Уездный детектив. Незваный гость Коростышевская Татьяна
— В свое оправдание могу сообщить, что девушек, подобных вам, раньше мне не встречалось…
«Сливок туда побольше и сахару. И разболтать. А с чего это мистер „почти Чарльз Гордон“ паузу такую многозначительную подвесил? Реакции ждет? Ну так за мной не станет».
— Ах, Григорий Ильич… — изобразила я смущение и тоже смолкла.
— Евангелина Романовна…
— Григорий Ильич…
Оберег вибрировал, наверное, уже в грудной клетке. Что за чертобесие?
— Вы ведь на меня более не сердитесь?
— За что?
Он отвлекся, тросточка, прислоненная к вешалке, неожиданно упала и покатилась по полу, теряя набалдашник. Бритских ругательств мне раньше слышать не приходилось, я сочла момент подходящим, чтобы посетить дамскую комнату.
В коридорчике мне повстречался официант с подносом, пожаловался:
— Первый раз пристава принимаем, а я еще давеча глумился над Яшкой из соседней ресторации, когда тот про овес говорил.
Сочувствие я выразила хмыканьем. Уединившись перед умывальником, достала из-за ворота оберег. Он молчал.
«Ребята в Мокошь-граде чародеили, а буковка эхо прихватила? Возможно. Ладно, Геля, соберись. Реверансы у тебя с Волковым закончились, он откушает сейчас, подобреет, самое время сделку предлагать».
Переждав приличное время, я вернулась к столу. Григорий Ильич завтракал без особого аппетита, трость стояла у вешалки, а на блюдце у моей чашки лежал уже вовсе не эклер, а слойка, присыпанная сахарной пудрой.
— Я попросил ваше пирожное заменить, — сказал Волков, — вы ведь без крема хотели.
— Спасибо, — умилилась я и стала набалтывать себе новую порцию удобоваримого кофе.
«Сделка. Спрошу, какое дело он сейчас распутывает и дамскую помощь предложу: расспросить кого своего же полу, подсмотреть в местах, куда мужикам ход заказан».
— Я ведь об услуге просить вас хочу, Евангелина Романовна.
— Вся внимание, — протянула я как могла равнодушнее.
Волков усмехнулся.
— Узнаю повадки торговые, барышня Попович желает сначала узнать, что ей за помощь посулят. Что ж, драгоценная Евангелина Романовна, не буду скрывать восхищения, которое вызывает во мне вата преданность газетному делу. Посему предлагаю вам любую полезную репортеру информацию.
— Неужели? — Кофе все равно был бурда бурдой, но я сделала глоток из чашечки, посмотрела на сливочные разводы. — То есть подразумевается равноправное сотрудничество?
— Партнерство, обычное для людей наших с вами профессий.
— Информационный обмен? — В голове я уже составляла перфектный опросник для семейства Бобруйских поименно.
— Вы ведь смерть Степана Фомича Блохина расследуете?
— Не отвечайте вопросом на вопрос, — попросила я дружелюбно. — Выгоду свою от сделки я уже уяснила, теперь самое время услышать, чего хотите вы, Григорий Ильич.
Волков перевел взгляд на свою трость.
— Мои затруднения покажутся вам нелепыми.
— И все же вам, так или иначе, придется их открыть. Обещаю не насмехаться.
Карие глаза вернулись ко мне, обласкали щеки недоверчивым восхищением, присовокупили восторг, дождались, пока я залилась краской, и по-кошачьи сощурились.
— Женить меня хотят, Евангелина Романовна, всенепременно, а мне того вовсе не хочется. Помните, в ресторане поезда купец Бобруйский возвращение в Крыжовень праздновал?
— С которым вы еще знакомиться ходили?
— Именно. Он, вообразите, хозяином мира себя возомнил, или купидоном. Дочь любимая у Бобруйского имеется, Машенька, ее-то в невесты мне и прочат.
— Но ведь насильно под венец не потащат? — Не смогла не подтрунить, бестолковка! — Вы же пристав, вам револьвер, наверное, по должности положен, отстреляетесь.
— Я, барышня Попович, — не обиделся Волков, — опасаюсь вовсе не насилия над собою, как было уже отмечено, невозможного, а препятствования от означенного купца в своей карьере. Я человек в Крыжовене новый, ничем себя не проявивший, а он, напротив, что-то вроде местного царька.
— Так вы хотите, чтоб я эту… — притворившись, что забыла имя, я запнулась. — Эту Машеньку от надежд отговорила?
Душа сыскарская пела: «Какая невероятная удача, Геля! Ты господину не совсем приставу по женской части нужна! Тебе это исполнить проще простого! Но радость-то пригаси, цену набей. После соглашайся и немедленно свои просьбы навстречу выдвигай».
— Нет.
— Простите? — Улыбка получилась жалкой, навроде оскала.
— Интриги подобного толка следует давить в зародыше. Вы уговорите, батюшка переуговорит. Поступим иначе, представим крыжовеньскому высшему свету невесту господина Волкова, то есть вас.
Раздумья тяжкие я изображала. Нечего там было думать, я была уже согласна. Григорий Ильич продолжал:
— Плохо, что нас с вами вместе в поезде видеть могли и друг с другом незнакомых…
— Мы поссорились, — предложила я деловито, — еще до того, как вы в Змеевичах появились. Давно вы там?
— Полгода. Так вы согласны?
— Ради великого дела газетного, — махнула я рукой. — Вы же меня без добычи тоже не оставите. Так вот, мы расстались по вашей вине, вы, простите, бабник, и от моей жгучей ревности. Плохо расстались, с обидами. Оттого в поезде делали вид, что незнакомы.
— Вы, случайно, истории для фильмотеатров не пишете?
— Не перебивайте, я думаю, как в эту канву арест поместить. По злобе на меня подчиненных натравили, а после чувств не сдержали, когда растерзанную в клетке увидали, так?
— Вы храпели, а прочие арестанты боялись пошевелиться, чтоб сон ваш не потревожить, — хохотнул Волков. — Но получается складно. Мужчина я холерического темперамента, перепадам настроения подвержен.
«Настолько подвержен? До использования для травли девиц служебного положения?»
Пожалев мысленно будущую настоящую невесту самодура, я спросила:
— Так когда мой бенефис?
— После решим. Теперь давайте ваши дела обсудим.
Упрямиться я не стала.
— Ваш предшественник не своей смертью помер, хочу об этом статью написать.
— От меня что потребуется?
— Содействие. Во-первых, — я загнула палец, — служивых ваших позвольте опросить, во-вторых, в кабинет пустите, вдруг там от Блохина улики остались, в-третьих… Ну что вы, право слово, Григорий Ильич, удивляетесь? Репортерам тоже слово «улики» знакомо. В третьих, мне нужно, чтоб вы побеседовали с семейством купца Бобруйского.
— А это зачем?
— На пристава наводили порчу, дело это мало того что подсудное, так и крайне дорогое, не всякому по карману.
— Невероятное стечение обстоятельств, — обрадовался Волков и положил на стол конверт в золоченых завитушках. — Интересующий вас купец Бобруйский нынче вечером прием в честь возвращения устраивает, и я на него зван.
— Возьмите меня, — молитвенно сложила я руки у груди, — там наверняка все богатеи местные будут, заодно и невесту новообретенную обществу предъявите.
Григорий Ильич посмотрел с сомнением.
— Успеют ли до вечера местные модистки с подгонкой платья?
— Обновок мне не нужно, — фыркнула я, — поверьте, стыдиться своей дамы вам не придется.
Договорившись, что Григорий Ильич заедет за мной на Архиерейскую в девятом часу (приглашали на восемь, но даже я знала, что являться вовремя на такие мероприятия моветон) и что опознание злодеев арестованных переносится на завтра, мы попрощались.
Волков проводил меня к выходу, облобызал перчатку и открыл дверь.
— До скорой встречи, Ева.
Ева? Меня сперва передернуло, а после я подумала, что хоть груздем пусть зовет, только в лукошко не засовывает. Ева так Ева.
Грегори был зол. Рыжая идиотка бесила его до невозможности. Она не считывалась, вела себя нелепо, неправильно реагировала на соблазнение, да еще, кажется, приносила неудачу. Расслабляющий морок из тросточки Волков выпустил еще у входа в ресторацию, переждал положенное время, чтобы барышня за столиком расслабилась, и задал вопрос. Впустую. Чертовка не ответила, только стреляла глазищами с идиотическим кокетством, губки обиженно надувала. Сглазила! Трость упала, повредив свое драгоценное навершие. Нелепая случайность. Ценнейший артефакт пришел в негодность. Нужно его чинить и, разумеется, не силами местечковых шарлатанов. Орден Мерлина этим займется, но для этого Волкову придется сызнова впадать в болезненный чародейский сон, при этом довольно длительный. Прошлая починка стоила ему шестидесяти часов жизни. Сколько займет эта? Неделю? И что его ждет после пробуждения? Руины уездного Крыжовеня и рыжая демоница, скачущая по обломкам? С нее станется, с этой ее неженской напористостью. Нет, починку артефакта придется отложить на неопределенное время.
Приладив кое-как набалдашник, Волков попытался взять себя в руки, он неторопливо закончил завтрак, заказал еще кофе. Напиток был гадким. Гадкой была и барышня Попович. Она не отвечала на ухаживания. Грегори все делал правильно, прощупывал границы интимной ее зоны, прикасался к локотку, подстраивался к дыханию и темпу речи. Но в зеленых глазах объекта читал не разгорающийся интерес вожделения, а веселое удивление. Отчего она холодна? Темперамент? Волков фыркнул в чашку. Темперамент у Евангелины Романовны отменный, любой неклюдской танцорке сто очков вперед даст, достаточно бредни ее полуночные в приказе припомнить, да с какой страстью она с поцелуями лезла. Сдерживается? Для Семушки себя бережет? Цену набивает? От платья отказалась. А Григорий Ильич, грешным делом, уже предвкушал несколько приятных часов в тесной салонной примерочной, разговорчики вроде ни о чем, но нежную дружбу укрепляющие. Ладно, никуда эта кокетка не денется, и цену свою обозначит, и сдастся на милость победителя. Семушке придется поделиться.
Расплатившись с официантом и получив заверение, что завтра специально для него бритскую овсянку повар изготовит, Волков вышел из ресторации.
Если барышня Попович желает с ним в деловые отношения играть, он готов. Только вот правила игры изучить придется.
Он прогулялся по площади, выяснил у постового, где находится городская библиотека, и отправился туда. Парнишка-служащий, по виду студентик, сообщил господину приставу, что подшивки столичных газет у них имеются, только не «Чижик-пыжик» упомянутый, а…
— Несите, что есть, — перебил Григорий Ильич и устроился в читальном зале.
«Мокошьградский вестник» за прошлый год информацией его не обогатил. Волков посвятил пролистыванию около получаса, и уже собирался признать поражение, когда библиотекарь, скользя войлочными подошвами туфель, подошел к его столу.
— Извольте, господин пристав, — положил он перед Волковым пухлую, оклеенную цветами и купидонами папку, — знакомая одна «Чижика-пыжика» обожает, я расстарался, для вас одолжил.
— Благодарю.
Парнишка помялся.
— Старунов я, Павел, вашего приказного письмоводителя брат.
Григорий Ильич кивнул, прослеживая в чертах библиотекаря фамильное сходство с подчиненным, тот же скошенный подбородок и близко поставленные серые глаза.
— Я это… — Старунов Павел поправил на переносице проволочные очки. — Ежели будет в вашем присутствии какая вакансия, вы уж про меня…
Волков пообещал. Просто чтоб его наконец оставили одного.
«Чижик-пыжик» был классическим желтым листком, можно сказать, эталонным. Это разочаровывало. Тратить талант на сплетни столичного света и полусвета будущей любовнице Григория Ильича было недостойно. Ну право слово, что за безобразие: «Недавно овдовевшая графиня Г., по слухам, собирается вскорости поражать общество заграничными траурными модами. Предполагается, что черный шлейф из бомбазина (да, да, и это абсолютно точно! Бомбазин лидирует в траурных туалетах, как сообщает нашему изданию заграничный конфидент!) носить за нею будет не кто иной, как наш завидный холостяк, господин К., начальник чародейского приказа». Какая пошлость. То есть само существование в столичной полиции чародейского департамента есть афронт всему управлению, но статейка вообще за гранью добра и зла. И его Ева к этому причастна?
Он раскрыл стопку наугад. Серпень прошлого года. «Суфражистка на службе правопорядка». «О мой бог! — Волков закатил глаза. — Еще и девицы, будто чародеев не довольно. Кто потом? Гнумы? Неклюды?» Но статейку прочел. «Во исполнение императорских указов… выпускница Вольских сыскных курсов…»
Григорий Ильич ощутил холодок под кожей черепа, «…коллежский асессор барышня П… вишенка на лакомстве драгоценным читателям, барышня чародейскими силами не обладает… благодаря прочим своим талантам, нам пока неведомым…»
Он вытряхнул из папки все газетки. Разложил их по датам, отложил в сторону те, что вышли до серпеня, методично просмотрел. «Чижик-пыжик» о чародейском приказе писал много и со вкусом.
«„Дело паука-убийцы“, злодей обнаружен в присутствии, ниточки тянулись к самым верхам столичного управления, великолепная работа начальника, повышение в чине всем сыскарям, кроме известного широко, но в узких кругах, любвеобильного господина М. Господина же 3. отныне положено будет именовать „ваше высокородие“».
Дальше.
«Разорение притона на Костоломной улице. Надворная советница П. останавливает разбойника револьверным выстрелом в ногу и производит арестование». «Новости чародейского приказа. Драгоценные читатели помнят еще историю обручения князя К. с барышнею А…»
Не то. Последняя газетка была от конца сечня.
«Известную чиновницу П. наблюдали выходящей из меблированных комнат на Мясниковой улице. Драгоценный наш читатель скажет — и что такого? Мало ли где означенная барышня по служебной надобности бывает? А мы ответим ему, что вослед чиновнице П. меблированные комнаты покинул… Нет, этого тишайшего имени мы никак указать не можем. Но ежели в ближайшее время наша проказница сменит чародейский приказ на тайный, драгоценный читатель сам обо всем догадается».
Григорий Ильич сложил стопку, спрятал в папку, тщательно завязал золотой шнур. Лицо его, по обыкновению, не выражало ничего.
Чиновная барышня, сыскарь, суфражистка, интриганка. Пазл сложился полностью и лаково блестел перед мысленным взором Волкова. Допросы, расследование, рукопашный бой, бесстрашие перед навским артефактом, профессиональный вокабуляр.
Он поднялся, проигнорировав попытки библиотекаря подольститься, вышел на улицу.
Чародейский сыск осмелился на чужой территории свои делишки обстряпывать. На его, Волкова, территории. Да еще, будто глумясь, девку для этого отрядил. Девку! Даже не чародейку!
Нет, девка, конечно, хороша. Иначе таких высот не достигла бы. Чем ей для этого поступаться пришлось, особо не важно. Каждый отдает то, что имеет, цель оправдывает средства. Она цели достигла. Браво!
Григорий Ильич хищно улыбнулся. Соблазнение барышни Попович становилось делом чести.
Ведь она и его морочить вздумала, чертовка! И кто же из газетной буквицы наш ненаглядный Семушка? 3., М. или К.?
Так уж сложилось, что неназванное «тишайшее имя» Волков знал, это, без сомнения, канцлер тайного приказа Юлий Францевич Брют. Хорошо, что Евангелина Романовна в своей страсти не Юлика звала. Переходить дорогу своему покровителю Грине совсем не хотелось.
ГЛАВА ПЯТАЯ,
в коей прием в солидном купеческом доме перетекает в прилежное разыскание
Карта Гроб имеет негативное значение. Она связана со смертью, болезнью, крушением надежд, неудавшимися планами, потерей чего-либо или кого-либо.
Таро Марии Ленорман. Руководство для гадания и предсказания судьбы
Бальное платье для барышни вещь первой необходимости, а для сыскаря — тоже иногда не последней. Но, пакуй я багаж сама, бального наряда прихватить бы не догадалась. Счастье, что собирал меня в дорогу Эльдар и что он попросту переместил в сундук все содержимое гардероба. Выглядеть нынче ослепительно мне не требовалось, лишь прилично, чтобы, не дай боже, никого из местных барышень не затмить, но и внимания лишнего затрапезностью не привлечь. Поэтому облачилась я к вечеру в серый с серебром нарядец, дополнила ансамбль белыми чулками (так отчего-то положено), белыми же перчатками до локтей и атласными туфельками на низком каблуке.
— Перфектно, — решил Мишка, за что получил легкий подзатыльник, нечего чужие паразитные словечки присваивать.
Настроение было паршивым, но это от голода. Перед балом девицам питаться строго-настрого запрещалось, а запахи из кухни доносились весьма аппетитные. Хозяйственный Мишка успел к моему возвращению накошеварить.
— Теперь самое главное, — вздохнула я тяжко, — с волосами что-то сделать надобно. Я попыталась к куаферам за прической бальной заскочить, но там ни одного мастера свободного не оказалось, всех уже клиентки по домам растащили.
— Так, а чего тебе на голове накрутить?
Я пожала плечами.
— Да что угодно, лишь бы туда цветов натыкать, девицам так полагается.
Кивнув на столик, где в чайной чашке мокли стебельки желтых бутонов, я исторгла новый вздох. Цветы пришлось хватать те, что остались. «Храм Флоры» после полудня походил на разоренное гнездышко садовых нимф.
— Садись, — велел Мишка, хватая волосяную щетку. — Шпильки какие брать? Обычные?
— Нет, блестящие, с серебряными головками, они должны с отделкой платья сочетаться. В коробочке с украшениями посмотри.
— Сочетаться еще все должно? — шерудел Мишка в шкатулке. — Так чайные розы тогда вообще ни к селу ни к городу. Погоди!
Он сбегал на кухню и щедро плеснул в чашку из пузатой бутыли.
— Это что?
— Синька. Цвет по жилам цветочным сейчас поднимется, лепестки… — Он нагнулся над столиком, стал бормотать какую-то рифмованную дребедень, простецкий огородный заговор. — Вот! Позеленели.
Я посмотрела и рассмеялась.
— Капуста! Чисто капуста. Сам такое носи.
Мишка смутился и покраснел. Отсмеявшись, я решила:
— Ладно, без цветов обойдемся, на эксцентричность столичной барышни и не такое спишут.
Присев на пуфик к зеркалу, я отдалась на волю самоназначенного куафера. Щетка размеренно двигалась, волосы потрескивали, шпильки занимали положенные места.
— Директриса там точно будет, — сказал Мишка задумчиво. — Ты с ней, Геля, поосторожнее, хитрая она баба.
— Разберемся мы с твоей Чиковой.
— Как?
— По закону. Как только смогу чин свой перед Григорием Ильичом открыть, сразу проверку в городском приюте организую. Неаккуратно Елена Николаевна делишки свои проворачивает, девушек на панель отправляет, а у них желтых билетов не имеется. Достаточно любую из них дернуть, вся схема посыплется.
— А барыня скажет…
— Да что б ни сказала, — перебила я, — слова веса не имеют, только документы. Можешь мне как-нибудь волосами ухо прикрыть?
На бал я собиралась отправиться, вооруженной полезной «жужей». Мишка выпустил локон справа, накрутил его на палец, отпустил…
— Так?
— Перфектно. — Малец действительно справился с задачей отменно, свернул жгутами пряди от затылка, поднял башенкой, закрепил ее спирально серебряными шпильками. — Тебе не в карманники, в парикмахеры дорога.
— Или в сыскари, — улыбнулся Мишка. — Я на базаре пацанов знакомых порасспрашивал. Не боись, не выдадут. Так вот, слухи среди фартовых ходят про деньги немалые, которые при приставе покойном должны были найтись непременно, только не нашлись.
— Наши сто тысяч? — кивнула я на саквояж под кроватью, засовывая в тайный боковой кармашек платья футлярчик с зоринским амулетом, больше туда ничего не помещалось, ни очков, ни тем более револьвера. Оберег приказный тоже пришлось снять, в неглубоком декольте серебряная цепочка смотрелась нелепо. — Откуда они вообще появились?
— Давилов Евсей, который в приказе служит, он же пьяница первостатейный. Напился третьего дня в рюмочной и плакал, что Блохин на лапу принял, а как помер, денежки тю-тю.
— Что же он три почти месяца не плакал, а третьего дня завел?
Мишка фыркнул.
— Может, он и раньше сокрушался, только до меня прежде слухов не доходило. Тут же важно, про что спрашивать.
— А ты что думаешь?
— Брехня. Не такой человек покойный Степан Фомич был.
— Тогда почему его нашли недалеко от места, где были спрятаны деньги?
— Мне тоже об этом подумалось. — Мишка отложил щетку, заложил за спину руки, прошелся от стены до кровати. — Пятое грудня, Параскевы день, подают у собора хорошо, от службы до заката самого.
— Ну, — азартно поторопила я. — Ты нищих опросил?
— Из наших, приютских, там вовсе убогие побираются, которых к воровству пристроить не удалось. Костыль припомнил — ноги у него совсем сухие, но котелок варит будь здоров, — что видел в тот день, как пристав из приказа выходил.
Замерев, я уставилась на отрока во все глаза, а тот заключил торжественно:
— Уехал верхом на лошади неклюдской, и неклюд же, на другой, его сопровождал.
Изобразив аплодисменты, я спросила:
— Табор от города далеко?
— Ехать туда не понадобится. — Мишка театрально поклонился. — Завтра ярмарка в Крыжовене начнется, в том числе и торги лошадиные, неклюдов в город набежит преизрядно. Я Костылю рубль пообещал, если он того самого мужика заметит да мне весточку передаст. Дашь рубль?
— В сундуке сам возьми.
Доверию пацан обрадовался больше, чем похвале. За окном уже звенели санные бубенцы, я побежала в сени, набрасывая на плечи шубу.
— Еще одно скажу, — нагнал меня Мишка. — Может, оно и не к спеху, но знать ты должна. Я тут по разным комнатам шмонал…
— Значит так, — придержала я мальчишеские плечи, — нанимаю тебя, Михаил Степанов, своим временным сыскарским помощником, с жалованьем… рубль в день, и разрешаю в интересах следствия шмо… то есть проводить обыск по собственному разумению. Докладывай, что обнаружил при обыске?
— У Дуньки в горенке под матрацем пук соломы и человечков плетеных четыре штуки.
— Молодец, — похвалила я и распахнула на стук входную дверь. — Ступай, Миха, почивать, Григорий Ильич вернет меня после празднества в сохранности.
Господину Волкову пришлось отступить, столь стремительно я к нему выпорхнула. Отступать было некуда, крыльцо за его спиной кончалось ступенями. Дверь хлопнула, я ахнула, схватила мужчину за талию, удерживая, шуба соскользнула, плечи моментально куснуло морозом.
— Ева, — шепнул интимно пристав и опустился на ступеньку, не размыкая объятий. Теперь наши лица оказались на одном уровне в самой неприличной близости.
— Грегор, — ответила я в тон и громко расхохоталась, — приберегите ваш пыл для зрителей.
Про соломенных человечков я думать перестала, одна мысль только в голове помещается. Высвободилась, попыталась присесть за шубой, и мы столкнулись лбами с Волковым, наклонившимся с той же целью.
— Примета, — сказал Григорий Ильич, ушиб не потирая, напротив, набрасывая на меня многострадальную шубу. — Берендийская примета, нам с вами, Евангелина Романовна, нежная дружба предстоит.
— По учебникам фольклор местный изучали?
Волков подхватил меня на руки и нес к саням. Предосторожность при атласных туфельках нелишняя, но…
— Я велел грелку магическую под овчину установить, сейчас отогреетесь.
Посадив меня, он устроился рядом, набрасывая на нас шкуру, велел вознице трогать. На тулупе мужика я заметила петлички и решила, что транспорт служебный. Ногам было тепло, как и прочим частям тела. Щекам вот несимметрично повезло. Правую подмораживало, в левую же горячо дышал спутник:
— По книгам.
— Что? — попыталась отстраниться я, но узость сиденья не позволила.
— И приметы, и уклад берендийский пришлось изучать мне по книгам.
— Вы в этом преуспели, — похвалила я, — Грегор.
— Грегори. В туманной столице меня называли именно так: Грегори Волкав.
— Как вам будет угодно.
— И на «ты».
— Вас там на «ты» называли?
— В бритском наречии, — сообщили мне в ухо интимно, — нет дружеских форм вежливости, там все друг с другом на «вы», даже уличному псу перед пинком говорится: «Идите вы вон, блохастый попрошайка!» В берендийском все иначе, существует даже этот уничижительный словоерс.
— Ваше высокопревосходительство-с? — хихикнула я от щекотки. — Чего изволите-с?
— Перейти на «ты» со своей невестой, — сказал Григорий Ильич серьезно и, придержав мой подбородок, поцеловал в губы.
Поцелуй был понарошечный, легкий как перышко, но очень горячий и длился для понарошечного слегка… гм… Я-то в поцелуях не то чтоб собаку съела, но опыт кое-какой в столицах приобрела.
— Брудершафт засчитан, — перфектно изобразила я самый противный тон шефа, на меня он обычно действовал отрезвляюще, и тут не подвел. — Грегори, ты, я отзываюсь на Еву и…
— И носишь на безымянном пальце мое кольцо.
Потолкавшись немного под шкурой, я там же оказалась окольцована. Выпростав руку, увидела поверх белой перчатки массивный золотой перстень, плоской огранки сапфир крест-накрест пересекали золотые же полосы.
— Фамильная драгоценность, — пояснил Волков, — единственное, что мне на память от родителей осталось.
— Они умерли? Ох, прости, дурацкий вопрос. Мне очень жаль.
— Того, что ты дурочка? — Он шутил, но в глазах была печаль.
Я улыбнулась и пообещала:
— Непременно верну после представления.
— А твои родители, Ева?
— Тоже умерли, маменька в родах, папенька, когда я еще пешком под стол ходила. Меня мачеха воспитала.
За время, что мы ехали до белокаменных хором на Гильдейской улице, успели вполне дружески поболтать. Мне показалось, что возница направлял лошадку кружным путем, но я не стала ему на это указывать, очень уж было интересно. Григорий Ильич рассказывал о детстве, проведенном в бритской школе для мальчиков, похожей больше на тюрьму, о друзьях-приятелях, о том, как поступал в столичную полицейскую школу, о работе в тамошнем приказе, почему-то не бритском, а скотском, назвался он Скотленд-Ярд. А «ярд» переводится как «двор». Грегори объяснил, что давным-давно земли, на которых после возвели здание, принадлежали королю скотов.
Я рассказала про Орюпинск, малую свою родину, перескочила на Мокошь-град, чтоб чего лишнего пока не сболтнуть. Но и про столицу приходилось все цензурировать, прежде чем на-гора выдавать.
Бритские полисмены («мен» — это человек, а «полис» — полицейский), те, что в столице, поголовно тростями вооружены, наподобие той, что меня от навской шерсти спасала. И обучают их теми тростями бой вести.
Я сказала, что в Берендии на палках только неклюды дерутся, ну так, чтоб не просто друг друга со всей дури колотить, а искусство демонстрировать, и что ловкость Грегори с тростью еще в кабинете отметила.
Он заинтересовался, стал расспрашивать. Я пообещала на днях его к неклюдам отвести, чтоб своими глазами посмотрел. А потом почувствовала, что в тепле меня начинает клонить в сон. К счастью, уснуть не успела, сани въезжали в широко распахнутые кованые ворота.
Дом поражал богатством, и это даже со скидкой на традиционную кичливость Крыжовеня. Особняк в два с половиной этажа стоял в глубине двора, рассеченного на равные половины подъездною дорожкой. Дорожкой? Целой аллеей с ярко горящими фонарями по сторонам. В большие окна виднелись человеческие фигуры, у крыльца сновали слуги в ливреях, толпились сани и коляски.
— Самое время передумать, — пошутила я, — насчет Машеньки. Помрет Бобруйский, тебе все достанется.
Грегори страдальчески закатил глаза.
Он мне решительно нравился, этот Волков. При ближайшем знакомстве Григорий Ильич оказался своим братом-сыскарем. Молодой, неглупый, расчетливый. То, что меня поначалу настораживало, объяснялось скорее его заграничным воспитанием. Но каков молодец! За каких-то полгода успел в своих Змеевичах обтесаться. Амбиции? Ну да, в нашем деле без них никак, сама грешна. А чего стоит история Грегори о том, как он, тринадцатилетний мальчишка, казенные препоны на пути в полицейскую школу преодолевал? Живо она с моим личным опытом перекликалась. Хороший парень, даже совестно на минутку стало, что я его морочу. Но совесть быстренько в дальний уголок задвинулась, не до нее. Работаем, сыскарики!
Приказные сани остановились у крыльца, Волков помог мне выбраться, тонкие подошвы туфелек на промерзшей брусчатке доставили пару неприятных минут. Двустворчатые двери распахнулись, и я облегченно вздохнула, переступив через порог.
А лакеев-то сколько! А парики-то у них какие потешные! Оттенка жемчужный блонд. Явно конский волос в синьке полоскали, чтоб желтизну убрать. И ливреи презабавные, будто из театра одолжили после представления из жизни королевских заграничных фамилий. Эталонное дурновкусие. От погружения в столичное высокомерное самолюбование пришлось все же воздержаться, ряженые все были как на подбор: высокие, мускулистые, с широкими сильными плечами. Присмотревшись к ливреям, я заметила у некоторых выпуклости на уровне пояса. «Это, Гелюшка, не челядь вовсе, а личная гвардия господина Бобруйского, вооруженная и крайне опасная. А ты даже без оберега приказного, некого на помощь кликнуть будет, ежели в беду угодишь». На это я мысленно же возразила, что самое время научиться на себя рассчитывать, и улыбнулась Грегори, который как раз отдавал лакею мою шубу. Волков улыбку вернул сторицей, будь я простою барышней, непременно бы сердечко затрепетало.
— Наш выход, Ева, — шепнул он, предлагая локоть.
Я руку приняла и вошла в залу, даже в две, ежели посчитать. Планировка оказалась анфиладной, за танцевальным помещением виднелось следующее, с накрытыми столами. Во второй зал гостей пока не приглашали или вовсе не пускали, там суетилась орда накрывальщиков, местный же бомонд переминался в бальном, разбившись на группки по интересам. Народу было преизрядно для небольшого Крыжовеня, наверное, под сотню. Купцы, некоторые с посконными бородами и стрижками под горшок, но все как один во фраках, супруги и дочери их в кружевах, перьях и драгоценностях, молодые люди из разночинцев, чиновники, чьи жены одеты были на порядок скромнее купчих, какие-то представители богемы, опознаваемые по лоснящимся на сгибах фракам, парочка отставных военных, девицы-актерки, девицы-неактерки… Заметив в отдалении бордель-маман Мишкину под ручку с томным нетрезвым юношей, я ей кивнула. Мария Степановна окинула меня оценивающим взглядом и сделала глумливый реверанс.
— Лисица рыжая, — сказала она спутнику, — черт принес.
Слов я, разумеется, не слышала, но прочла их по губам без усилий. «Молодец, Гелюшка, перфектно учишься. Но „жужу“ все-таки при первой возможности в ухо засунь».
Музыкантов определили в межоконный проем на некое подобие сцены. Дирижировал ими знакомый мне господин Бархатов, поездной попутчик. Экая стремительная карьера. Супруги его пока видно не было. Хозяева также не показывались, любым приличиям вопреки. Еще сочла я странным, что среди гостей не было представителей нетитульных рас. Ну хорошо, положим, здесь нет купцов-неклюдов, но гнумы-то быть должны.
— Григорий Ильич, — подошел к нам господин Чиков, — наконец-то изволили лик нам свой начальственный явить! Я уж, грешным делом, боялся голодным нынче остаться. Барин велел без вас угощения не подавать.
Читать бесплатно другие книги:
