Тропа барса Катериничев Петр

Глава 42

19 августа 1991 года, 8 часов 31 минута

— Ну и что тебе сообщил этот меченый? — Наташка смотрела азартно.

— Знаешь… Я все же не в пехоте лямку тянул.

— Разве?..

— Есть такие вопросы, которые задавать не следует.

— Ты и не задал.

— Нет. Но это не значит, что решил не искать на них ответы. Двадцать семь моих ребят были уничтожены. И у. хотел узнать: кем и за что?

— Ты думаешь, их свои?..

— Нет. «Духи». Но навели и не препятствовали — точно… Только назвать их «своими» никак нельзя.

— Думаешь, они тогда уже добывали наркоту для себя? И пошли на такой риск?

— Безопаснее всего работать на себя под прикрытием высоких государственных интересов. А высокие интересы, как известно, легко разменивают на жизни солдат.

— Так все с самого начала было задумано для чьего-то обогащения?

— Нет. Просто кто-то, умный ли, глупый, придумал или преподнес как свою идею использования героина в качестве будущего фактора дестабилизации западного или американского общества. Показал свою нужность и важность. Получил регалии и чины. Да и на ковер в ЦК было с чем пойти. И не ему одному. Потом… Потом, как всегда, идея обросла заинтересованными исполнителями структурами, стала работать сама на себя… Появились неизбежные агентурные и внеагентурные связи с организованными преступными сообществами Востока и Запада; были, я думаю, подключены и отечественные авторитеты, особенно из Закавказья и Средней Азии.

Собствен но, в то время КГБ уверенно контролировал подвластные территории, и ЦК вряд ли вообще посвящали в такую мелочевку. Ну и, кроме всего, наркотики стали приносить огромные, баснословные деньги. Деньги, которые нельзя было учесть, деньги наличные, анонимные. Вот тогда-то и выделилась в проекте группа лиц, решившая деньги эти использовать в собственных целях.

— Разве в КГБ или ЦК не было структур, способных проконтролировать эту «группу лиц»?

— Практически это сделать невероятно сложно, скорее даже — невозможно. За завесой исключительной секретности проекта можно было лепить любые блинчики, Режим секретности был не меньший, а пожалуй, больший, чем в любом из проектов производства химического или бактериологического оружия, — представь только, какой бы шум поднялся в зарубежной прессе, если бы любой элемент такого проекта стал достоянием гласности. Общественное мнение сразу, немедленно стало бы на сторону наших противников, и оно оказалось бы правым. Репутация Советского Союза как «империи зла» укрепилась бы настолько, что любой шаг нашей страны во внешней политике воспринимался бы не иначе как коварство выжившего из ума восточного монстра.

— Разве это не так?

— Наташка… Неужели ты думаешь, что в противостоянии сверхдержав есть запрещенные приемы? Особенно в деятельности «рыцарей плаща»? Извини, я повторяюсь, но действия наших противников ничем не моральнее наших: они всегда использовали, используют и будут использовать любую нашу слабость, любой наш промах! Нравственность в этом мире категория личностная, а не общественная или государственная.

— А жаль.

— Наверное, жаль. Но это азбука. Таков мир.

— Ты знаешь, это не мир, а война.

— Так и есть.

— Ладно, извини. Умом я понимаю, что ты прав, а только…

— Наташка, любая страна строит вокруг себя изгородь. И не только из частокола ракет, но и из параграфов законов, экономических, политических, религиозных концепций… Цель у всех одна: обеспечить устойчивость, благосостояние, процветание собственного этноса. Какой ценой это будет сделано по отношению к чужим — не суть важно. В это никто вникать не будет.

— Погоди, но ведь они постоянно пекутся о каких-то там голодающих странах… Или даже об истребляемых животных…

— Наташка, это то же самое, как, уничтожив индейцев, позаботиться о том, чтобы несколько вигвамов с аборигенами стояли-таки посреди прерии, там, где хорошо оплаченные статисты играют «дикую жизнь» по прописанному сценарию… И вызывали, кроме умиления, ощущение собственной справедливости: «Вот, живут как тысячу лет назад, и хотя обществу это невыгодно, оно продолжает тратить деньги на содержание этих милых дикарей… Потому что мы — свободная страна, земля справедливости и равных возможностей». Не так?

— Человек — самое жестокое животное на земле. Знаешь почему? — Женщина закурила, продолжила:

— Потому что человек может объяснить любой свой поступок высшими интересами. И тем самым — оправдать его. Если так, тигры честнее…

— Кто бы спорил.

— Знаешь, Володя… Странно, но мы с тобой почему-то никогда раньше не разговаривали на такие темы…

— Разве?

— Да. О книгах, о кино… О многом другом… А на такие — нет.

— Да и ни к чему это. Слова стоят немного.

— Наверное. Ты добрый, ты всегда заботился обо мне и об Альке, ты сильный и смелый… Что еще нужно? Ты знаешь, а мне не хватало, наверное, такого вот разговора. Нет, я знала, что работа у тебя важная и опасная, я беспокоилась за тебя, но я всегда верила, что с тобой ничего не может случиться… А сегодня…

Сегодня у меня такое чувство… Даже не знаю, как сказать… Тревога, усталость… Словно я ждала долго-долго чего-то и что-то наступило, но это совсем не то, чего я ждала… Вернее, я не знаю пока, что это… Черт, я совсем запуталась! Просто голова как в тумане. В грязном тумане, какой бывает, наверное, на ядовитых болотах. Его ров… Мне неспокойно. Очень неспокойно.

— Это, наверное, недосып. Мы здесь третий день, а ночью спим… немного.

— Ну это как раз меня не печалит. Совсем наоборот Словно у нас снова медовый месяц.

— Еще какой! — Мужчина наклонился к жене.

— Подожди, Егоров. Почему… — Она прищурилась, словно пытаясь сосредоточиться, поймать ускользающую постоянно мысль. — Почему угрожает опасность? Тебе, мне, Альке? Что случилось?

— Я сделал ошибку.

— Какую? В чем?

— Я написал рапорт.

— Обо всем, что ты мне рассказал?

— Нет. Просто… Извини, ты права, тут нужно по порядку.

— Валяй.

— После того как у меня состоялся разговор с этим… меченым, было полное впечатление, что друг другу мы не приглянулись. Настолько, что… Короче, со мною могло случиться всякое, как и еще с двумя ребятами, оставшимися от группы…

— Егоров, мне страшно…

— Сейчас-то чего? Но списать меня запросто тоже было сложно: все мы засветились у грушников, а там ребята тоже непростые: заметили все несвязухи, подшили в дело… Конечно, если бы на них цыкнули из ЦК, только… Любые накладки шаг за шагом повышают вероятность рассекречивания операции. А опасность этого рассекречивания я тебе уже разъяснил. Это не значит, что я не был готов к неожиданностям. Но понервничать особенно мне не дали: через пару дней официально, через мой отдел, меня отозвали в Москву. Там со мной встретился некий генерал и изложил все то, о чем я тебе рассказал. О проекте «Снег». И предложил работать в этом проекте.

— Без возможности отказаться?

— Да. Нет, возможность была, но… Закончилась бы она…

— Автомобильной катастрофой?

— Нужды не было. Просто вернули бы в Афган, где бы меня и застрелил безымянный снайпер.

— Тогда же войска собирались выводить.

— Хм… Дело бы мне там придумали.

— Это было бы скверно.

— Еще как. К тому же… К тому же я не забыл пацанов, с которыми провоевал бок о бок полгода. И которых списали как статистов, как груду старого хлама. Короче, я дал согласие. Это была единственная возможность разобраться во всем и рассчитаться. За ребят. Очень мне не понравился тот, со шрамом. Но больше я его не встречал.

— А этот, кто с тобой в Москве беседовал?

— Он еще опаснее. Неторопливый и сонный, как африканский гиппопотам. И взгляд у него участливый, словно он говорит не с человеком, а с собакой.

— С братом меньшим.

— Похоже на то. Да, согласие я дал достаточно энергично, кивая головой, как и положено правоверному…

— А разве ты не правоверный?..

— Знаешь, несколько лет войны сильно вправляют мозги. Любому. Война — такая штука, что расставляет все по своим местам. Людей тоже. И еще — на ней наживаются. Многие, очень многие. Деньги на крови растут быстро, как бурьян, и поэтому прекратить войну, любую, куда труднее, чем начать.

— Ты стал доверенным человеком?

— Не сразу. Прошел множество тестов, проверок, меня поводили п.0 высоким кабинетам на Старой площади, чтобы проникся… Цирк-то у нас был цирк, а… Как тебе сказать… По сути, меня вербовали в этот проект очень грамотно, словно прозелита — в касту особо посвященных… И будь это год семьдесят восьмой, я бы вербанулся вчистую, но… — Егоров замолчал, прикурил сигарету. — На дворе был восемьдесят девятый. Да и… Точно. Война здорово вправляет мозги. Особенно такая, на которой одни подыхают, другие процветают.

— Разве бывают войны другие? Егоров помрачнел:

— Наверное, нет. — Он сделал долгую прощальную затяжку, одним движением затушил сигарету в пепельнице.

— Так чем ты занимался эти три года? — спросила Наташа.

— Это рассказывать долго и нудно.

— А что? У нас ведь есть время.

— Это действительно неинтересно. Одно тебе скажу: за три-четыре последних года сложилась система производства, переработки, перемещения на Запад наркотических веществ. Прекрасно отлаженная система. И контролируют ее вовсе не Комитет, не ЦК, а…

— Узкий круг ограниченных лиц?

— Да. Со своими боевиками, со своей собственной структурой… И еще вот что…

Это была не моя епархия, но… Через связи с криминалами создана система распространения наркотиков в России и во всех республиках Союза. И если раньше это были легкие наркотики типа анаши, то теперь…

— То есть ты хочешь сказать…

— Да. Группа, задействованная в проекте «Снег», давно является никаким не подразделением Комитета, это просто-напросто криминальная структура. С невероятно высокой степенью взаимодействия, потому что ее костяк составили оборотни, предатели, получившие прекрасную подготовку в одной из самых совершенных спецслужб мира. Для нашей страны это опасность. Непосредственная.

Близкая.

— Слушай, а почему ты раньше…

— У меня не было доказательств. Да и говорил я тебе: если у какого-то проекта «крышей» является Центральный Комитет… Меня бы просто убрали. Бесследно.

— А сейчас?

— Я подстраховался.

— Надежно?

— Надежнее не бывает. А рапорт я дублировал и, кроме системы собственной безопасности ПГУ, отправил его на Ходынку.

— Куда?

— В Главное разведывательное управление Генштаба. Это против правил, но… У нас уже несколько лет все не только против правил, а… — Егоров махнул рукой.

— А ты уверен, что твой рапорт… попадет в те руки?

— Не уверен. Но расставить своих людей абсолютно везде невозможно…

— По-моему, с приходом Михаила Сергеевича и в вашей системе такой бардак, что…

— В системе бардака нет. Есть несвязухи. Но и то — в управляющих структурах.

Которым, как известно, никто особых тайн не поверяет.

— И все-таки…

— Да. Вероятность протечки велика. Особенно если учесть, что «Снег» был некогда под протекторатом ЦК, эти люди имели возможность разместить своих людей в аппарате. Вернее, на каких-то ключевых постах. То, что прицел у них был дальний, у меня сомнений нет. И еще, почему-то уверенность, что американцы давно и внимательно наблюдают за этими «снежными человеками»… И используют: кого — втемную, кого…

— С той же задачей, с какой был придуман проект, только с точностью до наоборот?

Направленным на… Россию?

— Именно. И не только на Россию. И полное впечатление, что проект изначально был подставкой, придуманной не здесь.

— Егоров… Ты сам до всего этого додумался?

— Сначала у меня была только версия. Потом, когда работал непосредственно по проекту, появились кое-какие факты. Потом… — Мужчина замолчал, словно собираясь с мыслями или решая, стоит ли говорить дальше.

— Так что потом?

— Я передал папочку с собранными материалами одному парню. Он аналитик. Когда-то пришлось столкнуться с ним в одной операции…

— В Афганистане?

— О нет. Много дальше. У меня сложилось впечатление, что это порядочный человек и честный офицер.

— Ты ведь рисковал…

— Доверяясь ему? Наташка… Риск — это профессия. Так что… Короче, он провел анализ собранных материалов, так сказать, приватно и пришел к тем же выводам, что и я. Вернее, к куда более страшным.

— Что значит…

— Наташа… Я офицер государственной безопасности. И то, что нам удалось обнаружить, касается именно этого понятия. Поэтому… Поэтому я составил рапорт.

Женщина встала, нервно запахнулась в халат, заходила по комнате.

— Егоров… Не знаю, что ты там раскопал… И к каким таким выводам пришел…

Но… Как я понимаю… Ладно, ты — служивый, и риск твоя профессия, я… Я вышла за тебя замуж и сама выбрала себе жизнь. И поверь, ни капельки, ни разу не пожалела, честно… Но Алька… Если все так серьезно… Может быть, не стоило рисковать ее жизнью?

Мужчина задумался надолго, видно было, как тяжко собрались морщины к переносью…

— Наташа… Если бы я этого не сделал… Через восемь — десять лет тысячи, десятки тысяч таких вот мальчишек и девчонок будут погибать от этой «дури»…

Понимаешь? Не болеть, а именно погибать! Дети тех самых людей, которым я давал присягу защищать их! Нельзя было по-другому, Наташка, нельзя, ты же умница, ты же понимаешь…

— Я понимаю… — едва слышно произнесла женщина.

— И не бойся: я подстраховался. Они не посмеют никого тронуть.

— Да? Тогда почему же мы скрылись из Москвы? Ведь мы же сбежали, ведь так?

— Да. Просто… Они могут использовать вас, тебя и Альку, как средство давления на меня.

— Нас что, могут похитить?

— Могли бы.

— Играешь с сослагательным? А мне знаешь как страшно?!

— Не бойся. Совсем скоро можно будет исчезнуть так, что никто и никогда не сможет найти ни тебя, ни Альку. А я доведу дело до конца.

Женщина села на кровать, опустила голову на ладони:

— Я тебе верю, Егоров. А что мне остается? Только… Только, пожалуйста, пожалуйста, останься живым… И для меня, и для Альки… Мы же так тебя любим, и без тебя… Ты обещаешь?

— Обещаю.

Глава 43

19 августа 1991 года, 8 часов 38 минут

— Ну что, Крас, мочить скоро будем? — спросил вышедшего из фургончика Краснова командир «эксов», здоровенный парнище по кличке Каин.

— А что, невтерпеж?

— Да не так чтобы… — Каин прищурился, взгляд его показался Красу странным.

Нет, Каин ходил «под дозой» практически всегда, и не это его обеспокоило. Теперь в нем была какая-то новая странность: словно у психически больного человека объявилась во взгляде не обычная, присущая шизофреникам хитрость, но ум.

— Будем ждать приказа.

— Погоди, Крас. Давай хоть прикинем…

— В смысле?

— Да в прямом. Как я понимаю, по Москве непонятка творится, а тут — воинская часть в пятнадцати кэмэ.

— Ну не в километре же. К тому же — простая пехота. Солдаты спят, службу тянут.

Что тебя беспокоит?

— Да ничего меня давно не беспокоит. Очень давно. А вот только… Пехота она, конечно, простая, а из лесов этих только по двум дорогам уйти можно или тем же лесом, малыми группами. Надо бы переболтать, как и что… Своя ж территория, тут могут и стопорнуть, а у нас ни ксив, ни подорожных, чтобы по уму… А ну как здешний ретивец приказ какой отдаст? То ли солдатикам, то ли ментам… Не, мы их, конечно, замолотим, а только Никита свет Григорьевич за такую общевойсковую активность по головке никого не погладит, если мочилово разведем. Вполне запросто спишет к едрене маме да других наберет.

Каин был прав. Но согласиться с его доводами… Крас ответил авторитетно:

— Все продумано. По поступлении приказа убираем из «тишаков» всю семейку, потом аккуратно извлекаем пули, подпаливаем домишко и — гори оно синим пламенем.

— Из пистолетов?

— Нет. Из винтовок.

— Грамотно. Может, и пастуха подпалим? За компанию? — произнес Каин нервозно, с нажимом, но Крас этого не заметил или просто не счел нужным замечать.

— Ни к чему. Помер с перепою мужик — все достоверно.

— Понятно. Долго сидеть еще?

— Я же сказал, пока не поступит приказ.

— От Никиты Григорьевича?

— Это твоего ума дело?

— Вообще-то нет, а только… Этот… Вроде из наших. Я его по Афгану помню. — Боевик помолчал, добавил:

— Мы с ним «духов» бок о бок в караванах херачили.

Недолго, месячишко всего, но по тем временам достаточно. Стоящий парняга. — Каин молча уставился в лицо Красу безразличными серыми глазами, словно перед ним был не человек, а так, пустышка, недоразумение. Впрочем. так Каин смотрел на всех.

Похоже, жизнь эта основательно тяготила его или просто давно перестала интересовать — слишком быстро и легко на его памяти люди переходили в мир иной, так и не познав ничего путного и даже не уяснив, стоило ли жить вообще… — А тебя, Крас, я там не помню, — добавил он.

— Барс — давно не из наших. Очень давно.

— Ссучился?

— Да. Может все сыпануть. С потрохами.

— Что ссучился — это плохо, это нельзя. А может, бабу оставим? И девчонку — ее-то совсем не в тему…

— Каин. ты с каких пор таким сердобольным стал? Или баб никогда не мочил? А под Гератом? А ту девку, что ты в сарайчике оттрахал, а потом застрелил, помнишь?

Она в аккурат по возрасту чуть старше этой будет.

— Хм… — Каин усмехнулся криво, глаза его стали совсем пустыми, Крас еще успел подумать, что тот наверняка дозу принял немалую, ну да все они подсаженные ребятки… Но от этой мысли легче не стало, наоборот. Красу сделалось совсем не по себе: Каин пристально, в упор разглядывал «отца командира», и этот взгляд не обещал ничего хорошего, вернее даже… Вернее, Крас помнил этот взгляд там, под Гератом, во время карательной акции Каин смотрел так на пленных «духов»…

Самое противное было в том, что Крас не чувствовал в себе сил противостоять, хотя физически был не намного слабее: то ли взгляд убийцы действовал действительно гипнотически, то ли… То ли не было вообще никакого взгляда, а был блеск пустых, как латунные пуговицы, серых роговиц, и на него. Краса, смотрел вовсе не человек, а смерть, которая, как известно, ходит в любом обличье… Он чувствовал даже не страх — холодный, леденящий ужас, когда ты не можешь противиться не просто чему-то смертельно опасному, но абсолютно неотвратимому, как сползающий на тебя по склону многотонный пласт льда…

Наконец боевик разлепил губы:

— А ты меня, Крас, хорошим манерам не учи, понял, гнида? В Афгане с той стороны людей не было, звери они все, и я насмотрелся там поболе твоего… А со зверьми только зверем выжить можно. А что до девки той… Так что с ней делать было…

Жалеть? Не я, так какой местный сучок затрахал бы, благо девка бесхозной осталась… А после меня так и подавно… И не подумай, я ни перед тобой, ни перед кем отчета не держу, только перед Никитой: он меня из-под трибунала вытащил… Ты думаешь, мне того сраного трибунала было страшно? Просто очень не хотелось подыхать там и гнить потом в той поганой земле… Никита — человек, а ты — гнида. Связывайся, хочу его приказ услышать, не твой!

— А если услышишь, тогда…

— Заткнись! — Одним движением Каин сгреб далеко не маленького начальника за грудки, причем захватил за ворот не блажно, профессионально: Крас поплыл от удушающего приема, дернул руками вверх, но хватка сразу стала плотнее, жестче…

Боевик отпустил Григория неожиданно; тот выдохнул дважды, восстановил кровообращение, ясность в голове…

— А теперь можешь меня застрелить, — довольно равнодушно бросил Каин. Добавил:

— Если хочешь, чтобы все было путем, звони Киту. Только он отдает приказы.

— Но ведь ты от него получил приказ исполнять мои…

— Считай, я усомнился… Когда речь идет о зачистке Барса, тем более со всем выводком… — Взгляд Каина стал почти нормальным, но глаза оставались абсолютно равнодушными, словно он давно уже покинул и этот мир, и эту землю. Развернулся и пошел прочь.

Крас переборол искушение… А оно было велико: выстрелить из «тишака» этому дебилу в спину. Но, во-первых, это сорвет операцию, «эксы» подчиняются только Каину или Глоку, его заму, ну а во-вторых… Крас был вовсе не уверен, что успеет выстрелить быстрее… Медленно, безучастно удаляющийся боевик обладал, кроме молниеносной реакции, еще и отменным чутьем… И еще… Еще ему подумалось, что такая группа в твоем личном, беспрекословном подчинении куда опаснее и результативнее при решении любого вопроса, особенно щекотливого, чем профессионалы, связанные понятиями долга и буквой закона.

Крас потер шею. Еще раз глубоко вздохнул. Псих. Бультерьер. А вот кто не псих, так это Мазин. Эти «управляемые снаряды» он сумел завязать на себя лично, и теперь, что бы ни произошло, как любит писать «Правда», в стране и в мире, эти ребятки останутся его, только его людьми.

Крас зашел в фургончик, не торопясь выкурил сигарету и набрал личный код Никиты Григорьевича. Без Мазина пока не обойтись. Пока? Мысль интересная, очень интересная… И — перспективная.

19 августа 1991года, 8 часов 53 минуты «Не обещайте деве юной любови вечной на земле…» Эта песенная строчка пришла на ум сама собой. Никита Григорьевич усмехнулся: да, этот Барс никогда бы и не вырос в хищника — в заднице булькает столько задорного пионерского детства, что… Непонятно вообще, как он попал в систему. Хотя… Система тем и хороша, что могла использовать любых и всяких людей, обладающих самыми разными талантами, равно как и индивидов с полным отсутствием таковых. Да, именно так: вовсе не обязательно обладать какими-то талантами, нужно их эксплуатировать, использовать, подчинять. И — наслаждаться всем, что может дать власть.

Система… Проходят десятилетия, века, тысячелетия, система остается неизменной: воины и рабы. Любая иерархия постепенно вырождается, происходят восстания, революции, перевороты… Приходят новые хищники, новые воины, чтобы питаться трудом и кровью новых рабов. А у раба только одна мечта: самому стать господином. Истина. Все остальное словеса. Так было и так будет. Всегда.

То, что происходит сейчас в Москве, — просто инсценировка. Все, кто возглавил ГКЧП, вовсе не хищники, они функционеры; две перетасовки колоды, в тридцать седьмом и пятьдесят третьем, совсем не задели нынешних «вожденков»; они не готовы ради власти ставить на карту жизнь, значит, их заменят другие.

Разворотливые, бесстрашные, жестокие. Именно они качнут систему, но она останется прежней: воины и рабы.

Мазин для себя уже все решил. Наступивший момент очень благоприятен для карьерного взлета: нужно просто встать на сторону этого несуразно большого российского президента. Но… Мазину надоело не только служить, но и поддерживать иллюзию службы.

Войны стали другие. Как и воины. Нет, крови еще будет достаточно, но воевать будут тоже рабы. Хозяева в белых воротничках и прекрасно сшитых костюмах при любых встрясках будут сидеть в роскошных кондиционированных кабинетах и играть в цифры. Складывать и вычитать. Складывать и вычитать. Складывать и вычитать.

Рубли, доллары, марки, йены, фунты… Жизни.

Ему, Никите Григорьевичу Мазину, надоело быть ведущим режиссером. Пора становиться продюсером. А музыку заказывает только тот, кто платит.

Прозвучал зуммер аппарата спецовки. Мазин снял трубку.

— Крас вызывает Гаспара, прием.

— Гаспар слушает Краса.

— У меня возникла проблема с «эксом» — первым.

— Проблема? .

— Конфликт.

— В чем?

— Он узнал Барса. Ведет себя неуравновешенно. Желает получить ваш, и только ваш приказ на вариант устранения.

— Вы уверены, что только это?

— Да.

— Он управляем?

— Д-да.

— Вы уверены? Наступила секундная пауза.

— Крас, вы понимаете, что означает эта акция? После всего, что наговорил этот горный котик?