Банкир Катериничев Петр
Открыл, осмотрелся: никого. Этих ребят подвело высокомерие: они решили, что именно здесь и именно сейчас никого круче и профессиональнее их просто нет.
Впрочем, их самих подвело то же самое, поэтому Михайлова больше нет в живых. В его гибели Володя корил бы прежде всего себя, если бы у него было на это время.
Действуй!
Он вернулся, закрыл «ноутбук», забросил его в сумку, снова возвратился в ванную, затаился на секунду, держа оружие на изготовку, легко прыгнул в оконце и растворился в снежной вечерней мгле.
* * *
Кащеич был в превосходном расположении духа. Принятый стакан водяры после почти двухнедельного вынужденного воздержания, натощак, подошел сразу, и не просто подошел — прижился, как родной, рождая какую-то блаженную любовь и к этому менту, сидящему за рулем, и к окружающему миру, и ко всем на свете. Падал снежок, жизнь показалась вдруг Кащеичу такой же чистой и светлой; а полная нескладуха случается всегда и повсеместно только потому, что люди злятся и завистничают друг на дружку, вместо того чтобы… Что должно быть «чтобы», он додумать не успел.
— Приехали. — Капитан остановил машину как раз за пансионатом. — Я буду у передней калитки. Вроде как по какой надобности приехал. Ты пришел, получил по морде, заорал. Все. Дальше — мое дело. Все понял?
— А чего тут недопонимать-то? — искренне удивился Кащеич.
— Ну и пошел!
— Начальник…
— Ну?
— Мне бы это… Пятьдесят грамм, для храбрости…
— Перебьешься. Потом.
— Да как — потом?! А если бугаи те мне последние зубья повышибают? Я уж тогда не смогу…
— Жрать, может, и не сможешь, а водку… Водки выпьешь, как дитенок молоко! — осклабился Назаренко.
— Начальник… А все же надо — для достоверности… А то выветрилось же все!
Назаренко с шумом вдохнул в себя воздух. И прямь… Чего раньше времени этих разрядников настораживать? Лицо его просветлело: из глубины бардачка извлек невесть с каких времен заныканную там бутылку мутного яблочного самогона. Возил: самому такое пойло пить было в падлу, а вылить… Чего ж это добро зря выливать, мабуть, пригодится… Вот и пригодилось.
— Держи, — царственным жестом подал он емкость Кащеичу. Тот заскорузлыми ногтями вытянул пробку — по салону поплыл густой запах яблочной сивухи. — Глотай, что ли, не тяни! Не сблюешь?
— Да что я, басурманин чи нехристь какой? — Кащеич бережно обнял бутылку ладонями, заглотал…
— Хорош! — оторвал его капитан, плеснул из той же бутылки на облезлую куртку бродяги. Снова втянул воздух. — Вот теперь учуют, еще как учуют… Иди уже, — и вытолкнул оборванца из машины.
— Премного благодарны, начальник, — икнул тот. — А закусить бы сигареткой, а?
— Вот у спортсменов и стрельнешь…
Захлопнул дверцу, подождал, пока Кащеич скроется за калиткой, сморщил нос… Ему показалось, что после этого доходяги в салоне остался не только запах дешевой сивухи, но и что-то еще от неуюта, неустроенности, полного жизненного разложения и непорядка — всего, что Назаренко терпеть не мог, что казалось ему не только противным и липким, но и заразным… Он приоткрыл дверцу, отбросил подальше от себя, на заднее сиденье, бутылку с яблочной сивухой, предварительно не забыв тщательно притереть пробку — не пропадать же добру, авось еще сгодится, — вытащил из внутреннего кармана плоскую фляжку «Смирновской», сделал несколько глотков, закурил ароматный «Кэмел» и уже во вполне размеренном расположении духа тронул машину вокруг базы, к парадной калитке. Теперь оставалось подождать вопля этого недоноска, а там… А там — жизнь покажет.
Назаренко терпеливо курил, придерживая сигарету левой рукой, правая лежала на прохладном вороненом металле автомата; оружие, как и его владелец, было готово к любым неожиданностям. Вполне.
Настроение у Кащеича испортилось, как только он вошел на территорию дома отдыха. То ли оттого, что вкус сивухи напрочь перебил кайф от благородной «смирновки», то ли еще отчего… Вдруг неожиданно из глубины души поднялась горькая, разрывающая сердце обида — и на баб, с которыми хороводил, и на людей, тупых и злобных, и на всю свою нескладушную, незадавшуюся жизнь… Кащеичу вдруг стало так жалко себя, что он едва не сел прямо в мокрый ноздреватый снег и не зарыдал в голос… А ноги вдруг стали ватными и тяжелыми, в горле застрял какой-то ком… Нет, блевать он не хотел, от спиртного его никогда не воротило… Разве что от жизни… А еще больше захотелось забраться в какой-нибудь закуток в одном из этих домишков, прилечь да и заснуть, в тепле и покое… Он бы так и сделал, да уж очень боялся Назара… Этот мент был правильным только тогда, когда хотел, но на то, что не станет он лепить пацановое сигаретное дело, он надеялся… Ему бы только месячишко пока продержаться, а там уж и тепло станет в здешних краях… Приработки пойдут, винища — вдоволь, и поесть будет что… А сейчас нужно идти, получать по морде…
Заметив впереди здоровенную фигуру в спортивном костюме, Кащеич попер прямо на нее, не разбирая дороги… Чуть в стороне и сзади маячил еще один, этот может и по котелку наварить, да чего уж… Семь бед — один ответ…
Рассмотреть приближающуюся спереди фигуру мешал какой-то туман, застилавший глаза. Кащеич облизал пересохшие разом губы и вдруг понял, что это… слезы… Его слезы.
— Эй, земеля, — прокашлял он, и собственный голос показался звучащим из пустой глубокой ямы, — ты бы курева подогнал, что ли! — Внезапно Кащеич почувствовал прилив сил, даже какой-то азарт, даже какой-то неведомый прежде кайф — то ли собственный голос придал ему храбрости, то ли сознание того, что сам капитан стоит на стреме со стволом и придет отмазывать, если его вдруг начнут месить смертным боем… — Ну ты че, чушок, не расслышал, что ли? — произнес он наглее и увереннее.
Тяжелый десантный нож, брошенный с огромной силой, перерубил шейные позвонки; клинок вышел спереди, через горло… Снег полетел навстречу, навалился на Кащеича неподъемной тяжестью. Окрасившая его кровь казалась черной.
— Готов?
— Как огурчик. — «Спортсмен» подошел сзади, вытянул клинок, обтер о лохмотья бродяги, спрятал в ножны под курткой.
— Это вроде бомжара… Точно — не при делах. Овца. Может, зря? — произнес тот, что маячил спереди.
— Не мямли. «Зря» в нашем деле не бывает. Шатается лишний человек, а чего шатается на ночь глядя? Без людей — оно спокойнее.
Саша Шмаков вышел на окраину Лазурного. Людей видно не было.
Свежеотстроенное административное здание газпромовского санатория походило на небольшой банк: стены были «затянуты» пластиком под мрамор, верхний этаж, по теперешней моде, был выполнен из тяжелого тонированного стекла и сидел на здании, как кепка на кавказце. Строение казалось угловатым, громоздким и настолько не вписывалось в привычную южнорусскую архитектуру…
Впрочем, архитектура в здешних местах вообще была странной. Церковь в Раздольной, выстроенная в 1781 году выселенными сюда после пугачевского бунта, от греха, запорожскими казаками, хотя и не участвовавшими и даже не сочувствовавшими оному, а все же… Пребывание их в Южной Малороссии беспокоило императрицу Екатерину… Так вот, церковь эта походила скорее на языческий храм или на здание какого-нибудь Совнархоза, возведенное в стиле «сталинского псевдоклассицизма». Треугольный фронтон поддерживался несколькими массивными круглыми колоннами, словно Парфенон, и только колокольня чуть в стороне указывала на то, что это — православный храм. Как позже выяснилось, колонны действительно оказались старинными, тринадцатого века, добыли их казаки с развалин какого-то готического монастыря на самой окраине Раздольной; выполнены же они были средневековыми мастерами в древнем дорическом стиле из натурального розового мрамора, завезенного Бог знает откуда. Впрочем, колонны побелили, и сделались они «по станичной моде»…
Шмаков усмехнулся. Он почти не сомневался в том, что через некоторое время пластик на газпромовском здании покоробится и облезет, местное руководство, недолго подумав, оштукатурит и побелит стены, ну а затонированная «кепка» по-прежнему будет украшать эту не очень опрятную конструкцию, словно символ нездешнего «смутного времени»…
Два могучих «ниссана» и большой фургон действительно примостились у самых дверей здания, украшенного табличкой: «РАО „ГАЗПРОМ“. Пансионат „Газовщик“.
Администрация». Людей поблизости видно не было.
Как там выразился Батя? «По обстоятельствам». Просто взять и доложиться, что нашел? «Потрещать?..» Как-то это… Пошел, куда сказали, нашел, что искали.
По сути — ничего не прояснив… Да и долго его еще будут сосунком считать эти динозавры? Мысль, пришедшая Саше Шмакову, ему самому показалась изящной и озорной. Приняв вид самый приблатненный, он направился к автомобилям. Вытащил гвоздик и стал самозабвенно ковыряться в замке.
— Эй, малый, тебе чего? — Вылезший из здания опухший охранник, по виду — из местных вольномобилизованных, по знакомству пристроившийся на очень непыльную работенку, как положено, в пятнистом хэбэ, тупо уставился на Шмакова.
— Да вот, хочу яблок наесться от пуза, — ответил тот. — А Ташкент, по слухам, город хлебный…
Охранник несколько раз кряду лупанул круглыми глазами, пытаясь переварить «дурочку», не переварил, вытащил дубинку и, вольготно помахивая, направился к парню:
— Щас я тебя переправлю в Ташкент… Этим… Самоходом…
Шмаков улыбнулся змеисто, почувствовал внезапно, вдруг какую-то необъяснимую ярость к этому обожравшемуся курюку… Пока они с пацанами загибались в Чечне, этот тут рыло наедал на хозяйских харчах, трахал заезжих девок табунами, винцо квасил в удовольствие… Не утруждая себя ни пахотой, ни жатвой… Ну, сука…
Охранник приблизился, улыбнулся недобро, представляя, как сейчас протянет этого приблатненного шпанюгу по ребрам, а потом настучит по почкам… Месяц ссать кровью будет, паскуда…
Но подойти он не успел. Шмаков сорвался с места, будто бешеный, растопыренными пальцами жестко ударил увальня по глазам, тут же — мыском в пах, еще, еще… Охранник рухнул навзничь. Шмаков подобрал палку и методично превратил лицо охранника в единообразное кровавое месиво, повторяя сквозь зубы:
«Сука… Сука… Сука…»
За схваткой наблюдали два молчаливых парня, скрытых тонированными стеклами парадного входа. Один процедил сквозь зубы:
— Пора кончать это… побоище…
Второй, постарше, только кивнул.
Саша Шмаков тем временем разогнулся, прикурил дрожащей рукой сигарету — было почему-то противно и жутко… Хотелось завыть длинно, горько, будто волку… В три затяжки он высмолил сигарету, подобрал какую-то железяку и решительно двинулся к машине.
— Далеко спешишь? — окликнул его появившийся из-за дверей худощавый парень.
Шмаков развернулся резко, оскалился:
— В Ташкент! Город хлебный! — Кивнул на лежащего в крови охранника:
— Этот уже поинтересовался… — Молча, с железякой наперевес, двинулся к худощавому…
Вдруг — словно запнулся обо что-то, чуть приподнялся на носки и рухнул ничком в грязный снег. На лбу образовалось аккуратное отверстие.
— В Ташкент — так в Ташкент… — пожал плечами худощавый. Он выстрелил навскидку, не целясь, из длинного пистолета с глушителем, попал сразу, но на лице не отразилось никаких эмоций: ни «мандража» от убийства человека, ни гордости за мастерский выстрел. Так же равнодушно он подошел к лежащему на спине охраннику и, почти не двинув опущенной рукой с оружием, снова спустил курок.
— До кучи, — равнодушно констатировал он. — На том свете договорите, братишки… — Обернулся к двери, крикнул:
— Кромвель, вали сюда… Порядок наводить будем.
Глава 38
— Круты, как поросячьи хвосты! — сплюнул Серега Рыбаков втискиваясь в палаточку.
— Что-то ты грозен… — хмыкнул Батя. — Не прокололся?
— Кабы прокололся — уже бы на «перо» нанизали…
— Шустрые ребята?
— Не то слово. Стылые. Этаким человека «чикнуть» — как два пальца обмочить. Наши отморозки рядом с ними — просто романтики, ходить им конем!
— Ты по существу давай… Работа у них такая?
— У всех работа такая, а только… Короче — подгреб я к ним, они как раз с ужина уходили, базар развел: дескать, куртки — новье, пакистанская шерсть, тьфу, кожа… А эти — смотрят, как сквозь меня, ни интересу в глазах, ни движения на лицах, будто не люди — манекены! Ты знаешь, Батя, я парниша не из трусливых и такую падаль вязал — хуже нелюди, а эти… Короче, ощущение такое, будто с роботами общаешься, яйца куда-то в пятки уходят и не страх даже чувствуешь, а какую-то истому холодную… Будто щас раз — и не будете тебя, ни на этом свете, ни на том…
— Рыба, да ты прямо поэт стал, — снова хмыкнул Батя. — Ты мне личный состав не деморализуй, ты дело говори…
— А я дело и говорю: мочить их надо, мать их, вот и все подходы…
— Так по чью душу они приехали?
— Видать, того паренька, что с девкой в койке кувыркается… Вот щас я с ним местами не поменялся бы и за «арбуз»[3]… А вооще — им живая душа — вроде куска мяса на разделочном столе… Если знают они что вообще про душу…
— Хорош лирику разводить, карась хренов! — прикрикнул на этот раз Батя. — Что конкретно предлагаешь?
— Я же сказал: мочить. Немедля. Без сантиментов. Или — когти рвать, и тоже сейчас, не то они нас прямо в этой «консервной банке» на вертел наколют! Одна очередь — и привет родителям. Бать, ты не хмурься, я не нагнетаю и не паникую, я дело говорю! Вроде работал я под «баклана» по полному профилю, а эти смотрели так стремно, как смотрят на мента ряженого, и только на старшого своего поглядывали: уже кончать парнишечку или повременить?.. Причем сомнений в том, что кончат они меня, здорового и не самого беззащитного мужика, влегкую, на лицах не читалось… Короче, потоптался я там, как конь перестоялый, для блезиру потыкался к другим, ну и взад побрел — фиг ли там ловить, окромя пули?
А что Шмаков говорит?
— Шмаков покуда ничего не говорит. Не объявлялся.
— По ею пору? Ему же туда-сюда — мухой слетать!
— Может, и нарвался на что…
— Вот блин! Судя по всему, без приключений сегодня не обойдется… А у нас на все про все — два «АК» под сиденьем и «пукалки»… «Без оружия…» Не, Батя, ты мне ответь, каким боком мы во все это дерьмо влезли, а?
Командир промолчал. Он задумался. Крепко. Потом сказал:
— Сейчас, Рыба, не в том вопрос, как влезли, а в том, как вылезти. Без инфаркта и паралича… Значит, так, ребятки… Слушай рекогносцировку…
Недаром люди говорят: поручи все дебилу, так он так порядок наведет — своих не узнаешь!
Назаренко негодовал. Прошло уже минут сорок, от Кащеича — ни слуху ни духу! Нет, у него было подозрение — или сбежал, сучий потрох, или развезло козла, завалился где-нибудь под теплый порог и дрыхнет! Блин! Любая комбинация, даже классно продуманная, разваливается всегда, если исполнитель — кретин.
Подъезжать снова к палаточке с СОБРами Назаренке было в падлу: он представил, как посмотрят на него эти матерые волкодавы… Но и сидеть в машине он утомился. Сам не заметил, как допил водку — в фляжке остался один глоточек.
И сигарет успел выкурить чуть не пачку. Подумал минутку, опрокинул в себя остатки водки, закурил… Нет, сидеть и ждать — дело муторное и бесперспективное. Под лежачий камень вода не течет. И еще, как люди говорят: действие рассеивает беспокойство.
Докурил сигарету до фильтра, забил бычок в пепельнице, щелкнул затвором автомата, снял с предохранителя. Если гора не идет к Магомету…
Володя Савосин был спокоен и сосредоточен. Ему было нужно только одно: разыскать высокую точку. К сожалению, весь пансионат был устроен так, что высоких зданий не было — только одноэтажные, типа бунгало, да двухэтажные, типа коттеджей. С растительностью здесь тоже было небогато, да и на любом деревце зимой ты — как медвежье гнездо.
И тем не менее… За территорией пансионата он разыскал то, что хотел: высокий, в готическом стиле, недостроенный дом. Дом был по идее двухэтажный, с длинными, вытянутыми оконцами… А «по идее» потому, что на самом деле этажей было три, а то и три с половиной: просто многие «новые» первый этаж строили полностью «глухим», без окон — «береженого Бог бережет, а небереженого конвой стережет». Крыша была высокой, покатой… Савосин заранее просмотрел отходы — все оконные проемы были защищены решетками, проникнуть в здание не составило труда. В маленькой комнатухе здания проживал сторож — видать, из местных, который не сильно утруждал себя работой, то есть спаньем по месту службы… Да и, видать, уговору такого не было: просто следить, чтобы подростки не лазили, по комнатам не гадили да не спалили бы спьяну недостроенную конструкцию — лучше местного с такой задачей никто бы и не справился. Дверцу эту, закрытую на стандартный китайский замок, Савосин отомкнул без труда. Затем припер ее изнутри палкой, зажег свет: не он один такой умный, раз он нашел «высокое место», его вполне может найти снайпер противника. Ну а найдя дверь запертой и свет зажженным, решит — сторож на работе… Пройти через закрытую дверь — одно, ломиться в нее же — совсем другое. Что-то подсказывало Володе, что лишнего шума эти ребятки по возможности будут избегать.
На третьем этаже обустроил удобную лежку: территория пансионата просматривалась практически полностью. Рассмотрел через оптику близлежащие строения — больше подобных зданий нет. Вот и славненько. Только снайперской дуэли ему сейчас не хватало.
Извлек из баула кейс, открыл, выверенными движениями собрал «ВСС»[4], установил ночной прицел, примерился по территории. Простреливалась она вся.
Расстояние между точками — от двухсот до трехсот метров. Это, конечно, не соточка, но вполне. Теперь Володя просто ждал. Он вспомнил Сережу Михайлова — у мужика остались двое деток, мальчик и девочка… Класть он, Володя Савосин, хотел на все эти военные игрища, но за Серегу «спортсмены» ответят. Все до одного.
— Все собрались? — Герман окинул бойцов недобрым взглядом. Пусть они и мастера боя, но головой думать тоже нужно. Хоть иногда…
— Все, кроме тех, что при «конях»…
— И кроме тех, что уже трупы! — не сдержался Герман.
— И еще один мальчишечка за СОБРами бдит, — вежливо продолжил Костин, проигнорировав раздражение Германа. Распоряжение самого Магистра насчет этого шустряка дало Костину ощущение внутреннего спокойствия и превосходства: Герман — калиф на час и руководит только до окончания операции. После он уже не сможет руководить никем и никогда.
— Пока живой!..
Костин пожал плечами: дескать, ваше дело — командовать, наше дело — выполнять, а вообще-то…
— Инициатива упущена! Мы даже не знаем — этот «торговец куртками», алкаш-бомж, приблатненный, «двое из ларца, одинаковы с лица» — все они части единой комбинации или против работают несколько противников… Кстати, зачем было устранять алкаша и этого, приблатненного, у автомобилей? Руки чешутся?..
Костин снова тяжело вздохнул. Он был об этом «приоритете Магистра» лучшего мнения… Нет, возможно, это превосходный «одиночка» или организатор разовых, «точечных» акций, а вот руководитель группы — никакой… И ребята это чувствуют. Есть аксиомы, никогда не нарушаемые, тем более при четко обозначенной задаче, а именно: соблюдайте чистоту! Ребята и соблюдают. Вторая: устраняйте причины возможных неувязок сейчас! Ребята и устраняют. Если не убрали этого мордоворота-торговца, то только потому, что СОБРов нужно мочить скоро и разом. Благо никуда они не денутся, паренек держит их на мушке, а пули «АС» прошьют эту «железку» — магазин, как шампуры — масло… Блин, заткнется этот инструктор когда-нибудь или нет? Дело надо делать! И — сматываться… Знай распинается, будто чует, что сразу после операции есть приказ зачистить его самого…
Тот словно поймал мысли Костина: вдруг замолк, вперил в него тяжелый взгляд…
— Ладно. Разбор полетов — потом. Сейчас… Сколько времени вам понадобится, чтобы разобраться с СОБРами?
— Минута. Только приказ отдать.
— Вы уже отдали один приказ, результат — два трупа ваших людей и исчезнувший в неизвестном направлении некто Савосин… Меня интересует: сколько конкретно нужно бойцов чтобы провести операцию грамотно, скоро и чисто?
Костин почувствовал, как краснеет от досады… Оттого, что выволочка была заслуженной, досада только усилилась… Этот парень вовсе не так прост… А как он произнес слово «чисто», вперив взгляд в него, Костина? Словно не глаза, а два кубика дистиллированного льда…
— Еще два человека…
— Отдавайте приказ.
— Командир… — Вошедший боец обращался к Костину. — У нас проблема зреет…
— Слушаю!
— Сюда мент бредет. Капитан милиции, в форме, в приличном подпитии, в руке — автомат.
— СОБР?
— Не, местный. Минут пять разговаривал у калитки с обслугой, потом к нам направился…
— Почему сразу не доложили?
— Мы думали — мало ли какие дела у него здесь…
— Думать надо или быстрее, или меньше! У вас с этим алкашом-бомжем все чисто прошло?
— Лучше не бывает…
— Где труп?
— В мусорной яме, в мешке. Сегодня его точно не найдут.
— Остальные «двухсотые»?
— В «полулюксе». Чего их было таскать?
— Так…
— Что с капитаном-то делать? Мочить? Обслуга-то, похоже, присматривает втихаря за ним…
— Интересуются люди — работа у них такая… — по инерции пробормотал Костин, а сам лихорадочно соображал. Операция из стадии тихой переходит в стадию громкой. Придется зачищать всю базу отдыха. Он обменялся взглядом с Германом; тот все понял сразу и без лишних объяснений — только кивнул. Да, поторопился он, Костин, с выводами на его счет… Надо бы грамотно продумать операцию устранения этого голубоглазого… Но — потом. Да и — как повезет… А уж кому точно не повезет, так это отдыхающим… Ну а кто их сюда гнал по такой погоде? Да и мир таков: везет в нем не всем, не во всем и не всегда.
— Слушайте приказ: двое. Зяблик и Мичман, выдвигаются к «железке», берут эту торговую точку на мушку и — ждут.
Еще двое, Гонконг и Сван, идут по постояльцам заведения и обслуге. Чтобы все было чисто. Вы трое выдвигаетесь к «люксу» и вяжете этого «тральщика», пока тепленький… Голик — старший.
— Есть.
— Вязать аккуратно. Никаких повреждений! — предупредил Герман. — Чтобы был как анчоус в собственном соку!
— Упакуем. Девку — тоже?
— Про нее команды не было. Зачищайте.
— Есть.
— Ну а мы вдвоем пойдем поговорим с капитаном. Недолго, — продолжил Костин. — Как в том кино? Потолкуем о делах наших скорбных. Как только ментика завалим — мочить всех.
* * *
— …Ты знаешь, мне страшно. — Лена лежит на спине, поворачивает ко мне лицо, и я вижу в глазах ее слезы.
— Страшно?..
— Да. Такое ощущение, будто мы сейчас в купе поезда, а вагон наш, да и сам поезд загнан в какой-то тупик на неведомой узловой… И хоть купе у нас — «люкс», а где-то там, за шторками, — вспышки выстрелов или зарниц приближающейся грозы, чьи-то тени неясные совсем, кто-то перемещается по путям, что-то готовится, и это что-то ужасно… В нашем закутке, салон-вагоне, и официанты вышколены, и ананасов с рябчиками навалом, и вина коллекционные… А на самом деле мы совсем беззащитны перед тем темным миром, совершенно как недельные щенки, оставшиеся сиротами… Стекло, которое можно раскрошить бульником, да колышущаяся занавесочка — вот и вся наша защита… Словно шипы у Розы Маленького Принца… Мне страшно…
— Со мной тоже?
— Даже еще больше… Порой мне кажется, этот мир или князь мира сего не терпит гармонии любви и делает все, чтобы ее разрушить… А люди бегут за золотом часто вовсе не из алчности — просто ищут за блистающим металлом защиту, надеются возвести на грудах тяжкого от крови золотого песка несокрушимые стены, крепости, замки, которые защитят их жизни и семьи…
— …и подобны человеку безрассудному, строящему дом свой на песке… «И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое».
— Это из Библии?
— Евангелие от Матфея.
— Похоже. Неверность, зыбкость — все это из нашего нынешнего… Знаешь, такое ощущение, что набрали какой-то номер, сначала — длинные гудки, а потом — равнодушный механический голос: «Вы не туда попали…» Мы все — не туда попали… А куда нужно-то? Очень неуютно так жить. И страшно. Просто… Любовь — это и великая сила, и полная беззащитность перед всеми, кого любишь… Но — только так и можно испытать счастье… Слушай…
— «Если хочешь, я спою, слушай, если тронул я твою душу…» — напел я песню из какого-то старого кино… И фильма не помню, и песня забылась, а вот мелодия…
- Я снова беззащитен становлюсь,
- И ввысь стремлюсь, и чувствую полет.
- И дальняя серебряная грусть
- Чуть холодит, как первозимний лед,
- И дальняя, сиреневая ночь
- Мерцающими звездами близка —
- Ты сказку мне, цыганка, напророчь,
- Надежную, как замок из песка…
- Но осень зачертила все дождем —
- Тревожен блик танцующих теней —
- Не место и не время быть вдвоем,
- Брести по снежной стылости аллей.
- И ветер равнодушно гонит прочь
- В начальственную строгость площадей —
- Ты сказку мне, цыганка, напророчь,
- Надежную, как замок из дождей…
- И прошлое становится ясней,
- И будущее — чисто и легко,
- И слышен скорый бег ночных коней
- В рассветный звон утерянных подков,
- И дальняя, серебряная грусть
- Чуть холодит, как первозимний лед…
- Я снова беззащитен становлюсь.
- И ввысь стремлюсь.
- И — чувствую полет!..
— Это откуда?.. — шепотом спросила девушка.
— Не помню… Из какой-то книжки…
— Послушай… А ведь любовь — это не только полная беззащитность, но и…
Она же сильнее смерти, правда?
— Правда.
— Знаешь, почему? Мужчина, настоящий, сильный мужчина, должен хоть где-то оставаться слабым… Беззащитность — обратная сторона воли. И каждому нормальному мужчине нужна такая женщина, с которой он может себе это позволить.
Быть беззащитным… Быть любимым… Быть любящим…
Ты знаешь, вот странный этот мир… Мы живем в нем долго, и истины все известны изначально, а мы как глухие и слепые — не видим ничего и не слышим…
Я как-то поняла… Глупо ждать чего-то, чтобы сделать потом что-то… Может, я плохо объясняю… Просто… Просто, чтобы жить счастливо каждый день, чтобы тебе самому хорошо было, нужно каждый день сделать что-то хорошее кому-нибудь… Не важно, что это будет — пусть взгляд, пусть слово, важно, чтобы каждый день, чтобы… Я понятно говорю?
— Яснее не бывает…
— Но только я не хочу, чтобы… — Девушка замерла, лоб собрался морщинками. — Знаешь, в чем наша настоящая беда?
— В чем? — Мы перепутали день с ночью.
— Мы с тобой?
— Нет. Мы все. Люди.
Часть третья
ФОРМУЛА СВЕТА
Глава 39
Ночь в окуляре инфракрасного прицела была не такой уж темной. Володя Савосин разбил базу и прилегающие окрестности по секторам, отметил основные ориентиры, прикинул расстояние… Он был готов.
Первого Володя «срисовал» за территорией базы. Он примостился на чердачке магазинчика, в двадцати метрах от входа в «Лазурный берег», и, судя по всему, держал на мушке «АС» железный «фургончик» — палаточку. «Присел» парнишка грамотно, но и на старуху бывает проруха: по-видимому, решив расширить сектор обстрела, начал шебуршиться, примериваться, чтобы доставать еще и базу.
Ментовский капитан попугал этого тихушкина: с автоматом в руке прошествовал к «ночным администраторам», что располагались в маленьком домике при входе в «Лазурный берег», и парниша решил взять мента на мушку — на всякий случай.
Хм… Как говаривал один герой-любовник, опрыскивая дезодорантом «мужскую гордость» перед походом на представление к великосветской даме: «На всякий случай». И добавлял, пшикнув пару раз из того же флакончика на задницу: «А случаи бывают разные…» Это «спортсмен» если и знал, то в расчет решил не принимать. Значит, такая уж его судьбовая фортуна!
Савосин зафиксировал голову стрелка в рамке прицела, и тут — тот поднял лицо и посмотрел прямо на Володю. Реакция у парня, как и интуиция, оказалась отменной: не целясь, он нажал спуск автомата, пули кучно ударились в деревянное перекрытие над головой снайпера, обозначив поправку прицеливания… Ну уж такой радости Савосин ему доставлять не собирался и плавно отжал спусковой крючок.
«Спортсмен» ткнулся головой в настил. «Фенита ля комедия…» Ежели, конечно, это была комедия…
Дальше было еще интереснее. Из железного ларька вышел парниша, молча обозрел окрестности, грамотно определил возможное место расположения снайпера и приветственно махнул рукой. Храбрый… Похоже, он резонно решил: те, кто не против нас, — те с нами. Ну и наоборот. Володя подумал секунду, чиркнул кремнем. Парень у ларька кивнул понимающе, дал знак: бойцы высыпали из «железки», как горошины. Двое — вооружились «Калашниковыми», извлеченными из фургончика, застывшего перед палаточкой, один — быстренько смотался на чердак магазинчика и завладел трофейным «АС»; на секунду вся группа собралась вокруг старшего и мгновенно рассыпалась по периметру базы отдыха. Что это за ребята — Володя не знал, но, судя по экипировке, не «спортсмены» и даже не «разрядники»; впрочем, и не бандиты: чувствуется почерк госслужбы. И хотя в наше время это ни о чем не говорит, а все же… Кто не против нас — тот с нами!
Савосин осмотрел территорию. Из особнячка «спортсменов» так же скоро рассыпались в разных направлениях боевики. Двигались они стремительно, будто тени в неровном свете фар мчащегося автомобиля, так, что прицелиться и сделать уверенный выстрел не было никакой возможности. Да и страховались: гибель двоих подействовала отрезвляюще, эйфория сверхкрутости прошла… Бойцы растворились в ночи, за строениями. На простреливаемой территории маячил только пьяный капитан. Неспешным шагом он двигался в направлении «спортсменского» особнячка, сжимая в руке короткий автомат и чувствуя себя в пьяном кураже полностью неуязвимым — под защитой ствола, формы и детского, игрушечного «броника», способного защитить разве что от мелкой дроби… Специальная пуля прошивает такой легче, чем разогретый нож — масло. И подстраховать стража порядка было нельзя: каменные стены крылечка надежно закрывали от снайпера возможных противников капитана. Тот шел явным живцом. Алкогольные пары придавали капитану настроение резкой решимости. Сказки надо читать! Не пей из лужицы — козленочком станешь!
* * *
Козлы! Нежданная злость на все: на мокрый снег, лепящий с низкого неба, на разбухшую бурую жижу под ногами, на куда-то запропавшего Кащеича, на СОБРов, торчащих в ларьке, как карандаши в заднице, и втравивших капитана во все это, на бегуна с его девкой, непонятно откуда взявшегося, а сейчас самозабвенно развлекающегося в «люксе», на себя самого, с дури решившего «варить кашу» из хер знает чего, на весь этот дурацкий, слякотный, бессолнечный день и на смутный вечер… Козлы! Нет, узел нужно рубить одним махом, не то эта идиотская игра в казаков-разбойников затянется еще на неделю… А болтаться столько времени в непонятке, будучи неясной фигурой неизвестно в чьей игре, — хуже нет.
Он, капитан Назаренко, покажет им всем, как надо решать вопросы. Одним махом.
Без сантиментов.
Увидев на крыльце двоих мужчин лет около сорока, Назаренко вдруг остановился. У него не было ни плана особого, ничего; в здешних краях он привык накатывать на любого круто и жестко, а чего? Закон «под жопой», ствол в руке — что еще нужно для объяснения своих прав заодно с обязанностями?.. Но эти «двое из ларца» смотрели холодно и спокойно… У обоих на лицах — вежливые улыбки, словно они не стоят хрен знает где, а восседают в собственном офисе, при хорошенькой секретарше в предбанничке, и перед каждым дымится чашка кофе…
Закон? Это у кого реакция быстрее да нервы крепче… Хорошо смеется тот, кто стреляет первым! Ну что ж, ребятки… Посмотрим, будете ли вы под стволом те же понты кидать…
Автомат висел на правом плече, правая рука — на рукоятке, палец — на спусковом крючке. Ремень служил еще и упором. Не долго думая Назаренко навел ствол на обоих. Скомандовал резко:
— Повернуться спиной! Шаг от стены! Руки на стену! Ноги расставить!
— Капитан, вы соображаете?.. — попытался заболтать милиционера Костин.
— Живо! — гаркнул Назаренко. Пасть они открывать будут! Да он не таких «быков» вязал! «Вы соображаете…» Соображают — на троих, а вообще — думают.
Или действуют. И капитан в этой ситуации действовал скорее инстинктом, чем разумом. Притом… Притом, что, если бы эти двое не подчинились его команде, он нажал бы спусковой крючок не раздумывая: у любой игры — свои правила.
А вот что делать дальше — он не знал. Подойти, проверить наличие оружия?
Но тогда его преимущество, пока удерживаемое направленным на парней автоматом, сойдет на нет: капитан знал, что в рукопашке он рядом с любым профессионалом — пацан. Но и стоять столбом — дело дохлое. Он упускает инициативу. Похоже, противники понимали его состояние.
— В чем проблема, капитан? — ровным вежливым голосом спросил один из мужчин, чуть повернув голову.
— Проблема? — Приступ неожиданной злости и… страха заставил капитана действовать, уже ни о чем не думая: палец нажал спусковой крючок, и дробная очередь гулко прогрохотала по пансионату; пули покрошили штукатурку прямо над головами стоявших. — Да никаких проблем, вы поняли? У меня — никаких! Оружие — на землю! Быстро!
Грохот автоматной очереди заставил троих «спортсменов», направлявшихся к особнячку-«люксу», где уединились Дор с девушкой, затаиться на месте. Вслед за первой очередью прогрохотало несколько пистолетных выстрелов, еще очередь, еще — кажется, со всех сторон… Боевики переглянулись. Голик, как старший, принял решение:
— Джеб, двигаешься один и вяжешь мужика. Девку замочи. Справишься?
— Хм… — Среднего роста, жилистый Джеб улыбнулся одними губами, выставив длинные лошадиные зубы. — Уж как-нибудь…
— Мы — обратно. Что-то не сложилось в Датском королевстве. Место сбора — у машин. Хоп?
— Хоп.
Голик и Герц быстро побежали к особнячку. Увидев мента живым. Голик искренне удивился и, не целясь, выстрелил в массивную фигуру. Сам вдруг замер на мгновение и рухнул. Вместо одного глаза в черепе зияло темное отверстие.
Герц отреагировал мгновенно. Сделал длинный прыжок с кувырком, замер, укрывшись за фундаментом одного из строений, осмотрелся. Так. Они — в мышеловке. Костин и тот, пришлый, на крылечке уложены в рядок, и похоже, что не жильцы. Вывод только один: вся группа нарвалась на хорошо спланированную засаду; Костин с этим лоханулись, лоханулись сразу, не заняв снайперами господствующие высоты, и подставили всех. Уходить. Но уходить нужно грамотно.
Сначала — нейтрализовать снайпера. Без этого все они — волки на поле для охоты с вертолета.
Прикидывать? Да тут и прикидывать нечего! Особняки за базой. Всего их три.
Скорее всего — в ближнем. Вперед!
К недостроенному особнячку он пробрался скоро и умело. Выстрелы на базе почти прекратились. Судя по всему, игра закончена. По штатному варианту. Только с другой стороны.
Из окна на третьем этаже послышался характерный звук, так похожий на выстрел «ВСС», — на винтовке был интегрированный глушитель. Ну все, парниша, отстрелялся… Герц замер, выдернул из осколочной гранаты чеку, сделал шаг вперед и одним движением закинул ее в оконце третьего этажа.
Взрыв сдвинул подпорки, недостроенный домик содрогнулся, и перекрытия с протяжным стоном рухнули внутрь дома. Герц уже мчался прочь. Время разбрасывать камни, и время — делать ноги…
…Володя Савосин наблюдал все маневры бойца, укрывшись в тени маленького строеньица, служащего летом палаточкой, а сейчас забитого наглухо по ненадобности. Винтовку он собрал загодя, уложил в кейс, кейс — в баул. И теперь ждал, когда боевик, расчехвостивший «под ноль» весь этаж особняка какого-то «нового», подойдет ближе. Когда тот сделал рывок, преодолевая открытое пространство, Савосин вырос прямо перед ним. Длинная очередь из «бизона» разнесла голову боевика. Хоп! Как шутил один давний знакомый, при войне в горячих точках даже огонь из автомата только тогда достаточно эффективен, когда имеет здешний национальный характер: кинжальный.
Савосин отступил на шаг и скрылся в тени строения.
* * *
Расколовшая тишину санатория одинокая автоматная очередь прервалась, несколько секунд было тихо, потом выстрелы, пистолетные и автоматные, загрохотали кучно и, казалось, со всех сторон. Одним движением я сбросил девушку на пол, накрыл собой, замер.
Не паниковать!
Не успел я это подумать, как огромное окно во всю стену, обращенное к морю, рухнуло, разлетелось на тысячу осколков. В образовавшемся проеме застыл человек. Его темный силуэт был хорошо различим на фоне моря, в руках угадывалось оружие: укороченный автомат, «бизон», «кедр» или «узи» с длинным хоботом профессионального глушителя. Нет, не «бизон» — У того магазин другой.
Но от этого умозаключения легче не становится. Рука лихорадочно шарит под кроватью, укалывается обо что-то… Заколка? Хм… Грозное оружие против «узи».
Ну да на безрыбье и сушка — бублик. С понятной тоской вспомнился пистолетик «бычков», накативших на нас на дороге: подарочный-то он был подарочный, но сейчас пришелся бы впору. Я зажал девушке рот, замер сам. Слава Богу, свет погас одновременно с рухнувшим стеклом.
Но ненадолго. Парниша достал фонарик и начал деловито осматривать комнату.
Читать бесплатно другие книги:
