Уездный город С*** Кузнецова Дарья

Глава 17. «Взлёт»

Утром Титов чувствовал себя значительно лучше. Правда, ушибленное плечо распухло и ныло, а рука плохо слушалась, и оставалось только радоваться, что рука — левая, а то ни побриться, ни поесть толком. И вообще хорошо ещё, что всё вот так обошлось, одним-единственным ушибом. Бывают же чудеса…

Со сменой повязок помогла хозяйка, которой, конечно, подробности происшествия рассказывать не стали, сославшись на обыкновенную аварию. Прокловой и этого хватило, чтобы всё утро вдохновенно причитать об ужасах прогресса и современного транспорта, который носится как оглашенный, и благодарить Бога, что жильцы не убились.

Титов соглашался почти со всем и почти искренне, даже поддакивал, что лошадей уважает гораздо больше, так что Марфа Ивановна, найдя в нём поддержку и понимание, быстро успокоилась.

— Доброе утро! — просияла при виде поручика Брамс. — Как вы себя чувствуете?

— Доброе, — согласился тот, присаживаясь к столу. Мужчина хоть и прихрамывал, но обходился без трости и оптимистично полагал, что к вечеру и так вполне терпимая боль пройдёт окончательно. — Гораздо лучше, чем вчера, и готов к новым свершениям. А вы как?

— Прекрасно! Какие планы у нас на сегодня?

— Постараемся всё же добраться до «Взлёта», но только не сразу, — со смешком отозвался Натан. — Начнём с прогулки до Департамента, надо же выяснить, как там дела, заодно возьмём служебное авто. Потом в Охранку, поговорить о вчерашнем с Бобровым, и только после этого уже на «Взлёт». Мне не приснилось, вы в самом деле расшифровали умбру на месте удара?

— В общем, да, — кивнула она задумчиво. — Я полночи об этом размышляла, и знаете, у меня какое-то очень странное ощущение от происходящего… — пробормотала Брамс и замолкла.

— Ну-ка, поделитесь, — подбодрил её заинтересованный Титов.

— Только обещайте не смеяться!

— Обещаю.

— Мне кажется, что мы сейчас с вами столкнулись с чем-то таким, чего прежде никогда не видели. Причём не только мы, — неуверенно протянула она.

— Поясните, пожалуйста, — нахмурился Натан, понимая, что Брамс имеет в виду совсем не отсутствие у них личного знакомства с преступником.

— Мне не даёт покоя поведение этого Боброва и две странных умбры, — девушка в задумчивости потёрла лоб. — Он… как бы это сказать? Он будто бы знает что-то такое, чего не знаем мы, и это не какая-то мелочь. Мы сейчас с вами словно… ну словно Рентген, который только-только обнаружил свои икс-лучи! Словно рядом существует целая огромная область неизведанного, к которому мы едва-едва прикоснулись, взглянув вот на эту умбру, и пока даже не сознаём масштабов! — горячо проговорила Аэлита, возбуждённо всплёскивая руками. Но потом осеклась, пару секунд помолчала и закончила хмуро, задумчиво: — Вот только, в отличие от открытия Рентгена, неизведанное оно не для всех.

— Какой… своеобразный вывод, — заметил Титов, задумчиво разглядывая собеседницу: — И вы сделали его всего лишь на основе двух таблиц умбры?

— Вы мне не верите?

— Отнюдь, — отмахнулся поручик. — Для этого нет причин, ваши слова звучат очень убедительно и вполне могут оказаться правдой. Я просто пытаюсь успеть за вашими мыслями и чувствую при этом, что безнадёжно отстаю. Вы умеете удивлять, Аэлита Львовна. То рассеянная и путающаяся в мелочах, а тут вдруг — столь смелый, неожиданный вывод. Впрочем, я вечно забываю, что в вещах вы понимаете куда больше не то что меня, но всех знакомых мне вещевиков… Но всё же поясните подробнее, что именно вас так зацепило в этих результатах?

— Их невозможность, — спокойно пожала плечами девушка. — И вероятность ошибки при этом слишком мала. Бобров вряд ли намеревался пошутить, он показывал сотню раз проверенный результат. И во вчерашних измерениях умброметра я совершенно уверена: я сняла значения два раза и между этими съёмами проверила сам прибор, так что ошибка исключена. Может быть, он после потрясения и потерял в точности, но не настолько! Слишком, до крайности нетипичные цифры!

— Да, я помню, вы еще в прошлый раз что-то подобное говорили, — задумчиво кивнул Титов. — Что ж, вариантов у нас немного, будем выяснять подробности. А поскольку никакого материла для исследований, как я понимаю, у нас нет, остаётся попытаться добыть эти сведения у того, кто ими владеет. В этом нам повезло: мы знаем, к кому идти с вопросами. Но для начала — в Департамент.

На улице в сравнении со вчерашним распогодилось. Слегка потеплело, облака поднялись и поредели, местами обретя тусклый серо-голубой цвет — там, где они вот-вот грозили прорваться чистой синью. Пахло подсыхающими лужами и тополями. Выйдя на крыльцо, сыскари, не сговариваясь, несколько секунд постояли на месте, наслаждаясь утром, которое обещало хороший, светлый день.

Поручику слегка портила настроение низменная мысль о том, что надо выкроить время и заглянуть к портному: вся вчерашняя одежда пришла в негодность, и теперь у него имелся единственный комплект повседневной формы. Конечно, был еще тёмный вариант, «боевой», но беда в том, что предвидеть неприятности Натан не мог, а в обычных обстоятельствах ношение такого варианта формы не поощрялось. Да и сам поручик, хоть и ворчал, а к белому кителю привык куда больше.

— Вы не против немного прогуляться вон туда, до перекрёстка? Хочу купить газету, — предложил Титов. Мужчина хоть и вооружился на всякий случай привычной тростью, но почти не хромал.

— Нет, не против. Знаете, Натан Ильич, я вот еще что подумала… Жалко, что в том доме всё взорвалось. Почему-то мне кажется, мы бы обнаружили там точно такие же следы, как вчера. Я, конечно, не могу ничего доказать, но почти уверена: наше с вами предчувствие связано как раз со странностью умбры этих необычных явлений.

— Интересная версия, — покосился на неё поручик. — Но, насколько я знаю, заметить умбру на расстоянии, да ещё без навыка, почти невозможно.

— Совершенно верно, но ведь это не значит, что она куда-то пропадает и прекращает влиять на окружающие предметы и людей, — логично возразила девушка. — Обычная умбра людей и вещей не вызывает никаких чувств ни вблизи, ни на расстоянии, потому что они окружают нас постоянно, обыденны и привычны. А вот с этим нечто возникает явственный диссонанс, на который мы подспудно реагируем как на угрозу, потому что это нечто новое, незнакомое. В этом смысле её можно сравнить с инфразвуком: его мы тоже не слышим, но всё же реагируем, испытывая безотчётный страх. Это моя теория. Сырая, правда, с множеством пробелов, а проверить и найти ответы я пока не могу, но и опровергнуть её пока нечем. Очень надеюсь, что Бобров и впрямь поможет. Что пишут? — полюбопытствовала она, потому что в этот момент поручик развернул взятую у торговца газету.

— Ничего неожиданного, — отозвался Натан, проглядывая заголовки и, по диагонали, заинтересовавшие его заметки.

«Губернские ведомости» кричали про маньяка и бездействие полиции, а все прочие темы не представляли интереса. Вчерашняя авария, к слову, в печать не попала; да и ничего удивительного, где замешана Охранка — прессе не место. Сложив газету, с тем чтобы внимательнее изучить позже, Титов вновь предложил девушке локоть, и они двинулись в обратный путь.

В двадцать третьей комнате вновь царствовала Элеонора, а в углу тихо сидел Бабушкин со своим пасьянсом. Женщина подняла взгляд на вошедших, несколько секунд их рассматривала, и в это время её тонкие, тщательно выщипанные брови медленно поднимались всё выше.

— Хоро-о-ош! — с почти искренним восхищением протянула она, завершив осмотр.

Поручик только усмехнулся в ответ. Он прекрасно отдавал себе отчёт, как выглядит с рукой на перевязи и, главное, ссадинами на лице — особенно внушительной над бровью, окружённой насыщенным фингалом, и несколькими помельче.

— Зато живые, — возразил он весело.

— Это не может не радовать, — сдержанно улыбнулась Михельсон. — Что у вас там произошло — не спрашиваю, заходил Василий, всё обсказал.

— Кхм. Хорошо, — с лёгкой растерянностью кивнул поручик.

У Титова самого к себе оставались вопросы после того происшествия, а у окружающих, выходит, нет?! То ли Федорин умолчал о загадочных деталях падения, представив его рядовой дорожной аварией, то ли Элеонору всё это и вправду не заинтересовало, что было весьма неожиданно. Чтобы любознательная делопроизводительница отказалась от возможности почесать язык и обсудить мистическое явление? Да быть такого не может! Впрочем, Титов уже усвоил, что Михельсон — женщина своеобразная и лишь чуть менее странная, чем Брамс, так что не стоит удивляться, если порой не удаётся постичь её логику.

— Было еще что-нибудь важное?

— Да, из архива пришли списки обитателей кварталов у начала Новособорной, — рассеянно и равнодушно кивнула Элеонора, и Натан решил, что она сегодня просто не в настроении. — Про некоторых известно, куда подались после, про некоторых — нет. И дело на дурачка и его сестру, оказывается, всё же завели. Да, вот ещё от пожарных бумага о взрыве.

— Замечательно! Что бы я без вас делал? — улыбнулся Натан. — Давайте-ка мы, Брамс, для начала сравним списки, а то, может, и ехать никуда не придётся…

Как ни странно, повезло почти сразу, причём по-крупному: в деле среди фамилий очевидцев упоминался «отрок Руслан Меджаджев семи лет от роду, сын ссыльного смутьяна с Кавказа». Титов растерянно хмыкнул.

— Платон Агапыч, Элеонора, а что, в городе ссыльные живут? Вот прямо так, среди прочих граждан?

— Это ты где такое вычитал? — озадачилась Михельсон, и поручик процитировал.

— А-а, — протянул Бабушкин. — В девяносто первом дело было? Так за пару лет до того на Кавказе опять какие-то волнения случились, вот царь-батюшка и осерчал, вывез всех смутьянов, прямо целыми семьями. Этот твой Меджаджев, видать, смирный был или из родовитых каких, вот до Сибири и не доехал, здесь осел. Горцы, вообще, когда целая семья есть, милейшие люди: и гостеприимные, и домовитые, и работящие, и к старикам уважительные. Но то ежели отец семейства рядом, слово отца для них — закон, тут бы и нашим некоторым впору поучиться послушанию. А вот если молодые парни без глазу, то ровно стая делаются, словно совсем иные люди: да оно и понятно, чужаки им не указ, кровь горячая, ухарства — на троих в каждом. Вот их и перевозили сразу семействами, со скарбом, стариками и детьми. Тех, что не совсем пропащие, конечно, не разбойники. Вот и эти, видать, из таких.

— Ясно. Значит, где-то и дело на отца семейства должно быть?

— Поищу, — понятливо пообещала Элеонора, и поручик опять погрузился в списки: следовало проверить всё до конца.

Однако на этом везение закончилось, других совпадений не было, если не считать нескольких однофамильцев иных вещевиков из списка, которые в поле зрения Титова до сих пор не попадали. А выяснить, есть ли между теми именами и нынешними фигурантами связь, предстояло всё той же незаменимой Михельсон.

Да и отчёт пожарных невероятными открытиями не изобиловал, а лишь подтверждал изначальные предположения о динамите «со взрывателем неустановленной конструкции». Да Титов на него и не надеялся. Потом поручик сдал делопроизводительнице письма и дневник для приобщения к делу, какое-то время потратил на бюрократические мелочи — подписание всевозможных отчётных внутренних бумаг. И только после этого, прихватив Брамс, двинулся к выходу.

Правда, даже выйти не успели: дверь распахнулась, и на пороге они едва не столкнулись с Валентиновым.

— Здравствуйте, здравствуйте! Какие люди! — тот мгновенно расплылся в приторной улыбке.

Титов мелко вздрогнул, не сводя взгляда с лица Антона Денисовича: совершенно явственно он увидел вместо человеческого рта длинную, от уха до уха, узкую щель, полную мелких треугольных зубов, а глаза показались тёмными круглыми плошками.

Моргнул — всё пропало.

— Наслышаны уже о ваших приключениях, что же вы так неаккуратно? — продолжал Антон Денисович тем же елейным тоном.

— Доброе утро, — хмуро проговорил Титов, стряхнув оцепенение. Ни на один из вопросов отвечать не стал, лишь жестом пригласил Аэлиту на выход, придержав дверь.

Огромные усилия он прилагал, чтобы не пялиться на Валентинова с подозрением, вглядываясь в тонкие черты в поисках мелькнувшего видения, тут уже не до любезностей. Больше того, он до последнего не мог избавиться от глупого ощущения, словно сейчас коллега прыгнет на холку и вцепится вот этими треугольными зубами в горло. Так что, когда дверь двадцать третьей комнаты закрылась за спиной, вздохнул с облегчением.

«С ума я, что ли, схожу? — мрачно подумал поручик. — Сначала язычник этот со своими русалками, теперь вот того хуже…»

— Аэлита Львовна, а что вы думаете о Валентинове?

— Он похож на жабу, — без раздумий ответила Брамс. — Такой же склизкий и противный, только что не зелёный. Не знаю, почему Элеонора Карловна его тараканом называет, тараканы, по-моему, гораздо приятнее.

— Хм. Вы боитесь жаб?

— Не люблю, — поправила Аэлита. — Если только в качестве лабораторного материала на столе.

— Какая вы жестокая, — изумился такому ответу Натан. — Чем они вам не угодили?

— Они скользкие, пупырчатые, зелёные, вот с такими глазами, — отозвалась она, приставив к лицу ладони с растопыренными пальцами. — Это ведь ужасно!.. А к чему вы про Валентинова спросили?

— Да так, — неопределённо отмахнулся Титов. Не говорить же, что у него вдруг видения начались! Просто свет неудачно попал, да воображение разыгралось… — Я не могу понять, почему он еще здесь и почему чувствует себя столь вольно? Ведь это же полиция, больше того, уголовный сыск. Здесь таким, как он, не место. Он трусоват, лицемерен, подл, он презирает государя, страну и народ, которым служит. Если бы, скажем, весь отдел состоял бы из таких, это было бы, бесспорно, отвратительно, но объяснимо. Однако прочие служащие сыска, с которыми я успел познакомиться, прекрасные люди, которые к делу своему относятся с большим тщанием и уважением. И жалование у нас, конечно, хорошее, но явно недостаточное для столь амбициозного человека, вряд ли оно способно его удержать. Упрямство Валентинова ещё как-то могло объясниться надеждой на повышение и место начальника отдела, но у меня сложилось впечатление, что Чирков его тоже не особенно жалует. Вежлив, дружелюбен, но Пётр Антонович, по-моему, со всеми таков.

— А отчего бы ему уйти, если его тут всё устраивает? Да и выгнать вроде не за что, следователь-то неплохой, — заметила Брамс.

— Есть множество способов выжить человека или хотя бы поставить его на место.

— Вроде как вы давеча? — хитро блеснула на него глазами вещевичка.

— Или вы, — легко вернул шпильку мужчина. — Но я не про рукоприкладство, это ведь самый дурной и негодный способ, который не решает таких вопросов. Мне, например, сложно поверить, что Михельсон столько лет не хватало язвительности и остроумия, чтобы окоротить его. Машков, Федорин, да и остальные — мужчины не робкого десятка, не могут же они всерьёз бояться этого хлыща! Есть множество совершенно законных и достаточно мирных способов вытравить из в основном очень дружного отдела такую вот подлую душонку. А его словно бы опасаются тронуть, как будто он в некоем привилегированном положении, и мне совершенно неясно, отчего всё обстоит именно так.

— Не знаю, — медленно протянула Брамс. — Я как-то прежде не задумывалась об этом… Да я, признаться, раньше и в Департаменте бывала от силы раз в седмицу, и то в основном охранный контур проверить! Даже странно, что дядюшка смягчился и всё же решил дать мне шанс. А то до этого я всего несколько раз на место преступления выезжала, и то только на кражи, если там охранный контур имелся вот вроде здешнего. Даже не поверила в первый момент, что меня действительно как настоящего следователя до службы допустили. Так разволновалась… Я вам, наверное, такой глупой тогда показалась, да? — с лёгкой грустью и смущением проговорила она. — Просто испугалась, что вы теперь откажетесь, потому что я женщина. Так обидно сделалось…

— Неправда, — с тёплой улыбкой отозвался Титов, стараясь отвлечься от уколов совести: уж он-то точно знал причины проблемы и ощущал неловкость от необходимости промолчать по этому поводу. — Вы были очень милы, непосредственны и очаровательны. Хотя, признаться, воспринимать вас всерьёз я начал не сразу, и за это во многом стоит благодарить ту выходку с дрыном.

— А сейчас воспринимаете? — недоверчиво покосилась девушка.

— Вы даже не представляете насколько, — с немного нервным смешком ответил он.

Брамс, конечно, намёка и двусмысленности в сказанном не уловила, лишь удовлетворённо кивнула и улыбнулась. Дальше продолжать разговор не стали — как раз добрались до гаража Департамента.

В здании Охранки, куда сыскари направились первым делом, их постигла неудача: полицейские буквально уткнулись в запертую дверь, Боброва не оказалось на месте. Расспрашивать, куда уехал, не стали, удовлетворившись ответом «сегодня не будет», и с сожалением отправились дальше. Наверное, можно было обсудить интересующий вопрос с кем-то ещё, ведь не один лишь начальник Охранки в курсе, но Титов предпочёл подождать: подходящего лица он не знал, а опрашивать всех встречных было глупо и даже опасно — мало ли кто подвернётся!

Всю дорогу поручик старался и не мог сосредоточиться на насущном. Фантазия его, подстёгнутая видением в двадцать третьей комнате, не на шутку разошлась, связывая в один большой узел Валентинова, слова язычника с острова про русалок и прочие странности последних дней вплоть до необычной умбры с места вчерашнего нападения. Уж не является ли последняя следами какой-нибудь сказочной нечисти? Нечто среднее между человеком, животным и вещью…

Хуже того, навязчиво лезли в голову и прежние жизненные впечатления, свои и чужие. Не сказки из детства; обрывки историй, откровенных баек и даже стихотворений некоторых современных поэтов — «блудницу с острыми жемчужными зубами» и другие накрепко засевшие в памяти пронзительно-жутковатые строки.

Натан сердился на себя, напоминал, что так недалеко и до повторного визита к профессору Лопуху, только уже в совершенно ином качестве, однако избавиться от этих мыслей не получалось. И поручик решил прибегнуть к единственному верному средству, отвлечь себя разговором, а потому обратился к спутнице:

— Аэлита Львовна, а расскажите пока про «Взлёт».

— Тридцать лет назад это была маленькая мануфактура, велосипеды делали. Да они их и сейчас потихоньку продолжают изготавливать, но, конечно, главное там самолёты, которыми они ещё до Великой войны занялись. Не сами, разумеется, а с государева повеления. Ну и вот… Занимаются поныне. У них отличные инженеры, есть весьма крепкие и сильные теоретики, так что очень много патентов, многие из которых закрытые.

— Это как?

— Ну, секретные. По аэродинамике, по конструкциям двигателей, даже по металлургии, по-моему, имеются. А вообще я не знаю, что о нём можно рассказать. Ну завод и завод. Большой, солидный, важный. С десяток корпусов, в основном новые, могут сами сделать решительно всё — они и льют, и штампуют, и точат, и дерево обрабатывают, всё больше фанеру, и даже гальваника у них есть промышленная.

— А с охраной как?

— Очень строго, — Брамс недовольно наморщила нос. — На проходной проверяют досконально, с собой ничего нельзя, и вообще словно в тюрьме. Я потому окончательно передумала там работать.

— Занятно, — растерянно хмыкнул Натан.

Насколько всё на самом деле строго, поручик понял сразу, стоило выбраться из машины у небольшого двухэтажного здания из красного кирпича, прерывавшего своим фасадом забор.

Дорога, образуя здесь квадратную площадку, ныряла под ворота слева от строения, сейчас запертые. Ограда внушала уважение, даже трепет — высокая, глухая, с железными рогатинами поверху, между которыми были частой сетью протянуты ряды колючей проволоки — густой, злющей. Забор от прочего окружения отделяла широкая полоса выкошенной травы, обеспечивая отличный обзор охране на вышках. Титов не стал приглядываться, но готов был поручиться, что охрана эта не просто вооружена, здесь не удивили бы и пулемёты. Тут и там на заборе алели крупные буквы предостерегающих надписей — «Стой! Стреляют!»

— Да уж, — кашлянул поручик, озираясь. — Вот это поворот. Как-то я не ожидал, что тут всё настолько секретно. Конечно, самолёты есть самолёты, но… Всё же слишком. И впрямь хуже тюрьмы.

Брамс только развела руками — мол, она же говорила, — и полицейские двинулись к высоким двустворчатым дверям.

Внутри всё тоже оказалось строго, хотя и не столь угрожающе: если вооружённая охрана и присутствовала, то скрытно и в глаза не бросалась. Небольшой светлый холл с паркетом на полу, выкрашенными в белый стенами, до середины обшитыми деревом, и белым потолком без украшений. Справа наверх убегала укрытая зелёной ковровой дорожкой лестница, слева у стены притулился единственный стул и небольшой стол, на котором стояли два телефонных аппарата и лежало несколько листов бумаги с необходимыми внутренними и городскими номерами.

Ту часть помещения, в которую вошли полицейские, отделяли от второй половины две высоких, вычурно-резных арки, между которыми стояла конторка с еще одним телефоном. За конторкой сидел крепкий молодой мужчина, который смерил посетителей пристальным, оценивающим взглядом, но не окликнул и излишнего служебного рвения не проявил.

Мешкать на пороге Натан не стал и прошёл прямо к нему, назвался и попросил пригласить майора Русакова. Если подобная просьба и удивила служивого, то виду он не подал и без возражений набрал нужный номер по памяти.

К счастью, Русаков оказался на своём месте, а оное место — где-то неподалёку, очевидно в этом же здании, потому что появился тот очень быстро.

В присутствии начальника охраны никаких проволочек не случилось, временные пропуска полицейским выписали в минуту. Даже оружие не вынудили сдать, хотя охранник и поглядывал на начальника укоризненно.

Прошли через арку и по лестнице — зеркалу той, что осталась за проходной, — поднялись в кабинет. Пустоватый, безликий, казённо-унылый: серо-зелёные стены, трёхрожковая люстра с белыми плафонами, большое, чуть пыльное окно без занавесок. Два стола буквой «Т», несколько потёртых стульев, три закрытых шкафа — один несгораемый, два обыкновенных, самых простых и грубых, словно деревянные ящики.

Единственной интересной деталью оказалась изящная фоторамка на столе, однако чья карточка в ней хранилась, посетителям было не видно. И Натан от всей души пожелал, чтобы там стояло изображение какой-нибудь миловидной девушки или семейная фотография. Просто так. Просто потому, что в такой скудной, неуютной обстановке должно быть хоть что-то человеческое.

Немногословный, сосредоточенный Русаков предложил посетителям садиться, в молчании выдал поручику неподписанную картонную папку, а сам углубился в какие-то собственные записи. Титов с Брамс озадаченно переглянулись, но склонились над папкой, содержащей листы таблиц.

Разобраться оказалось несложно, всё было очень наглядно: люди, даты, время прихода и ухода с точностью до минуты. Вскоре Титов уже знал, что Горбач не врал, во время последних убийств он действительно находился на территории завода, а вот Меджаджев отсутствовал и, значит, вполне мог совершить преступления — если, конечно, у него не имелось других свидетелей. Ведь не одним же заводом он жил!

Алиби не оказалось и у Хрищева, которого поручик на всякий случай не стал выпускать из поля зрения, но здесь также требовалось уточнение: будучи шофёром, он не так уж много времени находился на заводе. Подозревать его Титов, конечно, не спешил, уж слишком бесхитростным показался этот тип как для убийцы, так и для сообщника. Но он всё равно служил ниточкой от убитой родственницы ко «Взлёту» и мог что-то знать, вот только что? Увы, для того, чтобы правильно поставить вопрос, нужно знать не меньше половины ответа, а этим похвастаться Натан не мог.

— Как думаете, Брамс, с кого стоит начать? С Хрищева или сразу с Меджаджева?

— А зачем нам рищев? Вы же с ним разговаривали уже!

— Разговаривал, но когда это было! — задумчиво протянул Титов. — А впрочем, вы правы, нам и сейчас не с чем к нему идти. Роман Анатольевич, не выделите проводника? Нам бы с Меджаджевым поговорить, если он на месте. А Хрищева отложим на потом. Надо хотя бы уточнить, где он был во время убийств.

— Сейчас организуем, — окинув их задумчивым взглядом, кивнул Русаков и потянулся к телефону. — Прокоп Кузьмич, Меджаджев на месте? В цех пошёл? Куда? К Лямину, на токарку? Спасибо, сейчас их наберу… Алло, Яна Сергеевна? Это Русаков. Меджаджев у вас на участке? Батраков сказал, к вам пошёл. Что? Только пришёл? А, вот теперь и я слышу. Прекрасно. Передайте, пусть ко мне срочно зайдёт. Если через десять минут не будет, я за ним эскорт из внешнего оцепления снаряжу. Да, так и передайте. Спасибо! Скоро будет, — обратился начальник охраны к поручику.

— Да мы бы и сами дошли, — растерянно проговорил Титов. — Мы же не арестовывать, просто задать несколько вопросов.

— Сами бы вы за ним полдня бегали из цеха в управление и обратно, — хмыкнул усаков. — Ну и кроме того, с подобными людьми лучше разговаривать на своей территории, особенно в первый раз. Сейчас придёт, сами убедитесь. С вами, конечно, дама, это подействует на него благотворно, но боюсь, если он поймёт, что вы его в чём-то подозреваете, придётся и впрямь звать охрану.

— Такой буйный? — удивился поручик.

— Вспыльчивый, — задумчиво согласился усаков. — Кровь не водица. А вы, насколько я понимаю, расследуете эти убийства? Три утопленницы, одна из которых — жена орбача? Не знаю, что у вас на Меджаджева, но очень маловероятно, что это именно он.

— Почему? Не способен на убийство?/p>

— Этот? Отчего же, легко, — пожал плечами майор. — Только не так. Пришибить в ярости может, это да, словно бык дуреет. Только на женщину он бы руку не поднял, да ещё вот так.

— Поглядим, — не стал спорить Натан и кивнул на папку. — А вы всех вещевиков из этого списка лично знаете?

— Это одна из главных подотчётных ценностей, — пожал плечами Русаков и усмехнулся. — Я и спутницу вашу вольнолюбивую прекрасно помню.

Натан бросил удивлённый взгляд на смешавшуюся при этих словах девушку, но вопросы задавать не стал, чтобы не смущать её еще больше. Тем более он примерно догадывался, что стало камнем преткновения в общении этих двоих: Аэлита сразу нелестно высказалась Натану о местных правилах безопасности, вряд ли она прежде об этом молчала, могло и Русакову достаться на орехи.

— А чем так страшен эскорт из внешнего оцепления, что вы им работников пугаете? — полюбопытствовал поручик. — Если не секрет.

— Скорее, местный юмор и тонкости отношений, — улыбнулся Роман Анатольевич. — Заводские считают их тупыми и опасными солдафонами, они заводских — упрямыми и, да, тупыми баранами. А на деле это просто охрана с выучкой сторожевых псов, которая не смотрит на чины, звания и прочие мелочи. Если их отправить за Меджаджевым, он непременно начнёт ругаться, тогда они, следуя инструкции, скрутят его и вот в таком виде доставят под конвоем, уже бывало.

— И впрямь тюремные порядки, — поразился Натан. — Неужели подобное оправданно? Вы тут словно штурм переживать готовитесь!

Русаков смерил полицейского задумчивым, тяжёлым взглядом, а после проговорил ровно:

— Будьте уверены, оправданно. Но от подробностей разрешите воздержаться до особых указаний сверху.

— Я не настаиваю, это обыкновенное любопытство, — примирительно развёл руками Титов.

Вот так с ходу поверить Русакову на слово не получалось, это вполне могла быть паранойя отдельно взятого служащего Охранки, каковые нередко грешили подобным. Но с другой стороны, и не верить поводов не было: всё же Русаков уже проявлял некоторую гибкость, не свойственную обычно параноикам, взять хотя бы разрешение Титову не сдавать оружие.

— Какого дьявола тебе опять от меня нужно?! — громыхнуло от двери, распахнутой как будто ударом ноги. — Сам ни хрена не делаешь, так хоть людям не мешай работать!

Глава 18. Любовник

Оглянувшись на вломившегося в кабинет посетителя, Титов не без иронии припомнил описания, которые давали этому господину совершенно разные люди, и подивился их лаконичному остроумию. Вот именно «большой, чёрный и громкий», иначе и не скажешь.

Меджаджев Руслан Яхъяевич росту был богатырского, не меньше трёх аршин, сложение имел могучее и, несмотря на гладко выбритое лицо, действительно был чёрен: глаза, буйные смоляные кудри, даже кожа смуглая. Одет неброско, почти небрежно — простые тёмные штаны, стоптанные сапоги да кое-как подпоясанная рубаха навыпуск с завёрнутыми до локтя рукавами. Кулаки пудовые, под стать прочей наружности.

— Не громыхай, с тобой вот из полиции хотят поговорить, — спокойно, с видом ко всему привычного человека ответил майор. — Садись.

— Да я эту вашу полицию… — зарычал вещевик и явно хотел завернуть оборот покрепче, но тут заметил Брамс. Русаков хорошо знал своего подопечного: при виде девушки Меджаджев заметно притих. Нет, в кроткого ягнёнка не превратился, но малость сдулся, сбавил тон и закончил почти мирно: — В глаза бы не видел и времени на неё не тратил.

— А придётся, — задумчиво проговорил Титов. — Садитесь.

— Я вас оставлю на некоторое время. Без меня прошу кабинет не покидать, — проявил тактичность Русаков.

Почему-то после его ухода Аэлите сделалось исключительно неуютно в одной комнате с этим большим шумным человеком, и она тихонько придвинулась к Титову ближе.

Вещевик проводил хозяина кабинета взглядом, покривился, но опустился на тяжело скрипнувший стул напротив поручика. Тот представил Аэлиту, назвался сам, в это время успел достать всё нужное из планшета, включая блокнот для записей и чернильную ручку — когда-то очень дорогую, а сейчас исключительно потёртую и непрезентабельную. Подарок сестры к началу новой работы и заодно жизни, который с тех пор служил верой и правдой наряду с наганом, сделавшись чем-то вроде оберега.

— Руслан Яхъяевич, в каких отношениях вы состояли с Акулиной Матвеевной Горбач, урождённой Мартыновой? — сразу начал с главного Натан.

— Да ты в конец озверел, мусор, меня про женщину… — зарокотал вещевик, поднимаясь с места.

— Сядьте! — коротко рявкнул поручик, не меняя позы и спокойно глядя снизу вверх на грозно нависающего Меджаджева. — Эту женщину третьего дня убили, — холодно, ровно добавил он. — Как и двух других до неё. Как могут найти сегодня ещё кого-то, потому что минуло два дня, а именно такое время разделяет прежние жертвы. Вы пока ещё свидетель, но, похоже, очень желаете перейти в разряд подозреваемых. Если не прекратите истерику, я вынужден буду задержать вас за оскорбление служащего уголовного сыска при исполнении. А теперь, может быть, мы продолжим разговор здесь?

За время этой короткой речи он достал из небольшой стопки документов по делу, которые возил с собой, фотокарточки и аккуратно, неторопливо, одну за одной выложил их на стол перед вещевиком — чёрно-белые покойницы на фоне декораций морга. Мельком отметил, что надо бы завести практику возить фотографа на место происшествия.

— Как это — убили? — проговорил растерянно Меджаджев, медленно опускаясь обратно на стул. В руках он держал фотографию Акулины, с которой всё это время не сводил взгляда. — Я не знал… Кто это сделал?!

— Руслан Яхъяевич, вы можете разговаривать спокойно? — задумчиво поинтересовался Натан. — Если бы я знал ответ на этот вопрос, меня бы здесь не было. Ну так что? Какие отношения связывали вас с орбач?

— Близкие, — тяжело вздохнул он. — Я хотел на ней жениться.

— А как же её муж? Вы ведь вместе работаете? — продолжил Титов.

— Да Горбачу на неё плевать, — поморщился вещевик. — Был бы еще муж, а она для него как дорогая картина на стене — для положения и статуса, и всё. Почти убедил развестись…

— Она была беременна, около месяца. Это мог быть ваш ребёнок?

Беречь нервы нынешнего собеседника поручик не стремился, это не больная старая женщина. К тому же, пусть это его и не красило, Натан был предвзят: он очень не любил вот таких агрессивно-несдержанных людей, которые рычат на всех вокруг по поводу и без. И ладно бы они разговаривали сейчас один на один, но присутствие Аэлиты, с явным опасением поглядывающей на шумного вещевика, лишало поручика всякой снисходительности.

Меджаджев от этого известия разом как-то посерел и осунулся, и Титова запоздало кольнула совесть.

— Видать, мой и был, — уронил вещевик, отложил фотографию, аккуратно разгладил смятый уголок. Скользнул равнодушным взглядом по остальным. — Это всё?

— Это только начало, — возразил Натан. — Где вы были четырнадцатого, шестнадцатого и восемнадцатого вечером, после шести?

— Да как ты… — начал, вновь зверея, подниматься со стула Меджаджев.

— Хватит! — рявкнул Титов, зло саданув ладонью по столу и резко поднявшись, так что Брамс рядом аж подпрыгнула от неожиданности. — Ещё раз позволите себе повысить голос, и разговор мы продолжим в камере! — процедил он, упираясь кулаком здоровой руки в стол. Не для внушительности, просто от резкого движения бедро прострелило болью, и хорошо, что успел опереться, а то бы знатно загремел на потеху вещевику. — Повторяю свой вопрос, — проговорил, дождавшись, когда угрюмый собеседник сядет обратно. — Где вы находились в указанных числах текущего месяца?

Предупреждению Меджаджев наконец-то внял, поэтому дальше разговор пошёл хоть и в напряжённой обстановке, но уже не на повышенных тонах. С алиби у него оказалось плохо: во время убийств вещевик находился дома. В момент первого и вторго — с Горбач, которая уже ничего не могла подтвердить, а во время третьего — и вовсе один.

— Как же так получилось? Вы ведь встречались с ней в этот день, около пяти вечера.

— Хорошо ищете, но не там, — проворчал Руслан. — Хотя… я тоже отчасти виноват в случившемся…

— Поясните.

— Не надо было её отпускать, — вздохнул Меджаджев. — Мы… немного поспорили. Я давно убеждал Кулю прекратить это всё и расстаться с мужем, она сомневалась и откладывала. А тогда я заявил, что коль боится говорить — то приеду и заберу её, и с Горбачом объяснюсь. Куля сказала, что ей нужно подумать, отказалась, чтобы я её провожал, и ушла. Обещала дать ответ через пару дней. Это было около семи, она взяла извозчика, и я посчитал, что этого достаточно, не стал провожать.

— Не припомните, как выглядел извозчик? Где вы расстались? — спросил Титов, не заостряя внимания на чрезвычайной неубедительности ответов собеседника. Кроме возможности совершения преступлений, предъявить Меджаджеву было нечего, поэтому Натан давить не спешил: этот тип явно не из тех, кого можно взять на испуг.

— Извозчик как извозчик. Простой мужик, двуколка потёртая, лошадь обыкновенная, гнедая. Какой Куля адрес назвала — я не слыхал, но, видать, не домой поехала…

Поручик задокументировал всё сказанное, точное место, где девушка села в экипаж, описание её одежды. Потом Титов расспросил вещевика о работе, и на вопросы тот отвечал крайне неохотно, односложно, совсем не с таким пылом, как Горбач. Спросил Натан и о вере, не понимая, как Меджаджев намерен был решать этот вопрос в браке с Горбач, однако вещевик оказался не мусульманином, как ожидал следователь, а вовсе даже атеистом, хотя ради любимой готов был и креститься. Причём к этому вопросу он, на удивление, отнёсся проще всего.

Аккуратно расспросив о родных и причинах, по которым Меджаджев до сих пор холост, выяснил, что из родственников осталась только сестра, у которой давно своя семья. Жена была, но умерла родами пятнадцать лет назад, и ребёнка тоже спасти не удалось. После этого открытия Титову стало совсем уж стыдно за свою недавнюю резкость, однако возвращаться к этому вопросу и заострять извинениями внимание он не стал.

К тому моменту, когда на пороге появился хозяин неуютного кабинета, Титов успел расспросить вещевика решительно обо всём, что хотел узнать, и ещё кое о чём, что ему было совершенно без надобности. Поручик уже начал предчувствовать неприятное неловкое молчание, когда дверь всё же отворилась, пропуская внутрь Русакова в компании Хрищева.

— Не помешаем? — осведомился Роман Анатольевич.

— Нет, вы вовремя, мы как раз закончили, — кивнул поручик, наблюдая за тем, как свидетели довольно тепло здороваются. — Вы знакомы?

— Да, конечно, — отозвался бесхитростный шофёр. — Я Руслана порой вожу, да и вообще мы недавно едва не породнились.

— Это как? — насторожился Натан.

— Так услан чуть на Лене не женился.

— Сестре вашей супруги?! — уточнил поручик.

— Ну да… А что?

— Я могу идти? — недовольно привлёк к себе внимание Меджаджев.

— Боюсь, теперь нет, — нахмурился Титов. — Сядьте.

— Да какого…

— Сидеть! — рявкнул поручик, и вещевик осёкся.

Хрищев вздрогнул и поспешил занять последний оставшийся гостевой стул, а Русаков, слегка усмехнувшись уголками губ, прошёл к своему месту.

— Вы были знакомы с леной Дёминой?

— Что значит «был»? — напрягся тот, а Титов подвинул к нему ближе фотокарточку второй жертвы. — Что… это Лена?! — проговорил вещевик изумлённо.

— Какие отношения вас связывали, когда и почему вы разошлись?