соседи. Я с ней в другую комнату, успокоил, расспросил, ну. Выяснилось, когда она хочет поговорить с мужем о чем-то серьезном или че обсудить, он идет на кухню и начинает мыть посуду. Я говорю: ну клево же, пока он моет, вы говорите. Женщина начинает заводиться, мол, ни хрена! Он говорит, что вода шумит, ему не слышно, и моет посуду, пока она не уйдет. Короче, своим поведением и игнором он ее выводил из себя, а потом всем говорил, что она дура невменяемая и орет. Соседи, кстати, тоже говорили, что всегда слышно только женщину. Иду поговорить с мужиком, узнать, зачем он такой мудак. Начинаю беседу, а этот хрен встает со стула, идет к раковине и начинает мыть посуду! Я аж растерялся. Потом воду выключил, в чувство привел и уже доходчиво ему все объяснил. Короче, выяснилось, что они с его матерью хотели хату отжать, решили жену-невестку шизофреничкой выставить. Интриганты от бога…

Максим усмехнулся неправильно произнесенному слову, поболтал из стороны в сторону пустую банку, потом смял ее.

— Офигенная у вас работа…

— Давай я тебе чебурек возьму? — Ефим сдержал отрыжку.

— Не надо.

— Ты хочешь, чтоб я жопой по асфальту поехал?

— Не поедешь. Мне на энергосе норм.

Кафе заполнялось мужичками различной комплекции. Максим распустил хвостик, наклонил лицо вперед, спрятав его за волосами. Ефим оставил попытки накормить его и спросил:

— У них еще «Флеш» есть, взять?

— Возьми.

— У меня анорексия, — признался Максим, открывая вторую банку. — Мне еще в военкомате сказали, что анорексия. Я тогда весил сорок пять килограммов при росте сто восемьдесят. Были одни ребра. Просто забывал поесть. На то, чтобы подумать об этом, времени не хватало: помимо легкой атлетики я еще был волонтером. Постоянно разрывался между учебой, спортом и волонтерством. Родители говорили, что надо питаться нормально… Но у меня был режим «все сам знаю». До ссор с тренером тоже доходило. Он мне говорил, что у меня маленький вес, а я ему иногда даже грубо отвечал… Типа: учите меня бегать, а что касается меня, то касается меня…

— Че за спорт?

— Бег же.

— Точно…

Максим, очевидно, нервничал, поправлял и поправлял правый свободный рукав.

— Выносливости мне хватало, а вот энергию организм уже не мог выдавать. Появилась привычка пить энергетики…

Ефим кивнул, потом замялся, позажимал губы между указательным и большим пальцами и спросил:

— А что происходит после дуги?

Максим свел брови.

— Ну, что чувствуешь? Как это?

— Ничего почти. Это секунды — закрыл глаза, открыл. На изи.

— И дня как не бывало, — хмыкнул Ефим. — Как говорит мой отец, так всю жизнь и проспишь.

— Это кринжово. Отработаю срок и сразу уйду.

Ефим хлопнул себя по лбу:

— А-а, так ты на исправительных…

— Ты когда-нибудь прочтешь мою папку?

— Че натворил?

Максим ответил через пару глотков энергетика:

— С другом вынесли киоск. Так, по мелочи.

— Ну еще бы, много ли вынесешь в три руки? — Ефим рассмеялся, раскрыв широко рот. Максим долго смотрел на его желтые крупные зубы, а потом тоже заулыбался.

— А я думаю, на фиг тебе полиция, че ты не пошел девочкам в соцсетях светить. Можно ведь фотать один бок, нормально будет. А выходит, ты злодей… Однорукий бандит! Ха-ха!

Ефим пододвинул Максиму одноразовую тарелку с пловом, выудил с соседнего столика чистую вилку. Максим и не заметил, как начал есть.

— Ладно, ладно, не смешно. — Ефим сам притормозил. — А как это вообще называется?

— Аплазия. Дефект такой, врожденный.

— Я бы, не знаю, удавился бы на хрен с таким дерьмом…

— Я с рождения так живу, привык. Долго вообще не понимал, что какой-то не такой. Родители правильно воспитали. Помню: я пытаюсь одной рукой натянуть колготки и все время срываюсь. Хнычу, начинаю снова. Уже реву в голос. Гостившая у нас тетка не выдержала: «Да помоги ты ему!» А мать отказала, типа, если ее не будет, кто станет помогать мне с колготками?

— А вроде резиновую руку иногда таскают?

— Ерунда. Ты надел, замаскировал себя, а для здоровья какой плюс? У нее никаких функций. Такая приблуда никак не уравновешивает. Я с ней ничего юзать не могу, ни печатать, ниче. Набиваешь чем-нибудь рукав — и в карман, чтобы не привлекать внимание. Или вот так. На киберпротез в «Моторику» стою в очереди, буду брать палочки, кубики, двигать фигурки…

— Не, херня, конечно. — Ефим поднялся, отряхивая брюки. — Ладно, пошли уже.

Небо затянуло серостью, поднялся ветер. Максим подумал, что такую погоду будет приятно переждать в отключке. Вернулись в бокс СТО. Ефим подтолкнул Максима на платформу ладонью в спину, как-то даже по-дружески.

Кнопка. Темнота.

* * *

Из темноты появилась знакомая уже улица с ломбардом, бараками и стройкой. В этот раз еще острее пахло застойной водой.

— Почище не было места? — Максим поднялся, отряхиваясь. Ефим грел руки в карманах:

— Так чего номекс не получишь, не понимаю?

— Какой такой номекс?

— Ну, блин, комбинезон из номекса. Скафандр. «Кожа».

До Максима быстро дошло:

— Есть белье для автонизмов? Рили? Почему раньше не сказал?

— Думал, тебе нравится валяться в грязи.

Максим негодующе уставился на Ефима, тот вынул руки из карманов, расстегнутая куртка разошлась, стало ясно, что его пояс пустой.

— А где моя сумка? Сумка моя где?!

— Черт… — стушевался Ефим. — Или в участке, или в кафе…

— Или еще Путин знает где! У тебя натурально вот такое очко вместо мозга! Что сложного — надел сумку, сел в машину, поехал. А если у меня там ингалятор какой, может, я астматик?

— Слишком много тебе будет.

Максима затрясло от бессилия.

— Переночуешь у меня, — решил Ефим.

— Что?!

— У меня есть отдельная комната, не ехать же сейчас за сумкой твоей.

Ефим махнул за спину. Позади него был двухэтажный дом-барак с забором из вкопанных в землю шин, с крыльцом, похожим на детскую поделку из палочек от мороженого, косым и усталым.

— То есть ты доезжаешь на мне до подъезда, да? На служебке. До дома. Ты сволочь, Фима.

— Полегче.

Максима несло. Он кричал и после каждой фразы словно бы ставил в воздухе точку взмахом руки. Ефим молчал, потом понуро двинул к подъезду.

— Идешь? — обернулся. Максим сделал еще несколько яростных махов, глубокий вдох и, не глядя на Ефима, прошел мимо него в подъезд.

Преодолели лестничный пролет молча. Желтый свет плющил глазные яблоки, пахло горько, не то смородиной, не то… На втором этаже рядом с одной из квартирных дверей стояло две миски — с сухим кормом и супным месивом. Ефим покосился на них, поворачивая ключ в замке. Вошли.

В квартире тоже скверно пахло, но лекарствами. Запах был острым и жгучим: казалось, в ноздри выдавили ментоловой зубной пасты. Максим кинул на Ефима вопросительный взгляд, замер у двери.

— Фиша, ты? А я опять тут… — послышался старческий голос.

— Я, пап, иду.

Ефим спешно скинул кроссовки и, тяжело стуча пятками, ушел в комнату. Там послышались стоны, голоса и возня.

— Зачем ты… Ну и куда… Так ты руку дай, я ж не могу… Ну вот.

Максим медленно разулся и остался на месте в замешательстве. Ефим прошел из комнаты в ванную с шаром тряпья в руках. За ним следом вышел худой старик.

Уже старчески дряхлый и кривой, неустойчивый, неуверенный в каждом движении, он пополз узловатыми ладонями по стене, готовя правую ногу для шага, но Ефим вернулся и увел его обратно.

— Сообрази там пожрать, пошмонай, — попросил Ефим из комнаты.

Максим прошел до кухни, поразглядывал пирамиду из пивных банок на холодильнике. А потом пошло-поехало: поставил на газ сковороду, располовинил на нее сосиски, кинул хлеб, залил все яйцами.

Ефим ходил из комнаты то в ванную, то в туалет, шумела вода, завывал унитазный бачок, пятки Ефима гулко лупили бетонный пол. Он пришел всклокоченный и раздраженный.

— Я чекнул холодильник и шкафы, нашел только это, — сказал ему Максим. Ефим закивал:

— Обыщите и обрящете! Надеюсь, ты не как этот, который картошку ногами чистит…

— Пошел ты, — вяло осадил Максим. Он придержал правым плечом ручку сковороды, стал раскладывать ее содержимое по двум тарелкам. Ефим достал третью. Максим разложил на три.

Ефим с интересом наблюдал за Максимом, не отбирая приборы, не предлагая помощь, просто откровенно глазея. Одну из тарелок он унес отцу. Наконец сели за стол.

— Когда вы там сдаете, что родились автонизмами? — Ефим сел напротив, смотрел с интересом. Максим рассказал:

— В девятом классе… Ты что, методичку по нам тоже не читал? У кого много железа, того на платформу, на пробы…

— Ты обрадовался, когда узнал про модель?

— Мне было без разницы. Но все говорили — повезло.

— Тоже считаю, что повезло. Пройдет еще пара десятков лет, и люди начнут мутировать не в машины, а в компьютеры. А так — «Макларен»!

Увидев, что Максим с аппетитом ест, Ефим зааплодировал:

— Вкусно? Ну, поешь на шару.

Потом ели молча и быстро. Ефим косился на руку Максима, лежащую на столе.

— Я даже как-то привык, — кивнул он на нее в конце ужина, поднявшись с пустой тарелкой.

Спать Ефим предложил Максиму в дальней большой комнате. Выстуженная, пахнущая пылью, осенью и унылостью спального района, комната не была уютной.

По одной из стен шла ломаная линия — горчичный строительный скотч что-то прикрывал, изображая молнию.

— У нас тут трещина, — Ефим отклеил скотч. — Сюда можно просунуть лезвие ножа, линейку вон. Раньше через нее с соседями можно было поговорить, теперь они доску привинтили.

В стене напротив тоже была щель сантиметров пятнадцать в длину, из нее торчали поролон и какая-то ветошь. Ефим сказал, что на зиму затыкает дыру, чтобы не сквозило.

— Дом аварийный. Однажды кирпич пролетел прямо над головой у эксперта по строительству, телевизионщики это засняли. Даже сюжет вышел, но дальше нашим домом никто не заинтересовался. Все у них там шито-крыто.

Ефим кинул на диван стопку линялого белья и вышел. Максим не стал стелить, набросил наволочку на подушку, лег в футболке и джинсах. Давила усталость, но заснуть не удавалось. Где-то за стенами гудели разнополые голоса и стучала музыка, в соседней комнате топал и ругался с отцом Ефим. Тишина никак не наступала. Максим крутился, задремывал, но так и не уснул глубоко.

Когда рассвело, он поднялся и посмотрел в окно. Утро пришло серое, ветреное. Под окнами были разбиты грядки. На темной земле колыхалась жухлая травяная рябь.

По фотографиям, развешанным на стене, ходили серые тени. Максим рассмотрел на некоторых молодого подтянутого Ефима в гоночном комбинезоне, со шлемом под мышкой, удивленно хмыкнул.

Ефим вышел на кухню такой же мятый и сонный, словно Максим смотрелся в зеркало, достал мягкую пачку майонеза и заварил два «бича».

— Ты звонил своим вчера? Не потеряли? — спросил Ефим между делом.

— Нет, — ответил Максим сразу на все.

Молча пили кофе. Ефим втыкал в телефон. Максим думал о том, что забывчивость Ефима неудивительна: пара таких ночей — и можно стать овощем.

Ефим вдруг посмотрел на Максима:

— Только сейчас понял, что такой фокус не для тебя, — он поднял одновременно перед глазами и кружку, и телефон, — а казалось бы, ерунда.

Молча дошли до остановки и погрузились на заднюю площадку трамвая.

Девочка-первоклашка предложила уступить Максиму место, но тот, смутившись, отказался.

— А ты… ну, отдыхаешь, пока в отключке? — спросил его, зевая, Ефим.

— Нет. Это выматывает.

— Не везет.

Трамвай полз среди серых панелек, словно ледокол между бетонных льдин. Над бесконечными балконами кружили голуби. Можно было сказать, что дома обступают, а можно — что обнимают. Максиму больше нравилось думать второе.

В участке сразу спустились в гараж.

Кнопка. Дуга. Темнота.

* * *

Секунды четыре забытья и буквально сразу — гомон прохожих, серо-голубое небо, свет фонаря. Максим узнал улицу рядом с участком. Ефим подал ему горячую сухую руку.

— Все, работа кончитос. Прости, не довез до платформы, не хочу заходить.

Ефим был каким-то веселым, пританцовывал одной ногой. Максим поднялся, сделал шаг и вдруг задержал дыхание. В животе вздрогнула и разлилась резкая боль. Дыхание и движение усиливали ее.

— Курить мы будем, но пить не бросим! — похлопал Ефим по пустым карманам. — А где мои сигареты?

Максим сразу понял где.

— Во мне, — прошептал он.

До Ефима долго не доходило. Он переспрашивал, дергал Максима за руку, тот стонал, кратко хватал воздух и указывал на живот.

— Скорую, — просил шепотом. Но вопреки просьбам Ефим выбежал на дорогу и стал ловить попутку.

— Скорую, скорую… — просил Максим.

— Не надо нам скорую, — подбежал к нему Ефим. У обочины остановилась белая легковушка, Ефим подхватил Максима на руки, свернув пополам, тот закричал от боли. Заднее сиденье, прокуренный салон, спор мужских голосов. Все смешалось: мелькало блестящее от пота лицо Ефима, фонари в окне, силуэт за рулем постоянно оборачивался к заднему сиденью.

— Не надо нам скорую, — уговаривал Ефим над ухом, — меня ж уволят, ты чего, не надо скорую, сейчас все решим, у меня такие ребята есть…

Машину трясло, боль разрезала. Максиму казалось, что он чувствует, как уголки картонной пачки «Винстона» колются изнутри, как скрипит полиэтилен упаковки, как рассыпаются сигареты, плывут по венам, во рту появляется сладко-горький вкус табака…

Резкое торможение. Хлопок закрытой автомобильной двери. Максим снова на руках у Ефима. Вокруг — бетонные конструкции, бесконечные грузовые контейнеры и бесконечные фонари. Ефим бежал, и каждый его тяжелый шаг отзывался у Максима болью внутри.

Бег прекратился, света стало больше. Вокруг собрались мужчины в робах с грязными лицами, смотрели на Максима сверху вниз, как на новорожденного. Живот горел, и в какой-то момент жар поглотил все.

* * *

Первой из темноты появилась большая лампа-колпак. Максим повернул голову: он лежал на столе в большом ангаре. Было чисто, пахло машинным маслом и чем-то сладким, вроде дезодоранта для салонов авто. Футболки на теле не было, на животе белели бинты.

— Все передолбалось в доме Облонских, — подошел Ефим. — Ты жив?

— Конечно, жив. Пачка вот тут была, ничего толком не задела… Хорошо, что она не распределилась куда-нибудь в сердце или легкие, но лучше бы, конечно, в ногу…

Его голос дрожал и брал иногда высокие ноты.

— Отвези меня домой, — попросил Максим.

В такси Ефим не затыкался:

— Эти мастера, они глухие. Вернее, слабослышащие, но говорящие. По вибрациям они, что ли, ремонтируют, как Бетховен музыку писал… «Слушают» машину. Кладут руку на панель и ловят ритмы… Как китайские врачи по пульсу… Рядом там прессуют металл, звук долбит в самую маковку. Я пару часов шлялся…

Максим молчал. Он полулежал на заднем сиденье, привалившись к стеклу. Смотрел в одну точку, пытаясь игнорировать боль, крутил между влажных пальцев тесьму на чехле сиденья, поправлял сползающую с плеч олимпийку.

— Они говорят, с таким мотором, как у тебя, только и гонять! Слышь, — наклонился к нему Ефим, — ну ты же природой создан для гонок!

Максим остановил такси посреди панельных девятиэтажек. Ефим подхватил его и помог идти.

Лифт полз медленно, скрипел. В квартире было темно. Зажженная лампочка высветила примерно двадцать квадратов с щепоткой мебели — кухня да комната. В советском серванте стояло несколько фотографий с черной лентой на уголке.

Ефим усадил Максима на диван.

— Я все рассчитал, — продолжил он. — Вот поправишься через пару недель, там как раз будет заезд…

— Ты пьяный? — оттолкнул его Максим.

— Каждый мент должен иметь свой мечт! Я всю жизнь гонками брежу!

— Пошел ты! Надо психом быть, чтобы доверить тебе жизнь!

— Не спорткарный у тебя характер, Мак!

— Я гранд-турер, а не гоночная. М-м-м… — Максим схватился за перебинтованный живот, затем медленно скинул обувь и постарался лечь. — Найди себе другую тачку и гоняй сколько влезет…

Ефим обтирал обильно потеющий лоб:

— Где ж я тебе тачку найду? Вот скоро поправишься, и…

— Пошел ты! Никаких гонок, ясно?

— Ну ты чего! Знаешь, какие это бабки? — Ефим оглядел комнату. — Тебе же нужны деньги. Всем нужны деньги. Купишь себе протез крутой! Хату побольше в ипотеку возьмешь. И я возьму… Ты же видел, где я живу, Мак!

— За одну гонку? На ипотеку? Долбанулся?

— Ну не за одну, за пару.

— Пошел ты! Уходи! Уходи!!!

Максим кинул мелкую подушку в Ефима. Тот выставил вперед ладони и под стоны Максима попятился. Добавил в дверях:

— Только врача не вызывай, ладно?

* * *

Максим появился в кабинете Ефима через месяц. С серым лицом, еще слабый и высохший, но теперь у него была короткая стрижка, новая футболка с надписью «Будни таракана» и джинсовая куртка вместо олимпийки.

Ефим встретил Максима осторожным молчанием, пригласил жестом сесть:

— Участвуем в гонках на выходных.