Уездный детектив. Незваный гость Коростышевская Татьяна

— Займитесь, Евсей Харитонович, времени вам дам до вечера, справитесь — угрозы не исполню.

Переход от кнута к прянику воспринят был регистратором с радостью.

— Как прикажете! — Он собрался уже бежать прочь, но был остановлен:

— Давилов, отчего в квартире покойного пристава обыска не было?

— Указаний не поступало, — ответил чиновник и юркнул за дверь.

Григорий Ильич обошел стол, раскрыл дверцы архивного шкапчика, достал личное дело Блохина.

Указаний? А от кого они должны были поступить? Старшим в приказе номинально оставался Евсей Харитонович, как по классу, так и по должности, он решать должен был. Но коллежский регистратор предпочел и кабинет покойного начальства, и квартирку оного попросту запереть. Странно, очень странно.

Со второго этажа донесся грохот, там приступили к уборке.

«Что ж, Степан Фомич, настало время познакомиться поближе. Ваша смерть нелепая вполне может для меня тем самым делом оказаться, первой ступенькой в берендийской карьере. А то, что не по свежим следам идти придется, даже лучше: пыль улеглась, глаза не будет застить».

Волков положил папку на стол, придвинул поближе тросточку, достал из ящика обрезок веревки, осмотрел получившуюся композицию. Один предмет был в ней лишним — стеклянный сосуд с навскими волокнами. Артефакты, навьи ли, чародейские, Григорий Ильич ценил, впрочем, как и его покровитель. «Из змейки мог бы прекрасный презент получиться. Жаль. Хотя постойте…»

Улыбка Григория Ильича в этот момент была столь зловещей, что, увидь ее кто-нибудь посторонний, непременно бы испугался. Волков взял со стола стекляшку и опустил в карман, там стекло стукнулось о костяную дудочку, изъятую у арестованного на первом допросе.

«Будет, все будет, и презент приличный, и повод для перевода в Мокошь-град. Девицу немедленно в оборот взять надобно, репортерша она либо шпионка, держать поближе к себе придется».

Волков сел, повернул навершие трости, направил луч на разложенные перед ним предметы. Картон папки был тиснен чародейскими рунами, подтверждающими, что покойный пристав был магом. Григорий Ильич гадливо поморщился, чародеев он не жаловал. В туманной империи к службе в полиции их не допускали, хотя услугами пользовались.

«Девицу в оборот. Как? Да уж понятно. Придется любезничать, по обыкновению, куры строить. Посмотрим, насколько драгоценного Семушки за сотни верст от столицы ей хватит».

В мужской своей привлекательности Григорий Волков уверен был абсолютно. Женщины существа примитивные, страстям подверженные, глупым мечтаниям и глупой же гордыне. Ни одна еще от Грини не уходила. И Гелюшка не уйдет. Имя-то какое простецкое, как раз для рыжей идиотки. Он будет звать ее Ева, ну в те самые интимные моменты, о которых джентльмены никому рассказывать не должны, но хвастаются за сигарой в мужском клубе во всеуслышание.

Вообразив себе, как выглядит подобное заведение в уездном Крыжовене, мистер Волкав презрительно рассмеялся.

Соблазнить девицу, к себе привязать — влюбленные берендийские бабы преданны до безумия, в этом Григорий Ильич успел уже убедиться на личном опыте, — блестяще исполнить работу, в чем бы она ни заключалась, и отправиться в столицу. А там… Кстати, там милое общение можно продолжить, если Евангелина Романовна не врет и действительно в газетке служит.

Волков мысленно надел на рыжую кошечку бальное платье, приподнял волосы в высокую прическу, повертел из стороны в сторону. Хороша. Не стыдно будет с такой в свет выйти. Сколько ей лет, интересно? На вид не больше двадцати, но, наверное, только на вид. Столь юным созданиям путешествовать без сопровождения никак не возможно. Значит, двадцать пять? Не важно.

Григорий Ильич тряхнул головой, изгоняя из нее рыжеволосую Попович, направил луч трости на веревку. Так-так… Это уже любопытно. Типовой воздушный аркан, наложен уже на готовое изделие. Зачем? То есть зачем, понятно, чтоб наверх к петле самоубийцу поднять. Только пристав и без плетений рунных воспарить туда мог, разумеется, пока был жив.

Повернув навершие, Волков отложил трость, раскрыл личное дело, со вниманием его прочел. Казенные бездушные списки. Родился, крестился, на воинскую службу отправился, ординарцем при боевом чародее стал, награды, ранение, списание по ранению. Ни жены, ни детей. С фотокарточки в углу страницы смотрел бравый вояка с кудрявым пшеничным чубом и при усиках.

Григорий Ильич нажал кнопку, утопленную изнутри столешницы.

— Чего изволите, ваше высокоблагородие? — заглянул в кабинет младший чин, письмоводитель Старунов, оставшийся в приказе дежурить.

— Сходи, Иван, наверх, присмотри, как вещи покойного Степана Фомича разбирают, ежели что необычное заметишь, в сторону откладывай, после мне сюда принесешь.

— Будет исполнено.

— Кто в присутствии останется?

Парень смутился.

— Так вы только, вашество, прочие в казенку побежали.

Волков выдержал паузу.

— Тогда вот что, снаружи приказ запри, а постовому передай, чтоб посетители у крыльца обождали. Понял?

— Так точно!

— Исполняй.

— Так точно!

Старунов отдал честь и ускакал, грохоча сапогами по коридору. Григорий Ильич неторопливо привел в порядок письменный стол, личное дело вернул в шкапчик, веревку — в ящик, подхватил трость и вышел из кабинета.

Арестантская клеть в главном зале пустовала, задержанных уже успели допросить и рассортировать, кого отпустили с богом, кого перевели в подвал. Именно туда сейчас направлялся новый пристав.

Он спустился по каменным ступеням, отпер решетчатую дверь своим ключом, потолочный светильник среагировал на движение и немедленно зажегся. Камер было несколько, с дубовыми мощными дверями, окованными железом. Григорий Ильич отпер последнюю. За ней на узких нарах ждали своей участи арестованные Антип Рачков и подельник его по кличке Ноздря. Оба были изрядно избиты и смотрели на визитера, злобно скалясь. Волков без страха вошел, дубовая дверь за его спиной захлопнулась. Звуков она почти не пропускала, на совесть столяры с каменщиками устанавливали, ну разве что могло показаться, что там, в камере, кому-то на флейте либо на дудочке в голову пришло играть. Но это же полная нелепица, правда?

Через четверть часа Григорий Ильич вышел в коридор, под подошвой хрустнул какой-то осколок, и пристав дернул ногой, сбрасывая мусор. Лицо его было холодно-неподвижным, но на челе блестели капельки пота, а костяшки пальцев были слегка ободраны. Волков заметил это уже наверху, усмехнулся и слизнул кровавые капельки, став похожим на хищника.

Возвратившийся с задания Старунов застал начальство в его кабинете, погруженным в бумаги.

— Что там, Иван?

— Извольте, вашбродь, — письмоводитель положил на сукно револьвер, — а больше ничего необычного не нашли.

— Так-так… — Волков приподнял собольи брови. — Дамская игрушка?

— Среди кофейных зерен запрятана была. Необычно. Свое-то оружие Степан Фомич в сейфе хранил.

— А в день смерти?

— При нем находился, в кобуре на поясе.

— Кто осмотр тела проводил?

— Когда? — испугался Иван.

— После обнаружения. Да ты садись, в ногах правды нет.

Младший чин опустился в кресло для посетителей, сложил на коленях руки; чисто школьник, даже пальцы чернилами измазаны.

— Давай, Старунов, — кивнул пристав, — по порядку. Кто в тот день дежурил? Кто о трупе сообщил? Кто за ним поехал?

— Дежурил я, посетителей особо не было, я приказ отпер да возился с бумагами, жалобы в приходную книгу оформлял. Евсей Харитонович тоже… То есть пришел чуть погодя…

Трость Волкова, прислоненная к шкапу, мерцала уютным янтарным светом. Так себе чародейство, призванное доброжелательную атмосферу создавать, чувство безопасности, мелочь, одним словом. Но юному письмоводителю и того хватило. Старунов описал свой день в подробностях, как прибежал в приказ мужик в тулупе, сказывал, пристав у проклятой усадьбы повесился, как поехали туда Давилов с ним, Иваном, как рыдать начал еще в санях, увидев болтающееся на суку тело.

Тут младший чин начал размазывать по щекам свежие слезы.

— Дядька Евсей велел мужикам на дерево лезть, веревку резать. Мы покойника в рогожку завернули да в приказ отвезли.

— Дознание проводили?

— Какое еще дознание? Все и так понятно, Степан Фомич, — Старунов сглотнул, — от бесчестья руки на себя наложил. Он ведь не простой мужик был, из благородных, офицер, хоть чипа и невысокого. Давилов так и сказал нам: давайте-де, ребяты, пристава нашего имя трепать не будем.

Волков подумал, что от бесчестья в Берендии пулю себе в лоб пускают, а не на сук лезут, тем более оружие при Блохине было, но озвучивать мыслей не стал, спросил с отеческой лаской:

— В чем же бесчестие, Ванечка?

Старунов поднял на него заплаканные глаза, зрачки были янтарного цвета, протяжно всхлипнул.

— Огромные деньжищи нашему приставу предложили, он не устоял, честью поступился. А исправить уже ничего не смог.

— Деньги нашли?

— Не искали даже, чтоб позор не множить. Записали в рапорт: руки на себя наложил от рассудка помутнения.

Волков пружинно поднялся, приоткрыл оконную створку, чтоб развеять кабинетную духоту, щелкнул по навершию трости.

— На револьвере гравировка «НБ». Как подругу Блохина звали?

— Подругу? — Оживившийся от свежего воздуха младший чин сально улыбнулся. — Да обычно — Зизи, Мими, Жужу, как там еще девиц беспутных прозывают. Ходок наш пристав был именно по этой части. Еженедельно в бордель наведывался.

Уточнив название заведения, Григорий Ильич подчиненного отпустил.

Над головою все еще грохотали, работа в квартире шла полным ходом. Надев пальто, Волков покинул приказ и отправился обедать.

Полученная информация сортировалась автоматически, не требуя сосредоточенного внимания.

«Осторожно, Грегори, эти лизоблюды уже одного пристава уморили, и за тебя могут приняться», — пошутил он про себя, улыбнувшись отражению в витрине ресторации. Дело оказалось не особо сложным, как говаривал один знакомый по туманной столице мистер, на одну трубку. Сражаясь с чудовищно пережаренным бифштексом, Григорий Ильич поглядывал на улицу, задерживая взгляд на раскрасневшихся от мороза личиках местных барышень. А хороши берендийки, особенно молоденькие, после тридцати их обычно разносит во все стороны, ежели замуж пойдут, или, напротив, высушивает до костистости. Любопытно, с Попович что произойдет?

— Какие люди! — разнеслось по зале. — Приятного аппетита, Григорий Ильич.

Волков поклонился господину Чикову, сбрасывающему на руки официанта шубу. С Сергеем Павловичем он познакомился в поезде, когда Хрущ представлял молодого человека своему хозяину — всесильному Бобруйскому. Хрущ был тот еще проходимец, адвокатишка, на руку нечистый. Обслуживал всех, кто мог заплатить, и в родном Крыжовене, и в Змеевичах; были у Волкова с ним кое-какие дела, в полицейские отчеты не включенные. Чиков же мог произвести впечатление скорее приятное, если бы не блуждающий взгляд, выдающий пристрастие красавца-брюнета к курению опиума.

— Присаживайтесь со мной, Сергей Павлович, — предложил Волков любезно.

— А я ведь вас в приказе искал, — сообщил поверенный, устраиваясь напротив.

— Неужели?

Чиков бросил официанту:

— Как обычно! — И кивнул собеседнику с дружелюбной улыбкой: — Гаврила Степанович велел всенепременно вас к себе пригласить.

— Передайте господину Бобруйскому мое нижайшее почтение. Непременно визит нанесу, только с делами в приказе разберусь.

— Завтра.

— Простите?

Официант поставил перед Чиковым глубокую тарелку со щами, шкалик водки, рюмку, тарелочку с толстыми ломтями серого ноздреватого хлеба, налил из шкалика. Адвокат принял рюмку, опрокинул в рот, занюхал горбушкой. Волков мысленно поморщился.

— Хорошо! — отпустил Чиков официанта. — Мы, Григорий Ильич, люди простые, к бифштексам заграничным не приученные, нам бы щец под водочку да к милке под бочок. Желаете?

— К вашей милке под бочок? — подмигнул Волков.

Адвокат рассмеялся, выпил вторично.

— Так о чем бишь я? Да! Гаврила Степаныч у себя прием завтра устраивает, в честь возвращения на родину. Вот на него-то вы и званы. Делами отговариваться не советую, обидите Бобруйского, а он злопамятен, в Крыжовене вам более не служить.

Сергей Павлович с аппетитом откушивал, жир тек с нижней губы на подбородок. По всем признакам, недавно адвокат принял в себя любимого зелья, оттого был благостен, расслаблен, сверх меры разговорчив. Волков прожевал кусочек мяса, запил водой из хрустального бокала. Чиков продолжал с набитым ртом:

— Предшественник ваш, Блохин, умудрился хозяину дорожку перейти. И где он, Блохин?

— А его тоже в супруги Марии Гавриловне готовили? — улыбнулся Грегори, стремления купца он еще в поезде для себя уяснил. — Не сложилось?

— Дурак он был, Степка. Ему и денег дали и… — Чиков выпил еще, потряс пустым шкаликом, чтоб еще принесли. — Вот его Бог за дерзость и наказал. Или, наоборот, дьявол.

Холодные иголочки, возникшие под черепом бывшего констебля, предупреждали об осторожности. Дали денег. Взял. Бесчестие.

— Андрон Ипатьевич делился со мною… — начал Волков.

— Это кто? — Чиков икнул. — Хрущ, что ли? Ну да, точно. Он вас, Григорий Ильич, хватким юношей нам отрекомендовал. Вы мне сразу понравились. Хозяин-то меня приставом заместо Блохина собирался посадить, да только интересу к этому делу… и-ик… у меня никакого. А тут вы. Молодой, холостой, при чине. Прямо гора с плеч, право слово. Давеча Маньке говорю…

— Марии Гавриловне?

— Что? Нет, — рассмеялся Чиков, — что вы, моя вовсе… не помню, но не Гавриловна точно. И Елене Николаевне, супруге, тоже…

Мысли адвоката путались, он достал из внутреннего кармана с золоченым тиснением конверт, помахал им в воздухе.

— Приглашение! Завтра прием. Вы не смотрите, что старшенькая у хозяина неказиста, все ей достанется. И раз уж разговор пошел откровенный, на супругу Гаврилы Степановича и на младшенькую… даже в сторону ту не дышите. Осерчает Бобруйский, головы не сносите. Простите… мне удалиться на минуточку…

Конверт спланировал на скатерть, Чиков быстрым шагом прошел через зал к занавешенной бархатом двери и скрылся за ней.

Отложив прибор, Григорий Ильич достал пригласительную открытку. «Восемь вечера, дом Бобруйских на улице Гильдейской, мужчины во фраках, дамы в бальных туалетах. Г. И. Волков со сп.»

«Си.» — это спутница? Это же великолепный повод барышню Попович в оборот взять. Какая женщина от бала откажется? «Ах, Грегори, мне абсолютно нечего надеть!» — мысленно пропищал он и ответил мысленно же басом: — «Во всех ты, душечка, нарядах хороша, но платье для вечера мы купим немедленно». Разумеется, диалог пока будет вестись на «вы» и не именно этими словами, но сведется к совместному посещению модистки. Бал и новое платье, оба предложения отказа не встретят.

— Экая цаца! — Не замеченный за мечтами господин Чиков вернулся к столу в самом бодром расположении духа и теперь кивал на окно. — Она ведь с нами в первом классе ехала.

Евангелина Романовна как раз остановилась напротив и, запрокинув голову, разглядывала какую-то вывеску, скрытую от мужчин угловым козырьком. Платок соскользнул с головы барышни, ее волосы рыжели в сгущающихся ранних сумерках.

— Я ведь ее еще на вокзале в Мокошь-граде приметил, очень уж яркая девица. Хотел сразу в ресторане к ней подкатить, — продолжал адвокат, — да посмотрел, как эта гордячка кавалеров отшивает, и передумал.

Барышня Попович за стеклом беззвучно расхохоталась и решительно пошла к подъезду.

— Однако! — присвистнул Чиков.

— Что там? — Волков кивнул официанту, желая расплатиться.

— Там, Григорий Ильич, «Храм наслаждений». Бордель. А я еще познакомиться не решался. О-хо-хо… Прошу простить великодушно, я откланиваюсь. Нет, это немыслимо. Вы, сударь, оставайтесь, кушайте, я велю халдею на мой счет записать. — Адвокат натягивал шубу, пританцовывая от возбуждения. — Сейчас Сереженька все разузнает, сейчас. Будет чем компанию завтра развлечь.

Он выбежал из ресторации, но направился не к борделю, а в противоположную сторону и скрылся за торговыми рядами. Григорий Ильич оплатил свой обед, тщательно вымыл руки в туалетной, оделся перед большим зеркалом.

«Учудили вы, Евангелина Романовна, изрядно. До беды себя довели. О чем думали? Собирались танцами своими ямагайскими против вооруженных охранников выступать? Или взорами жаркими опиумного курильщика на чистую воду вывести? Мечетесь все, вынюхиваете. Репортерка? Идиотка! Форменная рыжая идиотка».

Григорий Ильич вышел на площадь, прогулочным шагом обогнул торговые ряды. Чиков стоял на углу, возбужденно беседуя с какой-то дамой. Дама «за тридцать» и посему обхвата немыслимого. Шуба ее кунья говорила о немалом достатке, модная заграничная шляпка подпрыгивала в такт словам, на широком переносье в том же ритме подпрыгивало пенсне. Волков спокойно осмотрелся, убедился, что у немногочисленных покупателей, продавцов и просто прохожих интереса не вызывает, и, повернув навершие трости особым образом, поднял ее над головой на манер зонта.

Грегори Волкав был профессионал, лучший из лучших, и инструментами обладал соответственными. Мощный многофункциональный артефакт подготовили лично для него лучшие чародеи туманной империи, звались они Орден Мерлина и продавали свои услуги как государственным имперским службам, так и каждому, кто мог заплатить. И немалую, к слову, цену. Партия боевых тростей, заказанная департаментом полиции для вооружения констеблей, стоила управлению почти годового бюджета. Когда Волков похвастался обновкой покровителю — тот как раз находился в британской столице с визитом, он услышал в ответ:

— Экая занятная чепуховина! И что она может? Заместо фонаря светить? Руны определять чародейские? Нет, вещица полезная, не спорю, и машешь ты ею ловко. Что еще?

Григорий проворачивал навершие то так, то эдак. Он исторг из трости молнию, струю дурманного газа, заточенный шип, весь арсенал, упакованный местными чародеями в обычную форму мужского аксессуара.

— Че-пу-хо-ви-на, — по слогам сказал покровитель в носовой платочек, коим предусмотрительно прикрыл лицо от ядовитых испарений. — Может, против тутошних злодеев достаточная, но тебе, Гриня, вовсе не соответственная. Нам с тобой такие баталии вести придется, в том числе и против чародеев…

Он выбросил платочек, побарабанил пальцам по колену.

— Но сама мысль мне нравится: не рыться по карманам, чтоб нужный артефакт достать, а чтоб все под рукой было. Орден Мерлина, говоришь? Те еще сквалыги… Ты, мальчик, ступай, мне поразмыслить надо, завтра приходи, в это же время, только не сюда. Как же оно у вас называется? Балаган там еще…

— Пикадилли? — почтительно подсказал Волков.

— Точно! Найдешь контору погребальную, скажешь…

Далее следовали привычные в их общении указания. Назавтра, посетив погребальную контору, покровителя Григорий Ильич не встретил, зато получил от одноглазого хозяина заведения свою именную трость, личную, мощную, единственную в своем роде. Тут можно было бы еще уточнить, что ночь накануне получения презента молодой человек провел в выматывающем, болезненном чародейском сне, отвечая на сотни вопросов, возникающих из душной черноты, в которую он провалился.

Теперь же, на рыночной площади уездного Крыжовеня, коллежский асессор Волков поднял свой артефакт над головой на манер ручки зонта и, не таясь, но стараясь не натолкнуться на прохожих, приблизился к господину Чикову с его необъятной собеседницей.

— Да что сызнова начинаешь, — ругался Сергей Павлович, — чуть что, ко мне бежишь за любой мелочовкой. Ты чиновная дама, а не шлындра фонарная, сама разберись или в приказ ступай, заяви о побеге.

— Ага, — шмыгнула женщина носом, — чтоб ко мне в приют с обыском заявились? Плавали, знаем.

— Так то раньше было, при Блохине, новый пристав совсем зеленый, ты тревогу о пацаненке изобрази, да и довольно.

— Сереженька-а, не хочу я в приказ, по-тихому хочу-у. Ты ведь мужи-ик, скажи фартовым, чтоб пособили.

— Чтоб я с этой безделицей к солидным людям совался?

— Так не в лоб! Что ж я, совсем без понятия? Вели сколопендре своей поспособствовать, она всех тутошних обслуживает. Скажи, для меня, скажи, будет ей, бесстыжей, жемчужный гарнитур, на который она в театре завистничала.

— Бабы, — вздохнул Чиков, — все мечты о побрякушках. И стоит твой, как там его, Мишка жемчугов драгоценных?

— Стоит, Сереженька. — Женщина сняла пенсне, промокнула платочком глаза, потом принялась тереть им стеклышки. — Только не пацан, а репутация приютской директрисы Елены Николаевны Чиковой, на ней только моя власть над зверятами этими держится. А знаешь что, я передумала, не получит Манька гарнитура, обойдется. Оба вы с нею за так постараетесь, потому пошатнется подо мною трон казенный, и сколопендра Мими на бобах останется. Кто ей еще будет девушек молоденьких в заведение поставлять?

Адвокат резко выбросил вперед кулак, прямо в лицо супруги. Волкову пришлось отступить, чтоб его не забрызгало кровью. Организму Сергея Павловича явно уже требовалась новая порция отравы, оттого он сейчас и ярился. Кажется, побои были Чиковой привычны, она запрокинула голову, расхохоталась, привлекая еще больше внимания окружающих.

— Правда глаза колет?! — Нацепила пенсне и, прижав к разбитому носу платок, горделиво пошла прочь.

Сергей Павлович бросил ей в спину ругательство. Привлеченная скандалом толпа стала потихоньку расходиться. Волков отступил за угол, пережидая, и последовал за Чиковым, как только тот тронулся с места. Переулок вывел их на улицу Сливовую, табличка висела на перекрестном столбе. Григорий Ильич догадывался, куда держит путь. Все бордели устроены более-менее одинаково, и сейчас его, скорее всего, вели к черному ходу «Храма наслаждений». Уж сколько Волков за службу свою этих «наслаждений» насмотрелся, и «обителей», и «садов», и «морей», да любое слово возьми, добавь к нему «наслаждений», непременно с таким названием лупанарий отыщется. На пороге Сергея Павловича встретила темноволосая дама атлетического телосложения в пеньюаре на голое тело и, невзирая на мороз, долго с адвокатом лобызалась.

— Гостья у меня нынче незваная, — сказала она, наконец отстранившись, — да не из тех «особенных», про кого ты, проказник, подумал.

Жрица любви увлекла Чикова в дом, Григорий Ильич следовал в шаге позади и успел войти в дверь до того, как она захлопнулась от сквозняка.

Трость делала его не только невидимым, но и неслышным, очень удобно.

— Про тебя расспрашивала, Сереженька, а глаза хитрые, лисьи, и сама рыжая.

«Сколопендра» Мими рассказывала любовнику о Попович, а Волков уже видел острый носик означенной барышни в щелочке меж занавесей, и зеленущий глаз, и рыжий локон над ним. Поэтому за адвокатом следить он передумал, Евангелина Романовна вызывала интерес куда больший.

Григорий Ильич приблизился к занавесям и прослушал неплохо проведенный допрос, касаемый наведения на покойного пристава Блохина смертельной порчи посредством соломенной куколки. Репортерка расследовала самоубийство со своей стороны, с репортерской, и хватка ее могла лишь восхитить. Но вместо восторга ощутил Волков раздражение. Приличная барышня, коею представлялась Евангелина Романовна, не должна была столь свободно с проституткой себя вести.

После допроса Попович отправилась в город, посетила парикмахера, поболтала с газетчиком, воспользовалась услугами чистильщика обуви. Говорила со всеми приветливо, слушала внимательно, слегка склоняя голову к плечу. Действия ее невероятно походили на профессионально организованное полицейское дознание.

«Ах, Евангелина Романовна, какой талант в вас пропадает, на печатные сплетенки расходуется. Но вы не беспокойтесь, продолжайте, после мне все доложите, а я уж придумаю, к чему собранную вами информацию применить. Убийство Блохина, тьфу, мелочь на одну трубку! Мы с вами такую бездну в уездном Крыжовене приоткроем, что всем хватит, и мне для наград, и вашему „Чижику-пыжику“ на первую полосу».

Звериным своим чутьем Волков улавливал приближающуюся бурю. Нарядный городской фасад держался на гнилых подпорках, вот-вот он пошатнется, выпустив наружу какое-то страшное преступление.

За завтраком Мишка сообщил:

— Ежели тетка твоя и сегодня не возвратится, жрать нам нечего, щей в котелке на донышке, от хлеба горбушка осталась. Давай-ка, барышня-чиновница, денег мне на хозяйство выдели, на базар за харчами пойду.

Осмотрев свое шерстяное платье, висящее сейчас на мальчишке, я хихикнула:

— Так прямо и пойдешь?

— Отчего же так? — жеманно протянул он, кривляясь. — Шубку Зарину надену, платочек нарядный повяжу, губки подмажу. Да не боись, Геля, не признает никто, обернусь в момент.

Девчонка из юного карманника получилась отменная, нескладная рябая отроковица лет четырнадцати на вид, слегка блаженненькая, уж больно старательно мальчишка пучил глаза, но не без кокетливости.

— Ну, что скажешь? — покрутился он перед зеркалом.

— Перфектно, — похвалила я. — С ключом что делать будем? Я до ночи домой, скорее всего, не вернусь.

— Тоже мне печаль! — Мальчишка сунул руку под головной платок и достал из волос шпильку. — У тебя их в сундуке мешочек целый.

На том и порешили, мой путь лежал в приказ к Волкову, так что с Мишкой было почти по дороге. Деньги он завернул в тряпицу и по-бабьи схоронил за пазухой, не забыл прихватить найденную в кладовке суму.

— Все-то ты, Ржавый, отыскать в чужом доме мастак.

Пацан хмыкнул.

— Долго еще при мне повадки воровские останутся.

На рыночной площади мы уж собирались прощаться, но приветливое:

— Прекрасное доброе утро, Евангелина Романовна, — заставило меня вздрогнуть.

Господин Волков приподнял шляпу в приветствии.

— Едва не разминулись.

Карие глаза пристава уставились на Мишку, тот девичьи покраснел и принялся ковырять носком валенка снег. Я вздохнула. Делать теперь что? Ряженого моего представлять?

— Доброе утро, ваше высокоблагородие, — произнесла осторожно.

— Позвольте отрекомендоваться, — Мишка сделал книксен, — горничная Евангелиночки Романовны… Михайлина.

Я похолодела. Что он несет? Но пацана несло дальше:

— Незамужней девице в присутственное место одной являться никак нельзя, тетушка ейная, хозяйка то есть, Захария Митрофановна в отъезде, вот Миху свою верную барышня и прихватили для соблюдения приличий.

— И когда же ты, отважная защитница, в Крыжовень прибыла и откуда? — спросил сыскарь, если его и фраппировала разговорчивость прислуги, виду он не подал.

— Так известно откуда, — подмигнул Ржавый, — из утробы матушкиной, годков уж… А правду Евангелиночка Романовна сказывала, что у барышень возраст спрашивать неприлично? Местная я, вашбродь, тутошняя, только не городская, а деревенская, губешкинской Дуньки троюродная сестра со стороны батюшки, только не Мирона, который семь год тому помер, а…

— Достаточно! — прервал Волков разошедшегося мальца.

Но каков молодец! Приемчик маскарадный на отлично исполнил, заморочил мистера Грегора, с мысли сбил, свою же оплошность замазал.

Григорий Ильич отдышался и молвил приветливо:

— Ты, Миха, домой, пожалуй, ступай, нынче честь и приличия барышни Попович я самолично блюсти обещаю.

— Да уж знаем мы эдаких блюстителей, — фыркнул Мишка, — наблюдут, а после нас замуж брать никто не захочет.

Волков уверил, что. с замужем все сложится у нас обеих непременно. Что-то меня в нем тревожило, я даже носом потянула, принюхиваясь. Манеры Григория Ильича со вчерашнего дня изменились, не разительно, но вполне ощутимо. Попахивало в морозном воздухе эдаким мужским амбре, расчетливым феромонным опылением. Ну это так, метафорически выражаясь. Если же рассматривать все в физической плоскости, дистанции приемлемой со мною Волков не держал, стоял в полушаге, развернувшись корпусом, даже беседуя с «горничной», склонялся ко мне. Демонстрация явного мужского интереса. Мамаев у нас в эдаких пантомимах мастак, он хвастался, что слабый пол на них неосознанно реагирует, телесно, что-де нам от пращурок наследие досталось, еще с диких времен.

Отодвинувшись, я сказала:

— Ну что ты, милая, упрямишься? Или господин пристав немедленно предложение руки и сердца должен мне сделать?

Мишка, войдя во вкус, не возражал, пришлось хмуриться угрожающе и шипеть.

— Ну и ладно, — вняв намеку, вздохнул парень. — По базару только пройдусь. Только вы, вашбродь, Евангелиночку Романовну домой в целости и сохранности возвратите.

И он ушел. Хорошо ушел шут балаганный, по девчачьи семеня.

— Вы завтракали? — спросил Григорий Ильич, предлагая мне локоть. — Признаюсь, сам я не успел и сейчас не отказался бы от чашечки кофе.

Решив, что опознание подождет, а наладить контакт перед сделкой будет не лишним, я взяла его под руку.

— Составлю вам компанию с превеликим удовольствием.

Прогулочным шагом отправились мы в ближайшую ресторацию, вызывая любопытство прохожих. На нас глазели, особенно почему-то на меня. Причина неожиданной популярности выяснилась, когда поравнялись мы с витриной «Фотографического храма искусств Ливончика». За отогретым для лучшего обзора стеклом красовалась портретная карточка изрядных размеров. Уж чем гнум ее раскрашивал, я даже не догадывалась, но волосы рыжели, глаза зеленели, а ланиты с устами розовели самым призывным образом. Это была я.

«Вот ведь гешефтмахер уездный, с меня денег взял, как положено, теперь еще процент с куаферов стребует», — подумала я беззлобно, способствовать личиною чужой коммерции было мне не впервой.

Григорий Ильич замедлил шаг, сравнил портрете оригиналом, вздохнул притворно.

— Разобьете вы, Евангелина Романовна, горячие сердца крыжовеньских кавалеров, эдак мне скоро придется с их ордою за ваше внимание сражаться.

— У меня, Григорий Ильич, жених в Мокошь-граде имеется, — попыталась я задавить флирт в зародыше.

— Наслышан уже из ваших же уст. — Карие глаза смотрели на мои губы.

Меня бросило в жар. Наболтала в бреду всякого, целоваться еще лезла. Хорошо хоть по имени Крестовского не называла.

— Расскажете за завтраком?

— Что? — стряхнула я слабость.

— О вашем избраннике. — Волков открыл дверь ресторации, пропуская меня вперед.

Подскочивший халдей помог нам разоблачиться, пригласил к столику на двоих в занавешенном бархатом алькове в глубине залы. Скатерть была крахмальной, снежной белизны и ледяной твердости. Я попросила себе кофе и любое пирожное без крема, Григорий Ильич — овса. Заржать по-лошадиному нам с официантом помешали лишь приличия. Мистер заграничный привереда пустился в пространные объяснения о полезности овсяных трапез, я находчиво предложила добыть полезного зерна на конюшне. Волков отказался, сошлись на грече, к ней полагались ломти буженины, но не простые, а зажаренные до хрустящей корки, и глазунья из двух яиц, с жидкими непременно желтками. Официант записал все в специальную книжечку, обещал назавтра подать господину приставу овса и предложил взять свежую бутоньерку из только что доставленных от цветочниц «Храма Флоры».

Сызнова храм? Вот умора.

От бутоньерки Григорий Ильич отказался, ссылаясь на то, что цвет бутонов принято подбирать под оттенок глаз дамы сердца, а его дама, как все могут убедиться, зеленоглазая.

Это халдей тоже записал.

Пока ждали кофе, я беседовала о погоде. Морозы стояли нынче. Нынче. Морозы. Березень уже. А морозы. Руки мои лежали на столе, мизинец левой почти касался пальца собеседника, который, эдакий бука, задачи облегчить не желал и разговора про погоду не поддерживал.

— Почему вы не носите кольца? Неужели жених вам его не преподнес?

Могла я похвастаться, что Семен Аристархович слишком ценит мое мастерство в револьверной стрельбе, которой драгоценности на пальцах помешать могут, а подарил он мне самолично зачарованные очки, но не стала, пожала молча плечами и спрятала руки под стол.

— А против вашей службы он не возражает?

— Если бы, Григорий Ильич, знала я, что вместо завтрака допросу о своей личной жизни подвергнусь, пожалуй, предпочла бы в присутствии вас обождать.

Официант принес кофейник с фарфоровыми чашечками, сахарницу, молочник, блюдце с заварным пирожным (просила же без крема!), и, пока накрывал на стол, мы с Волковым молчали.

«Вот чего ты, Геля, кочевряжишься? Тебе этот мужик для дела нужен, чтоб убийцу Блохина вычислить, а ведешь себя, как барышня на первом свидании. Обиделась, надулась как мышь на крупу. Ну спросил и спросил, наврала бы что-то, и вся недолга. Может, в их Британиях именно так прилично с женщинами разговаривать».

Грудь еще кололо беспричинно. Ну то есть, что именно в кожу впивается, я знала. Оберег наш приказной. Вообще, вещица полезная и для призывов чародейских и, например, для защиты от колдовства. Помнится, на задержании одном в меня огненным шаром запулили, так отвел, только такую отметину на грудине оставил, что шрам сводить пришлось. Крестовский Ивану пользовать меня тогда не позволил (Мамаев решил, что от собственнической ревности), сам чардеил.

«А вот про Семена думать бросай, сыскарь Попович, к делу мыслями возвращайся. Тебе пропуск в жилище Бобруйского надобен. Пришло время карты на стол выложить. Григорий Ильич страж порядка, коллега твой. Признайся, за каким делом в Крыжовень явилась да содействия испроси. Поможет? Должен. Да ничего он тебе, Геля, не должен. Вы с ним по разным департаментам служите, он вполне может вообразить, что ты палки ему в колеса во внутриприказной борьбе ставить примешься. Сплошь и рядом такое происходит. А еще вот о чем подумай. Городишко-то непростой, сверху донизу продажностью повязанный. Вдруг и Волков-красавец в каком-нибудь узелке застрял? Посему открываться погоди, репортерскую легенду до конца отработай».

Решить-то я решила, но вот как беседу возобновить да в другое русло ее направить, не представляла. Помог собеседник.

— Прошу прощения, Евангелина Романовна, — сказал примирительно Волков, наливая мне кофе, — за неуместную интимность расспросов.

— Пустое, — обрадовалась я и пригубила гадкого напитка.