Уездный детектив. Незваный гость Коростышевская Татьяна

— Именно. И считаю, что женщины в современном мире вольны выбирать себе род занятий по своему желанию и возможностям. Женщина чиновник, врач, репортер, банковский клерк, сыскарь — все пути открыты.

Я одарила хихикающего собеседника грозным взглядом.

— Что вас так развеселило?

— Сыскарь? — покачал головой мизогинист. — Даже в прогрессивной Британской империи на полицейскую службу слабый пол привлекается лишь в виде исключения, «матронами» для работы с детьми и такими же дамами.

— А в империи Берендийской, — сообщила я гордо, — высочайшим императорским указом дозволено нам трудиться на благо отечества.

Спич мой длился минуты три, от воодушевления я не заметила, когда последние шпильки выскользнули из прически, и копна волос упала на плечи. Из карих глаз собеседника исчез скепсис, они зажглись определенным мужским интересом. Я запнулась и покраснела.

— В какой газете служите? — спросил Волков быстро.

— «Чижик-пыжик», — назвала я желтый столичный листок, не опасаясь разоблачения. — Магические практики обозреваю, участвую в составлении подробного путеводителя по загадочным местам.

— Вы чародейка? Хотя понятно, что нет.

— Отчего же вы так думаете? — обиделась я.

— Чародейка вряд ли запустила бы свою болезнь до столь чудовищного состояния. — Он кивнул на мою ногу-колоду. — К вашему счастью, Евангелина Романовна, я хоть тоже не чародей, но знаю, к кому с проблемой обратиться.

Рука Волкова скользнула под столешницу и, видимо, нажала какую-то кнопку, потому что дверь кабинета немедленно приоткрылась, явив щекастое лицо давешнего коллежского регистратора и его обширную лысину.

— Магичку доставили? — спросил начальник.

— Так точно, в приемной дожидается.

— Зови. И будьте любезны, Давидов, чаю нам здесь организуйте.

Регистратор исчез, его бормотание за дверью сменилось сочным контральто:

— Ну наконец!

Дверь распахнулась настежь, высоченная дама шагнула через порог, чуть не коснувшись золотым тюрбаном притолоки.

— Знаю, все знаю! — Ее неожиданно светлые на смуглом лице глаза обежали комнату, примечая обстановку. — Скопление зловещих эманаций, сглаз, порча, венец безбрачия.

Волков привстал и поклонился.

— Мадам Фараония, благодарю, что откликнулись на просьбу. Будьте любезны присесть.

Она рухнула в кресло для посетителей, полы собольей шубы укрыли спинку, отчего с моего места казалось, что восседает перед чиновником горбунья.

— Не трудитесь представляться, юноша, в вас тайн для меня нет, ибо внутренним взором постигаю я такие глубины…

— Вы ведь в имперских чародейских списках значитесь? — перебил Григорий Ильич. — Правда не под творческим псевдонимом, а…

Он повесил многозначительную паузу, Фараония вздохнула и сказала уже без аффектации:

— Состою, только не афиширую, от сил тех толку немного, только помехи в коммерции. Дальше что?

— Не откажетесь проконсультировать нас именно в чародейской своей ипостаси?

Что-то такое в этом Волкове было, не чародейское, нет, что-то исконное, мужское, отчего немолодая уже Фараония девически покраснела.

— Вам не откажу.

Ящик стола скрипнул; Григорий Ильич опустил в него руку, пошарил, извлек обрезок веревки, спрятал, сызнова пошарил и выложил на зеленое сукно ленту не определенного мною навскидку материала в лилово-зелено-бурых разводах.

Провидица посмотрела, ее жирно подведенные губы сложились в брезгливую гримасу.

— Навский артефакт подчинения, сейчас неактивный. Где нашли?

— С этой вот барышни снял.

Серебристые глаза мадам взглянули на меня мельком.

— И каким же образом, господин пристав? В дудку дудели? Арканы плели? Хотя погодите, — она вытянула складчатую черепашью шею, — вы его разорвали чем-то мощным.

Волков кивнул на стенной шкаф, к дверце которого была прислонена трость. Фараония проследила за его взглядом, кивнула.

— Достойная работа. Что ж, артефакт вы уничтожили, починке он не подлежит, а жаль, стоит он немало. Простите, чисто гипотетически, если предположить, что существует некий тайный рынок навских диковинок, цена достигла бы двух тысяч серебром.

— А действовал как? — спросила я, черный рынок меня не интересовал.

Собеседники повернулись ко мне с таким видом, будто стена заговорила. Пришлось уточнить:

— Когда в силе был.

Мадам сложила губы трубочкой и издала мелодичный долгий свист. Лента на столе ожила, свилась кольцом, стала похожа на безголовую, но весьма опасную притом змею, и опала, только свист прекратился.

— В комплекте дудочка должна идти для управления, — пояснила Фараония. — Не простая, навья, без нее артефакт с жертвы не снять. Жертва же волю теряет, дудочнику подчиняется, что он скажет, то и исполнит.

— А чтоб набросить? Это только дудочник может?

Мадам посмотрела на Волкова, тот кивнул, чтоб отвечала.

— Кто угодно, любопытная вы барышня. Набросить мог кто угодно, но вот слушаться вы стали бы именно владельца дудки.

Подумав немного, я решила:

— Носильщик меня змеей наградил, точно он. Инструмент же прятался у извозчика, подельники они, обоих брать надо.

— Как прикажете, госпожа суфражистка, — улыбнулся Григорий Ильич. — Браво! Без вас ни за что бы не разобрались. Мадам Фараония, голубушка, после того как мы здесь с пострадавшей барышней закончим, не в службу а в дружбу, повторите все это под запись моему секретарю, он протокол составит.

Что значит закончим? Я даже поежилась от тревожного предвкушения. Чародейка же, разомлевшая от «голубушки», наконец посмотрела на меня с интересом.

— Евангелина Романовна, — ворковал Волков, — валеночек ваш мы сейчас снимем да посмотрим с драгоценной нашей помощницей, чем вам ножку покалечило, моей палицей или остаточным фоном поганой навской волшбы.

Тут в кабинет явился регистратор Давилов с подносом, и, пока он расставлял на столе стаканы в канительных подстаканниках, начальник его достал откуда-то нож и пошел на меня. Я взвизгнула и вжалась в диван, Давилов дрогнул, стаканы звякнули. Фараония басовито расхохоталась:

— Не бойся, рыжая, если ногу отнимать придется, я тебя в сон колдану, чтоб не мучилась. Кличут-то тебя как, Евангелина? Евой? Нет, погоди, сейчас.

— Гелей, — глумился вооруженный мизогин. — Молодец, говорят, Гелюшка, что спокойно осмотреть себя позволяешь.

От частичного цитирования моих ночных бредней бросило в жар. Волчара ты позорный, Григорий Ильич. Как можно?

Запах по помещению разносился престранный, будто жженым сахаром потянуло. Я заметила, как паучьими лапками шевелятся длинные пальцы Фараонии, чардейка плела арканы.

— Осади, — вдруг прикрикнула она, — как тебя, Грегор? Не трожь! Ты, жирный Евсей — да, ты! — вон ступай, у порога сторожи, чтоб не мешали. Да к чарке от сегодняшнего дня прикладываться не смей, печенка у тебя скоро наружу полезет, не бросишь пить, до травеня не доживешь, сиротами Пашку, Машку, Глашку и Наташку оставишь. Наташка, к слову, не от тебя.

Давилов хлопнул дверью и, судя по звуку снаружи, в аффекте к ней привалился. Волков стоял надо мною, послушно замерев.

Грегор? Не берендиец он, что ли?

Чародейка поднялась, оставив на стуле соболью шубу, шагнула к столу и не торопясь, один за другим выпила три стакана чайного кипятка.

— Такое дело, — проговорила задумчиво, выпуская из ушей струйки белого пара, — навья волшба с чардейством может такие брожульки устроить, что никому мало не покажется. Поэтому действовать будем осторожно. Геля, снять валенок можешь?

Подергав и так и эдак, я со вздохом ответила:

— Никак не получается. Только я ведь там все осмотрела перед ночевкой и наутро, до того как валенки натянуть, ушиб был изрядный, синяк.

— Кровь?

— Не было крови.

— Или ты не заметила, и царапинки малой довольно. Бери-ка у нашего стража порядка нож да сама режь.

— Ногу?

— Голенище.

— А почему этого не могу сделать я? — вклинился Волков.

— По кочану! Руки лишними стали?

— И мне мои не лишние, — напомнила я, отобрав все-таки нож.

— Никому не лишние, — кивнула чародейка, — только нога тоже твоя, поэтому именно твой главный интерес.

Лезвие легко рассекло войлок, голень поперла из разреза, как тесто из квашни. Я дернула ногой, сбросила на пол покалеченную обувку.

— Чулок! — командовала Фараония. — Да не снимай! его, подвязками кавалеру не свети, по колену режь.

Я послушалась, только зажмурилась, когда, скрючившись, стягивала с ноги обрывок. Было страшно и стыдно, в равных примерно пропорциях. Стянула и замерла, откинувшись на диванчик. Повисшую в кабинете тишину нарушило глубокое контральто мадам. Умеет тетка ругаться, чего уж. Будь я не сыскарь, а, предположим, просто барышня, непременно бы чувств лишилась. Волков молчал. Может, лишился как раз он?

Я открыла один глаз. Чародейка как раз хлопала начальника по плечу.

— Ты понял, да? Понял, как эти… — тут опять стояла заковыристая конструкция, указывающая на крайнюю степень нехорошести «этих» — …свои артефакты производят?

— Можно поподробнее? — Я осмотрела себя; нога-колода бугрилась лилово-зелено-бурым, нехорошо бугрилась, подвижно, будто под кожей копошились черви или гнездо змей. — В теле человеческом производят?

— Выращивают, — пропело контральто. — Ах, рыжая, не будь здесь твоего кавалера, я б уговорила тебя ногу свою мне подарить да приладила тебе новую взамен.

— Деревянную? Как у морского пирата?

— Да хоть золотую.

— Давайте так, тетенька: вы мне золотую ногу отдельно, можно даже без обертки, и даже в виде слитков, а эту вот чертобесию себе под кожу заберете до полного вылупления.

Торг безжалостно прервали в самом начале:

— Мадам Фараония, каков ваш вердикт?

Чародейка фыркнула.

— Дело понятное: ты по артефакту посошком своим саданул со всей дури, голову змее снес, только клочки по закоулочкам.

— И один из этих клочков решил самовозродиться в теле Евангелины Романовны? Но это немыслимо!

— Было бы немыслимо, — мадам кивнула на шкап, — если бы твои арканы мудреные с навьим колдовством не перемешались.

— Так и думала, Григорий Ильич, — сказала я деловито, — что вы в моем положении виноваты.

— Если бы не я, Евангелина Романовна, вы бы сегодня уже в приказной мертвецкой почивали вечным сном. Вас ведь ограбить хотели и убить.

— Если бы да кабы! Предупредить не подумали? Вам следовало немедленно мне ситуацию объяснить, да не сходя с места произвести арест обоих преступников. Вы же предпочли представление устроить, драться со мной полезли, — разгорячившись, отчитывала я Волкова, будто подчиненного. — А что теперь? Где злодеи? Ищи ветра в поле!

— Будьте любезны, барышня Попович, свой командирский тон оставить, — холодно проговорил чиновник, — и впредь со мною его себе не позволять. Я именно что собирался произвести немедленный арест, для которого требовалось это уединенное место покинуть. Если бы вы не набросились на меня злобной фурией, а покорно место свое в санях уступили, извозчик был бы схвачен сразу за поворотом.

Фараония, уяснившая из разговора причину спора, возразила:

— Рыжая за санями бы бросилась, на ней ведь змей был.

Волков тряхнул кудрями.

— Нет, драгоценная мадам, артефакт был бы мною уже снят! Я поймал его, как рыбку на крючок, и притравливал помаленьку и вытащил бы. Но барышня полезла в драку, пришлось торопиться, от спешки удар пришелся по щиколотке.

Чародейка посмотрела на меня уважительно.

— Стало быть, в драке рыжая победила?

Волков широко улыбнулся с видом мужчины-покровителя: мол, пусть слабая женщина воображает себе всякое, мы-то с вами прекрасно знаем, кто сильнее и лучше дерется.

— Я решил не суетиться, первый день в городе, обстановка не ясна, девица уже свободна. Отложил все на утро. — Он сызнова тряхнул головой. — Но вернемся к делам нынешним.

— Ногу отнимать не дам! — предупредила я. — То есть дам, но в самом патовом случае.

— Вы еще и шахматистка?

Ох каким взглядом я его наградила! Сталь в нем можно было плавить, а в ответном — закалять, так он был льдисто-холоден.

— Век бы на вас, молодежь, любовалась, — пропела чародейка умильно. — Экая эфиопская страсть, даже в фильмотеатре такую не покажут. Жаль, времени нет, клиентки меня дожидаются. Посему приступим. Гелька, не ори, ногу пилить не придется. Хотя ладно, ори, больно будет наверняка.

— Что значит наверняка? — осведомилась я осторожно.

— Значит, скорее всего. Мы же про навьи свиристелки вообще мало что знаем. — Она сказала не «свиристелки», но не суть. — Терпи, ори, но с места сходить не смей. Пусть наш Грегори-воин посох свой волшебный на изготовку возьмет, и только свиристелка тело девичье покинет, молотит по этой чертобесии со всей мочи. А я выманить ее попробую.

Григорий Ильич шагнул к шкапу, подхватил тросточку, она крутнулась в его ладони восьмеркой.

— Готов.

— Терпи, рыжая, — сказала Фараония и высоко, протяжно засвистела.

Запах жженого сахара забил мне нос. Я подумала, что сильна тетка в чардействах… и думать перестала, закусила губы до крови. Пальцы рук и ног судорожно скрючило, затылок молотило о подголовник, спина изогнулась дугою. Не было места, не было времени, была лишь боль. Наверняка я кричала, но звуков тоже не осталось. Сквозь туманную пелену я видела, как Волков бьет своей тростью что-то на ковре, как Фараония подносит ему чайный стакан, пальцы ее свободной руки паучьи шевелятся, канительный подстаканник летит в сторону, а в прозрачный сосуд падает пук какой-то бурой шерсти. Чародейка проводит ладонью, стекло изгибается, плавится, скручивается навроде мешочной горловины.

Любопытный какой способ. Нет, что стекло против чардейства используют, я знала прекрасно, тут понятно все, свиристелка силушки из волковской трости натянула, ее запечатать требовалось, только вот я раньше не догадывалась, что над самим стеклом колдовать возможно. Коллегам дома расскажу — не поверят.

— Евангелина Романовна, — спросил Волков, держа на ладони нечто, напоминающее очертаниями неудавшийся вареник, — как вы себя чувствуете?

Я поняла, что слух вернулся, и честно ответила:

— Перфектно.

Фараония тяжело опустилась на стул прямо поверх своей шубы.

— Ваше высокоблагородие, господин Волков, Евангелина Романовна, примите мои глубочайшие извинения за все непотребства, что вам пришлось от меня нынче выслушать.

— Мадам, не стоит извинений. Ваша помощь нашему управлению столь бесценна… — Григорий Ильич отставил трость, приложился к ручке дамы.

— Моя чародейская сила, — пояснила та благожелательно кудрявой макушке чиновника, — дает забавные побочные эффекты.

— Благодарю, — сказала я с дивана и пошевелила ногой.

Была она теперь обычной, голой ниже колена, но нисколько не распухшей, без следов порезов и синяков. Я любовалась ею все время, пока Григорий Ильич ворковал с чародейкой, подавал шубу, провожал к двери, даже подумывала снять другой чулок, чтоб сравнить обе конечности.

— Не двигайтесь, — велел Волков, поворачивая ключ в замке, да так властно, что я выпустила плед, коим обнаженку свою прикрыть пыталась. — Один раз, Евангелина Романовна, ошибку мы уже допустили, повторять ее не будем.

— Ошибку?

— Я должен убедиться, что ваше тело лишилось всех мельчайших частиц артефакта.

Мимоходом я отметила, что со мною наедине Григорий Иванович своих мужских эманаций не использует, даже ощутила по этому поводу некое бабье разочарование, мелкое и неуместное. Его же желание удостовериться, напротив, было разумным. Я бы и сама справилась, не останься мои очки в кармане шубы. Кстати, вещички надо бы вернуть.

Чиновник взял свою тросточку, провернул набалдашник, тот механически щелкнул и в потолок ударил луч яркого голубоватого света.

— Сейчас, барышня Попович, все тайное станет явным. — Луч опустился к столу, «вареник» окружала плотная арканная вязь.

— Удобная какая у вас палица. — Зависти скрыть не удалось. — И в пир, и в мир, и в добрые люди. Великий чародей создал?

— Да уж не мелкий. — Волков шагнул к диванчику, направил сноп света мне к ногам.

— Тутошний? — Ноги рунами не отозвались, я повертела ими в разные стороны. Чисто. — Или из ваших мест?

— Каких таких мест? — Луч скользнул вверх по бедрам.

— Мадам Фараония назвала вас Грегор, из чего я предположила, что вы, ваше высокоблагородие, иностранец.

— Экая вы, Евангелина Романовна, умница-разумница. На поясе у вас что припрятано? — Луч качнулся от живота к груди. — И здесь, под платьем.

Хихикнув по-дурацки, я предложила:

— Баш на баш! Вы мне ответите, а я покажу.

Прозвучало двусмысленно, я смутилась, когда это поняла. Ноздри Волкова раздувались, глаза горели, бело-синее пятно обводило мои изобильные формы, будто лаская. Спокойно, Геля, соображай, как нелепость положения сгладить.

Медленно подняв руку, я потянула из-за ворота цепочку.

— Это что? — удивленно спросил Григорий Ильич. — Буква ять?

— Алфавит наш успели освоить? — продолжала я ломать комедию. — Браво! Это, ваше высокоблагородие, амулет на грамотность, для репортера вещь крайне необходимая.

Уличить меня в обмане он не мог, столичные мои коллеги-чародеи постарались скрыть силу оберега от посторонних. Теперь надо было перевести разговор, потому что в поясном моем кармашке лежало письмо покойного пристава, которое я из казенной квартиры изъяла, и его демонстрировать я пока не хотела.

— Ваша очередь, Григорий Ильич. И свет свой можете погасить. Осмотр ведь мы, кажется, закончили? — Набалдашник провернулся, я села, поставила босые ноги на ковер, набросила на них плед, предложила: — Начинайте. Откуда вы к нам прибыли, месье Грегор?

Волков устроился в кресле для посетителей.

— Только не месье, а если угодно, мистер. И служил я в том числе констеблем при управлении криминальной полиции британской столицы. Еще есть вопросы?

О, их были несметные тысячи. У меня от любопытства даже кончик носа зачесался. Заграничных коллег я раньше не встречала. Только вот задавать эти вопросы не стоило. Зорин вечно корил меня болтливостью, в допросе ведь что главное — заинтересованность показать, чтоб собеседнику приятно стало, чтоб язык именно у него развязался. Поэтому я ахнула тихонечко и округлила глаза.

— Я берениец, — сообщил Волков торжественно, — исконный, урожденный. Поэтому при первой же возможности вернулся на родину.

Неплохие у него возможности, не постовым у рынка вернулся, а сразу в коллежские асессоры.

В кабинет постучали, ручка дернулась.

— Засим, Евангелина Романовна, — чиновник пошел к двери, — вынужден наше интервью закончить.

— Аглицкие чародеи над вашей тростью колдовали? — быстро спросила я.

Волков кивнул, ключ провернулся, створка распахнулась, на пороге стоял регистратор Давилов с моей шубой и огромными валенками.

— Не смею вас более задерживать, барышня Попович. — Григорий Ильич пропустил ко мне подчиненного. — Отправляйтесь домой, Евсей Харитонович вас на приказном извозчике проводит, а назавтра будьте любезны сызнова сюда явиться, опознаете своих обидчиков.

— Они уже арестованы? — Обувшись, я приняла от Давилова шубу.

— Разумеется. — Волков поклонился. — Всего доброго.

Он явно потерял ко мне всякий интерес, и можно было бы обидеться, но я вдруг с такой ясностью вспомнила, что со вчерашнего вечера не посещала мест уединения, а уже почти полдень, и торопливо попрощалась.

Лошадка в приказе была худая, возница неловкий, до Архиерейской мы добирались почти полчаса. Все это время Давилов пытался разузнать, за какой надобностью я квартиру Григория Ильича накануне посещала. Так как отвечать я не желала, а желаний произнесть, как приличная девица, не могла, терпела, этот чиновный рогоносец решил:

— Влюбились, стало быть, барышня в наше начальство. Пронзила вас трость его высокоблагородия на манер стрелы купидоновой.

Ответила я стоном, чем его домыслы укрепила. У домика Губешкиной я молниеносно спрыгнула с саней.

— Благодарю, прощайте.

И за калиткой уже расслышала, как Давилов сказал вознице:

— Чувствами томиться побежала, по Григорию Ильичу, орлу нашему, страдать.

Бежала я, теряя валенки на заметенной снегом тропинке, отнюдь не в дом, а вокруг, в конец черного двора к забору, к которому тулилась деревянная будка с вырезанным в двери сердечком.

Какая все-таки дикость, в наш просвещенный век в нашей богоспасаемой отчизне большинство домохозяйств остаются оборудованы такими вот уличными клозетами. Будь я не сыскарь, а, положим, политическая дама, все силы бы на исправление этих анахронизмов употребила. Сортир в каждый дом! Во имя гигиены и для предупреждения обморожения нежных мест! Похоже на политический лозунг? Еще бы.

Довольно скоро меня попустило, я подумала, что лозунги подобные ни одна газета, даже присвоенный мною «Чижик-пыжик», напечатать не рискнет, и думать про политику перестала. У меня и без того было о чем поразмыслить. В кармашке лежала добыча, ее следовало осмотреть, еще требовалось привести себя в порядок и отправиться в город, извиниться перед Ливончиком, что давеча в гости не успела, и попытаться разыскать следы Мишки Ржавого с похищенными деньгами. Дел невпроворот. И поесть еще не мешает.

Служанка Губешкиной хозяйственностью не отличалась, к черной двери через двор по снегу вела узкая расчищенная дорожка. Я посмотрела вперед. Странно, с ночи снега не было, а следов человеческих не наблюдается. Спят они обе, что ли? Сугроб у дровяного сарая был разворошен, дверь приоткрыта.

Я дернула ее на себя, заглянула в темноту.

— Геля, — раздалось оттуда. — Геля!

Мишка бросился мне на шею.

— Отпустили тебя полканы?

— Думала, ты с деньгами сбежал, — призналась я. — Искать еще хотела.

— Не такой я человек, Михаил Степанов, — всхлипнул пацан, — не лиходей и не предатель бессовестный. Испужался я знатно, саквояж подхватил — и деру. После вспомнил, что ты про Архиерейскую улицу говорила, ну и залез в камору, чтоб переждать. Рассудил так, если репортерку рыжую не выпустят, деньги припрячу и сам в приказ пойду, скажу, вы мне Гелю, я вам сто тысяч ассигнациями.

— Сколько?

— Девяносто девять тысяч восемьсот рублев, — уточнил Мишка. — Ночью приморозило знатно, я, чтоб не сморило до смерти, бумажки считал.

Я посмотрела на его синюшные губы.

— Пошли в дом, регистратор ты карманный, отогреемся.

Пацан юркнул в темноту, вернулся с саквояжем.

— Ключ у тебя есть? Потому что в доме пусто, гадалка с девкой своей как в четвертом часу уехали, так не возвращались.

— В четвертом? — Я поискала в волосах хоть одну шпильку, нашла и завозилась с замком.

— Когда сани подъехали, да в ставни тихонько постучали, хозяйка ругаться стала: «Четвертый час! Что так долго? Дунька-дура, поспешай, кулема!»

— А дальше? — Замок щелкнул, я открыла дверь. — Заходи.

— Дальше она не кричала, вполголоса беседовала, так что расслышать ничего не удалось. Только вышли они быстро. На пороге когда дверь запирали, старуха сказала: «Легкие деньги, значит, завсегда слезами отливаются. Ох, Дуняша, дорого те двести рубликов станут, расклада на смерть в храме не отмолить». — Он присвистнул, увидев чучело нетопыря. — Экая чудовища!

Зару, нашу провидицу, стало быть, клиенты щедрые призвали, а она помощницу прихватила. Перфектно. Не придется ничего объяснять.

— Давай сперва поедим, на кухню ступай.

Я пристроила под кроватью в гостевой горенке саквояж, надела на голые ноги плетеные носки и присоединилась к Мишке. В подоконном погребке нашли мы шмат буженины и горшок квашеных огурчиков, под полотенцем на столе — хлебушек, а чай мой подельник сообразил сам, ловко управляясь с самоваром. Огонь в печи был, дрова за ночь прогорели, я добавила парочку поленьев.

Неосторожно, однако, покидать дом не затушив огня. Спешила Захария Митрофановна либо быстро возвратиться ожидала.

Отогревшийся пацан стал меня расспрашивать о ночи, проведенной в застенке. Я не таилась, поведала историю о навьем артефакте и о том, как мадам Фараония из меня клок шерсти изгоняла. Он ахал, охал, попросил показать ногу, что я немедленно исполнила.

— Помыться мне надо, — решила я. — Как думаешь, в чем здесь воду греть принято?

— В баню для этого ходят, — сказал пацан, — чай, не Мокошь-град. Хочешь, котелок вон тот на печь поставим? С полведра туда поместится.

Я захотела.

— И таз мне какой-нибудь понадобится.

Он ушел шерудить в кладовой, оттуда сообщил:

— Антип твой, промежду прочим, раньше на тракте разбоем промышлял, в Крыжовень прибился, когда железку до нас дотянули.

— Логично, — хмыкнула я, убирая со стола, — честной народ предпочел поездами доезжать, разбойники без работы остались.

— Крам он барыгам фартовым сдавал. — Мишка поставил передо мной деревянную кадушку с мыльным потеком на боку. — Ты ему, видно, легкой добычей представилась — девица, да еще без сопровождения. Подельник с ним работал, не помню, как звать, бородатый такой мужик. Ноздря! Точно Ноздря. Сказывали, каторжанин он бывший.

Я вспомнила бугристый нос носильщика.

— Это точно брехня, не клеймят в Берендии каторжан и ноздрей не рвут, лет пятьдесят уже точно, так что балаболы тебе сказывали.

— За что купил, за то продаю.

Мы подождали, пока вода в котелке согреется. Мишка сходил к колодцу, притащил два полных ведра, я в спальню заглянула, чтоб несессер с принадлежностями и чистую одежду прихватить.

— Что делать теперь будем, а, Геля?

— Ты будешь в другой комнате ждать, Михаил, пока я омовение совершать буду, а после отправишься со мною в приют, где расскажем мы директрисе о сверхубедительных причинах твоего отсутствия.

Он не хотел. То есть в гостиную ушел послушно, но против возвращения в приют возражал. Ему грозила порка и карцер. Я слушала страшные истории о подобных случаях, о замученных детях, о пытках и голоде.

— Давай, рыжая, сегодня попрощаемся. Ты как знаешь, а я засветло через заставу уйду с крестьянским обозом.

— Погоди в бега пускаться. — Я вышла, поправляя пояс чистого платья. — Поживи со мной, пока я задание исполню, а там решим, что дальше делать.